Из тысячи всегда узнает тебя

«Тишина не успокаивает.

Она просто оставляет тебя наедине с тем, от чего ты бежишь.»

      — цитата, найденная среди едва уцелевших страниц.      

*****

      Далия кусает.             Резко — точно, подобно хищнику, которому не в первой терзать чужое мясо зубами.             Зубы впиваются в ладонь — до боли, до крови, до того самого предела, когда терпеть становится невозможно. Он дёргается, резко отдёргивает руку; ругательство срывается глухо и зло.             Она тут же выпрямляется, отталкиваясь плечом от шкафчиков, вытирает губы тыльной стороной ладони, будто ничего особенного не произошло, и лишь морщится. Возможно, от эмоций. Возможно — от вкуса чужой крови.             — Больше так не делай, — чеканит она спокойно. Не просьба — предупреждение. — Никогда.             Рана пульсирует, заставляя сжать её натиском пальцев другой руки. Крови немного — не критично, и всё же неприятно. Она мало-помалу стекает меж фаланг с мерзким, знакомым звуком, встречаясь с полом.             В голове шум не отступает — лишь усиливается, стоит взглянуть на девушку, что, скрестив руки на груди, ровняется с ним, смотря снизу вверх.             Как пластинка:             Бей. Беги. Умри.             И кажется, будто она специально игнорирует его шаткое состояние, остаётся стоять на месте.             — Я не собираюсь причинять тебе вред, — продолжает она тем же будничным тоном, словно объясняет очевидное. — И не собираюсь выуживать подробности ради интереса. По правде говоря, мне абсолютно безразличен ты.             Короткая пауза.             — Мне просто нужно знать, втянешь ли ты в кого-то весь фарс, что тянется за тобой уже не первый год, как я полагаю. И от которого наверняка погибла и твоя мать.            

