ИМАГО

Сознание возвращалось к ней медленно, как мутная вода после шторма. Первым пришло ощущение - не боль, а всеобъемлющая, глубокая ломота, будто тело вывернули наизнанку, побили, а потом кое-как собрали обратно. Потом запах - чужая постель, дорогие духи, приторная сладость и под ней едкий, металлический оттенок чего-то знакомого и отвратительного. Потом слух - тишина. Глухая, звенящая, пугающая тишина. Авра открыла глаза. Потолок с лепниной плыл в нечетких очертаниях. Щеки были липкими от высохших слез, веки опухшие, тяжелые. Она попыталась сглотнуть, и горло ответило резкой, рвущей болью. Хрип. Кажется, она кричала. Обрывки памяти - сдавленные звуки, собственный голос, рвущийся в клочья. Но это не имело значения. Никто не пришел. Никто не услышал. В этой роскошной, звуконепроницаемой коробке она была так же одинока, как в могиле. Тишину разорвал спокойный, деловой женский голос. Он звучал так близко, что Авра вздрогнула, инстинктивно попытавшись сжаться, но тело не слушалось, отвечая новой волной ломоты. — Пей. Маленькими глотками. Над ней склонилась Ирен. В ее руке был хрустальный стакан с водой. В другой - белая, мягкая салфетка. Ирен аккуратно, без лишней нежности, промокла ей щеки, смывая следы слез и туши. Ее лицо было привычной каменной маской, но в уголках глаз и губ застыла усталая складка профессионального разочарования. Со стороны Ирен картина выглядела печально знакомой. Новенькая после «инициации». Шок. Слезы. Ощущение краха. Она видела это десятки раз. Часть процесса. Но, бросив беглый, оценивающий взгляд на скрюченную на боку фигурку, на пустой, уставший в потолок взгляд, Ирен мысленно чертыхнулась. Борис, кажется, в этот раз перестарался. Обычно он был... методичнее. Оставлял хоть какую-то видимость целостности, чтобы подопечная могла дальше работать. Здесь же лежало что-то сломанное. Ее взгляд скользнул по голому, испещренному легкими синяками от грубых пальцев телу, задержался на простыне. Рядом с бедром девочки темнело пятно. Небольшое, уже подсохшее, ржаво-коричневого цвета. Комок непрошеной, давно забытой горечи подкатил к горлу. Ирен не была сентиментальна. Она сама прошла через подобное в юности, на первой ступени этой пищевой цепи. Это был способ утвердить власть, сломать волю. Процесс. Но эта девочка... она была совсем малышкой. Хрупкой, с острыми ключицами и тонкими запястьями, которые сейчас беспомощно лежали на белом шелке. В «Эстелле» еще оставалось что-то от ребенка, что Борис безжалостно и окончательно раздавил. И теперь это кончено. Разорвано. Не только невинность. Разорвана та самая внутренняя пружина, тот «огонь», который Ирен с таким интересом отмечала. Теперь в глазах была только пустота и тихий, бездонный ужас. Ирен вздохнула, поставив стакан на тумбочку. Ее пальцы разжали карман строгого пиджака, доставая маленькую, неприметную упаковку. Таблетка экстренной контрацепции. По внешнему виду девочки, по степени шока, было ясно - уговорить не выйдет. Придется действовать насильно. Это тоже было частью процедуры. Предотвращение нежелательных последствий для бизнеса. — Тебе нужно принять лекарство, — голос Ирен был ровным, не терпящим возражений. Она наклонилась ближе, одной рукой фиксируя голову Авры, другой поднося маленькую белую таблетку к ее губам. — Это обязательно. Пойми. Иначе будет только хуже. Авра слабо мотала головой, губы плотно сжались. Инстинкт самосохранения, даже в таком полуразрушенном состоянии, протестовал против нового вторжения, против необходимости глотать что-то еще от чужих людей. Но Ирен была сильнее и безжалостно практична. Ее пальцы надавили на челюсть, заставив рот приоткрыться. Таблетка упала на язык, а следом - поднесен стакан. — Глотай, — прозвучал приказ, и Авре, захлебываясь и давясь, пришлось повиноваться, делая маленький, мучительный глоток воды, чтобы протолкнуть внутрь новое доказательство своего поражения. Ирен выпрямилась, наблюдая, как девочка снова закрывает глаза, отвернувшись к стене, в попытке снова исчезнуть. Работа на сегодня была сделана. «Алмаз» был огранен самым грубым и жестоким способом. Теперь оставалось наблюдать, удастся ли из осколков собрать что-то, что еще можно будет выгодно продать. Но глядя на эту сломанную фигурку, Ирен впервые за долгое время усомнилась в