*****

      Дождь начался слишком внезапно и резко, никого не предупреждая и ни перед кем не оправдываясь. Просто капли забарабанили маршем по крыше, по балконам, по асфальту так, что привычный фон мотеля изменился в ту же секунду.             А вместе с ним и свет моргнул — погас, будто его и никогда не было. За стенкой кто-то выругался и начал возмущаться; что-что, а стены тут были достаточно тонки.             Элеоноры рядом не было. Вышла, не оправдываясь перед сыном, но он знал — вряд ли надолго. Она никогда не оставляла его одного по-настоящему, просто давала пространству немного остыть.             Сидеть в номере оказалось невыносимо.             Накинув худи и расправив рукава, он вышел, тут же свернув у лестницы и спускаясь вниз.             Определённому направлению он не следовал — давно стало ясно, что в отеле достаточно безопасно, чтобы не думать о каждом шаге и вдохе. Да и изучено всё было наперёд: в случае чего могли и с закрытыми глазами сбежать к машине.             Как и ожидалось, холл был освещён тусклым аварийным светом. Тени вытянулись, казались уже не столь безобидными. Дождь за окном шумел так, что окна слегка дрожали.             Но что больше зацепило его внимание — так это клюшка.             Брошенная по-детски небрежно на полу у стены, рядом со стойкой администратора.             Крис остановился.             Она выглядела неуместно — слишком яркая для этого места, слишком красивая и манящая, так и влекущая задержать её в руках на секунду дольше.             Крис воровато огляделся, автоматически отметил пустые кресла, закрытую дверь подсобки и тишину, разбавляемую мелодией погоды.             Вывод напрашивался сам: кто-то забыл.             Он преодолел расстояние тремя слишком неуверенными шагами, поднял клюшку, взвесил в руке и чуть взмахнул. Тяжёлая — но явно не та, что у голкиперов. И всё же предназначенная для игры в экси. Скорее вариант для подростка, чем для полноценно взрослого спортсмена; да и по росту она ему была впритык.             Он сжал её сильнее. Захотелось вновь — как тогда — поиграть в экси. Хоть воспоминания и были размыты, но казалось, что раньше всё давалось легче.             Как раз когда он собирался вернуть вещицу на место, сзади послышались шаги.             Знакомое лицо появилось со стороны лестницы — безразлично, без спешки, даже слегка сонно, будто отключение света её никак не задевало.             Взгляд сначала врезался в Криса, а уже после — в клюшку в его руках. Лицо сгладилось, и она выдохнула, прикрывая ладонью зевок:             — А. Это моя.             Он рассеянно хлопнул ресницами.             — Твоя? — зачем-то переспросил, словно не услышал.             Она кивнула и подошла ближе. Руку сразу не протянула — сначала оглядела клюшку, чтобы окончательно убедиться, что это именно она.             — Моя, — подтвердила, склонив голову набок. Забрать не спешила — так же, как и Крис не спешил возвращать. — Я её оставила. Хотела подтянуть сетку, но вырубили свет, и пришлось бросить.             Только после этого Крис протянул ей клюшку, и их пальцы вновь соприкоснулись — едва-ли, но он снова ощутил сухость кожи, перемешанную с теплом.             Она перехватила клюшку уверенно, одним движением, будто та весила не больше зонта. Закинула на плечо, придерживая у основания, и на секунду замерла рядом — слишком близко, чтобы это было случайно, и слишком спокойно, чтобы выглядеть вызовом.             Крис отвёл взгляд первым.             Почему-то стало неловко — не из-за близости, не из-за её взгляда, а из-за самого себя. Из-за того, как легко она влезла в его пространство и как быстро он это допустил.             — Ты… — он замялся, будто слово застряло между зубов. — Ты играешь?             Вопрос вырвался сам. Глупый. Очевидный. Но почему-то важный.             — Играю, — ответила Далия сразу, без паузы. — Меня туда запихнули. Школе важна статистика.             Сказано было так, словно речь шла не о спорте, не о выборе — а о комнате без окон, куда однажды закрыли дверь и забыли дать ключ.             Она чуть поправила клюшку на плече, перекладывая вес, и добавила между делом:             — Не то чтобы у меня спрашивали согласие.             Крис нахмурился. Не резко — почти незаметно. Это чувство поднялось где-то под рёбрами, тягучее и неприятное.             — И… — он замялся, подбирая формулировку. — Совсем не нравится?             Далия пожала плечами и с прямолинейной честностью выдала:             — Ни холодно, ни горячо. Запихни меня в волейбол или баскетбол — вряд ли бы сильно протестовала. Больше мороки. А создавать окружающим неприятности не хотелось.             Слова ударили не туда. Под дых. Так, чтобы захотелось стиснуть зубы и отвернуться.             Он ожидал чего угодно: злости, страсти, ненависти, одержимости — хоть чего-то.             Экси для него было всем. Якорем. Воздухом. Единственным, что не врало и не меняло имени.             А она говорила об этом так, будто обсуждала погоду.             — Странно, — вырвалось у него тише, чем он хотел.             — Что именно? — уточнила она без интереса, скорее фиксируя факт.             Он пожал плечами, уставившись в тень под лестницей.             Странно, что можно играть и не гореть.       Странно, что можно держать в руках то, за что он бы отдал всё, и не считать это важным.       Странно, что у кого-то это есть — просто так.       — Ничего, — коротко отозвался он.             Молчание повисло между ними. Не неловкое — плотное. Дождь за окнами не стихал, аварийный свет продолжал моргать, и отель будто сжимался вокруг, оставляя только этот клочок пространства.             Далия посмотрела на него искоса.             — Тебе интересен экси, — констатировала она. — Чего ж тогда не запишешься в команду своей школы? Или секции нет? Странно… экси сейчас набирает популярность.             Вопрос прозвучал почти лениво. Но Крису показалось, будто его ткнули пальцем в открытую рану и провернули.             Он усмехнулся — криво, неуверенно. Рефлекс. Защитная мимика, отработанная годами.             — Не моё, — соврал легко. — Я так… смотрю иногда.             Ложь легла на язык привычно. Слишком привычно.             Проще сказать «не моё», чем признаться, что его жизнь не предусматривает таких слов, как «хочу».             Хочу — это роскошь.        Как имя, которое можно не менять.       Как дом, где не нужно считать выходы.       Как игра, в которой можно проиграть — и остаться. Он всегда жил с одной перспективой: выжить. Не победить. Не дойти до финала. Просто — не умереть.       Далия смотрела на него несколько секунд. Молча. Оценивающе. Потом фыркнула и запутала пальцы в волосах на затылке, будто переваривая услышанное.             — Ага, — протянула она с откровенным скепсисом. — «Смотрю иногда». С таким лицом обычно говорят «я вообще не плачу», вытирая глаза рукавом и при этом захлёбываясь в соплях.             Она прищурилась.             — Ты клюшку держал так, будто знаешь, что делаешь. Не идеально, — тут же добавила, — но и не как человек, который просто «смотрит».             Крис отвёл взгляд.             Прокололся. В очередной раз. Неприятно, но не критично.             — Не делай вид, что тебе всё равно, — продолжила она, уже с откровенным стёбом. — Это плохо получается. И выглядит глупо. Особенно со стороны.             Пальцы в кармане худи дрогнули — он сжал их сильнее, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Не на неё. На себя.             — Ты не понимаешь, — выдавил он тише, чем хотел. — Не всем можно. Иногда обстоятельства не позволяют…             Насмешка исчезла мгновенно, уступая месту вниманию. Она окинула его взглядом сверху вниз и уточнила:             — Проблемы со здоровьем?             — Можно и так сказать… — замялся он, поджимая губы.             Далия резко выдохнула, будто разговор начал её утомлять.             — «Обстоятельства», — повторила она, перекатывая слово во рту. — Универсально. Можно ничего не делать и выглядеть при этом трагично.             Крис дёрнул плечом.             — Ты не понимаешь.             — Да, — кивнула она слишком быстро. — И не хочу.             Взгляд стал жёстким.             — Выбор есть всегда. Просто иногда он тебе не нравится.             Она стукнула клюшкой о пол — один раз, глухо.             — Ты не идёшь не потому, что не можешь. А потому что если пойдёшь — придётся признать, что тебе это важно. А если важно — может стать больно.             — Ты сейчас говоришь так, будто всё просто.             — Ничего не просто, — огрызнулась она. — Просто ты врёшь. Себе. Мне — за компанию.             Пауза.             — Либо признай, что тебе страшно, и попробуй. Либо выбери безопасность и перестань делать из этого трагедию.             Она развернулась к лестнице и, уже уходя, бросила:             — И да. Врать у тебя всё равно получается хреново. Так что хотя бы себе не ври.             Её шаги быстро затерялись.             Остался только дождь.             И липкая мысль:             Она не была доброй. И не была правой во всём.             Но это почему-то злило сильнее, чем обычный шум.