рентабельности вложений. Борис, возможно, убил гусыню, что могла бы нести золотые яйца, удовлетворив свою сиюминутную, хищную прихоть. Авра лежала, свернувшись в дрожащий комок на холодной шелковой простыне, пытаясь занять как можно меньше места в этом враждебном пространстве. Каждый вдох отзывался ломотой в ребрах, каждый неуверенный поворот головы напоминал о глубокой, скрытой травме. Она пыталась втянуться в себя, стать невидимой, раствориться в складках белья. Вода, которую заставила выпить Ирен, смочила пересохшее, рваное изнутри горло, принеся мимолетное, обманчивое облегчение. С трудом разлепив губы, Авра подняла взгляд и глянула куда-то сквозь Ирен. — Он… — слово вырвалось хриплым, сломанным шепотом. Больше она не могла ничего сказать. Имя, вопрос, обвинение - все застряло комом в горле, пропитанном слезами и криком. — Борис ушел. По делам. — Голос Ирен прозвучал как удар гильотины, отсекая всякие иллюзии. Сухо, без интонации. Как будто сообщала о погоде или смене графика уборки. В ее тоне сквозила непреложная истина: его присутствие или отсутствие - единственные координаты, которые имели значение в этой вселенной. — Ты сегодня отдыхаешь. Выходной. Она сделала небольшую, едва уловимую паузу, доставая из кармана блокнот, будто сверяясь с расписанием. — Потом… потом вернешься к репетициям. К работе. Слова звучали чудовищно, нелепо. «К работе». Как будто вчерашнее было просто неудачным корпоративом, после которого полагался отгул. Как будто это был просто неприятный, но обязательный ритуал, вроде прививки. Больно, но необходимо. — Я хочу… уйти, — прошептала Авра, и в ее голосе не было надежды, только констатация желания, которое, как она уже знала, здесь не будет услышано. Ирен вздохнула. Короткий, резкий звук, полный профессионального раздражения перед очередной непонятливой единицей персонала. — Ты никуда не уйдешь, Эстелла. — Псевдоним прозвучал как тюремный номер. — У тебя долг. А теперь… теперь у тебя есть и работа здесь. Настоящая работа. Она наклонилась чуть ближе, и ее слова упали, как тяжелые, холодные капли: — Ты прошла инициацию. Теперь ты часть системы. «Инициация». Красивое, почти сакральное слово для того, чтобы назвать изнасилование. «Часть системы». Не человек, не танцовщица, а винтик. Сломанный, но встроенный в механизм. Ирен снова выпрямилась, ее руки автоматически поправили безупречную складку на безупречном платье. Движение было отточенным, бесчувственным. — Отдыхай. Прими душ. Одежда для тебя уже приготовлена в гардеробной. Она назвала время - 18:00 - и цель: «обсудить дальнейшее расписание и… новые обязанности». Фраза повисла в воздухе, оставляя место для леденящего воображение домысла. Какие еще обязанности могли быть после этого? Ирен повернулась к двери, ее каблуки мягко стукнули по паркету. Но на пороге она замерла, не оборачиваясь. — И, Аврора… — она использовала настоящее имя. От этого стало так холодно, будто с нее сорвали последний лоскуток защиты, обнажив перед системой самое сокровенное. — Постарайся принять это как данность. Борис проявил к тебе интерес. Это и проклятие, и привилегия. Чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет. Сопротивление только причиняет боль. И тут голос Ирен стал тише, но от этого не менее отчетливым, как лезвие бритвы: — Ни тебе… ни тем, кого ты, возможно, еще хочешь защитить. Угроза не требовала расшифровки. Она висела в стерильном воздухе комнаты, ясная и законченная. Сэм. Чед. Фред. Их имена, их лица вспыхнули в сознании Авры. Ее слабость, ее зависимость, ее личность, растоптанная здесь, на этой кровати, теперь была оружием, приставленным к их вискам. Она стала заложницей, и цена ее неповиновения измерялась бы чужой кровью. Ирен позволила своим последним циничным словам осесть в тишине, прежде чем выйти. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Тишина снова сгустилась, теперь отягощенная новым, окончательным знанием.Знанием о том, что побег невозможен. Что ее тело, ее жизнь, судьбы тех немногих, кто был ей дорог, - все это теперь являлось частью «системы». Авра лежала неподвижно, глядя на стакан с водой. Ее тело болело, душа была разорвана в клочья. Крик, который никто не услышал, теперь застрял где-то глубоко внутри, превратившись в ледяной, немой комок безысходности.

Мысль о движении казалась такой же невыполнимой, как полет. Но оставаться здесь, в этой постели, пропитанной запахом насилия и ее собственного страха, было невыносимо. Авра медленно, с тихим стоном, начала разворачивать свое скрюченное тело. Каждый мускул протестовал, кости ныли. Она села на край, поставив босые ноги на холодный паркет. Ноги подкосились, задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, как у новорожденного олененка. И тогда, сквозь общую ломоту, прорвалось другое, более локальное, более стыдное ощущение. Тупая, ноющая и саднящая боль там, внизу. Она пульсировала в такт ударам сердца, напоминая о случившемся с настойчивостью неумолимого факта. Она резко отвела взгляд от своих бледных бедер, не смея опустить его ниже. Не смея увидеть то, что, как она знала, могло быть там: синяки, следы, физические доказательства насилия. Ее взгляд уперся в стену, пытаясь найти спасение в нейтральном узоре обоев. И тут ее пронзила новая, леденящая мысль. Почему она голая? Смутное воспоминание: черное платье-футляр, переодевание в гардеробной... Оно было на ней, когда началось... то первое, что она помнила. А потом... пустота. Провал. Его вес, его движения, а потом - ничего. Значит ли это, что он продолжал... использовать ее даже после того, как сознание, не выдержав, отключилось, даровав временное убежище в небытии? Эта мысль была кошмарной. Это означало, что ее тело было полностью беззащитно, отдано на поругание, пока хозяйки не было дома (хотя можно было ее назвать хозяйкой после такого?). Беспамятство мучило не провалом, а ощущением полной, абсолютной незащищенности. Она была вещью, с которой можно было делать что угодно, даже когда в ней не оставалось сознания, чтобы сопротивляться. Собрав всю волю, она заставила себя встать. Ноги едва держали. Пол уплывал из-под нее. Она сделала шаг, потом другой, держась за резные спинки стульев, за край тяжелого комода. Каждый шаг отдавался ноющей болью внизу живота и заставляла стиснуть зубы. В памяти всплывали обрывки, как острые осколки: металлический звук ремня, запах хмельного дыхания над ухом, ее собственный хриплый вскрик, который, казалось, рвал связки. И она шла сквозь эти обломки ночи к единственной цели - двери в ванную. Наконец, она добралась. Холодная ручка, кафель. Она включила воду, не глядя на себя в зеркало, не смея встретиться с отражением той, кем она стала. Шагнула под поток. Горячая вода обожгла кожу, но это было хорошо. Хоть что-то почувствовать, кроме той внутренней грязи. И тут она невольно взглянула вниз. Вода, стекающая по ее бедрам, была прозрачной, но дальше вниз... на внутренней стороне бедер она увидела бледные, желтовато-синие следы от пальцев. Отпечатки чужой силы, вдавленные в ее плоть. Ее взгляд, против воли, скользнул ниже, и она увидела, как вода смывает с ее кожи тонкие, розоватые разводы с чем-то белым и вязким. Сначала она не поняла. Потом осознание ударило, как током. Это вытекало оно. Остатки его насилия, его сущности, смешанные с ее собственной травмированной плотью. Ощущение было не просто физическим. Это было ощущение глубочайшего осквернения, которое продолжалось даже сейчас, под казалось бы очищающим водопадом. Ее тело предательски избавлялось от следов кошмара, и этот процесс был таким же унизительным, как и само насилие. Ноги окончательно подкосились. Не в силах больше стоять, Авра медленно опустилась на корточки прямо под душ. Горячая вода лилась на ее согнутую спину, стекая по волосам, смешиваясь с тем, что наконец вырвалось наружу. Сначала это были тихие, сдавленные всхлипы, судорожные подергивания плеч. Потом дамба прорвалась. Глухой, раздирающий вой вырвался из ее груди, заглушая шум воды. Она рыдала, судорожно обхватив себя за колени, трясясь всем телом, в то время как вода смывала с нее грязь, слезы и доказательства того, что с ней сделали, но не могла смыть ощущение, что она сама теперь навсегда стала частью этой грязи. Она сидела там, сжавшись в комок беспомощного отчаяния, пока горячий поток пытался, и не мог, отмыть ее. Она плакала за ту девочку, которой была вчера. За иллюзию контроля, которую она так яростно защищала. За Сэма и Чеда, которых она так обидела своим побегом и которые теперь не могли ее спасти. За Фреда, с его усталой добротой, которая теперь казалась таким далеким, недостижимым раем. Она плакала от боли, от грязи, от осознания, что это только начало. Что Ирен права. Это теперь ее реальность. И слезы ничего не изменят. Она сидела так, может, минуты, может, вечность, пока вода не начала остывать, а рыдания не сменились тихими, прерывистыми всхлипываниями и пустой, ледяной дрожью. Слезы кончились. Осталась только пустота и жгучее, незаживающее чувство потери - невинности, безопасности, самой себя. Она медленно поднялась, выключила воду. В зеркале перед ней было бледное, опустошенное лицо незнакомки с мертвыми глазами. Эстеллы. Имя-маска теперь приросло к лицу, стало единственно возможным отражением. Она вытерлась грубым полотенцем, не глядя на синяки. Надела чистую, приготовленную для нее одежду - еще одно короткое, безликое платье. Каждое движение - шаг, взмах руки, застегивание бретелек - было лишено намерения, чистым мышечным воспоминанием. Когда она вышла из ванной, от той Авры, что зашла туда, не осталось и следа. Осталась оболочка, которая теперь должна была научиться существовать в новом мире. Мире, где твоя воля ничего не значила, а твое тело было чужой собственностью. И первый урок этого мира - урок, преподанный языком боли, стыда и абсолютной власти - был выжжен в ее памяти, в ее плоти и в ее мертвом взгляде.