ИМАГО

Гардеробная Бориса вместо простой комнатки с вешалками оказалась просторным, стилизованным под кабинет-люкс номером апартаментов. Мягкий ковер, низкое световое оформление, массивный стол из темного дерева, две двери, ведущие, судя по всему, в мастер-спальню и ванную комнату с душем. И да, один из углов был отведен под гардеробную - открытые стеллажи с одеждой, в основном женской, разного размера и степени откровенности. — Выбери что-нибудь, что понравится, — небрежно махнул рукой Борис, опускаясь в кожаное кресло за столом. — Только не слишком скромное. Ты же теперь часть шоу. Авра, чувствуя себя настолько не в своей тарелке, что казалось, кожа зудела, быстро выбрала комплект - короткое черное платье-футляр с глубоким вырезом на спине. Оно было откровеннее, чем ее предыдущий наряд, но не таким вызывающим, как некоторые другие вещи на полках. Она видела подобное на девушках из «особой зоны». Переодевшись в ванной, она вышла, стараясь не сутулиться, не прикрываться руками. Борис наблюдал за ней оценивающим, но спокойным взглядом, как коллекционер, разглядывающий новое приобретение. — Отлично. Хорошо сидит. Теперь садись, расслабься. Ты заслужила передышку. Он указал на кресло напротив. Авра несмело опустилась на край. Быть здесь, в таком виде, рядом с Борисом, который был и ее бывшим, и, по сути, текущим боссом, было невыносимо неловко. Но он вел себя на удивление расслабленно, разливая в два хрустальных бокала воду из графина со льдом и лимоном. — Перекусишь? — он пододвинул к ней тарелку с нарезанными фруктами, сыром и крекерами. — После выступления всегда хочется есть. Авра кивнула, ее желудок предательски заурчал. Но ее взгляд задержался на бокале с водой. — Вы же сами говорили… про напитки от незнакомцев, — она попыталась вывернуть это в шутливую нотку, но вышло неуверенно и глупо. Борис усмехнулся, широко и спокойно. — Но мы же с тобой знакомы, Авра. Да и я пью из того же графина. Смотри. — Он сделал большой глоток из своего бокала, демонстративно поставив его на стол. Авра неловко улыбнулась, стараясь превратить свою тревогу в неуклюжую шутку. — Да, глупость. Просто… нервничаю. Чтобы не показаться грубой, она взяла свой бокал и сделала маленький глоток. Вода была холодной, чистой, с легкой кислинкой лимона. Потом еще один. На удивление, она почувствовала, как что-то холодное и гладкое разливается внутри, слегка притупляя остроту страха. «Наверное, просто устала», — подумала она, с облегчением вздохнув и взяв ломтик яблока. Есть захотелось еще сильнее. Борис все это время молча наблюдал. Не двигаясь, почти не моргая. Как опытный хищник у водопоя, знающий, что добыча уже сделала первый, неосторожный глоток отравленной воды. Они действительно пили из одной бутыли. Да только за годы «практики» Борис давно выработал устойчивость к тому препарату, несколько капель которого он добавил в графин еще до ее прихода. Бесцветный, без вкуса и запаха, он медленно растворял волю, притуплял инстинкт самосохранения, делал жертву податливой и… сговорчивой. Он видел, как напряжение в ее плечах понемногу спадает, как взгляд становится чуть более расфокусированным, хотя она и пытается сохранять видимость контроля. Он предвкушал. Скоро она перестанет видеть в нем угрозу. Скоро она начнет доверять его мягкому, настойчивому голосу. А потом… потом он сможет оценить «товар» по-настоящему. Не только как танцовщицу, но и во всех других аспектах, которые так интересовали его особых клиентов. И после этого ее цена взлетела бы до небес. Или, если она окажется недостаточно… гибкой, он просто избавится от проблемы, как уже делал не раз. Но глядя на ее хрупкую фигурку, медленно жующую яблоко, он склонялся к первому варианту. В ней был потенциал. И он собирался выжать из него все, до последней капли. Пока она, ничего не подозревая, пила свою воду и думала, что самое страшное на сегодня уже позади.

***

Сознание возвращалось к Авре обрывками, как сигнал плохой связи. Она не помнила, как оказалась здесь. На кровати. Мягкой, слишком мягкой. В голове - густой, ватный туман. Она резко попыталась встать, но мир поплыл, и ее подхватили сильные руки. Борис. «Слишком резко, малышка. Ты выдохлась. Тебе нужно отдохнуть», — его голос звучал где-то над ухом, заботливо и убедительно. А ведь Фред предупреждал ее, что силы вернутся не скоро. Наверное, все-таки врач был прав. Удивительно. Теперь она лежала, как вялая рыба, выброшенная на берег. Глаза предательски слипались, мысли путались. Но глубоко внутри, под слоем химического спокойствия, тлел тревожный уголек. Уйти. Нужно уйти. Инстинкт кричал об опасности. Но тело было тяжелым, непослушным, а мысль о движении вызывала тошнотворную волну слабости. Все нормально, пыталась убедить себя ее затуманенный разум. Ты в безопасности. Он же позаботился. А он позаботился. Дверь открылась. Борис вошел. От него пахло дорогим коньяком и резким парфюмом, перебивающим перегар. Он присел на край кровати, его вес заставил матрас прогнуться. Его взгляд скользнул по ее лицу, по беспомощно раскинутому телу в новом, слишком откровенном платье. В его глазах было холодное, оценивающее удовлетворение. — Напрасно ты брата не слушалась, — тихо произнес он, снимая галстук и небрежно бросая его куда-то в сторону. — Была бы сейчас где-нибудь в своей комнатке, спала бы сладко. Первое прикосновение было почти невинным - тепло его ладони на ее коленке. Потом медленное, плавное движение вверх по бедру, скользя по тонкой ткани платья. Это было… странно. Не больно. Непривычно. Пугающе интимно. Авра нахмурилась, пытаясь собрать мысли в кучу. Во рту пересохло. Ее взгляд метнулся к тумбочке, где стоял тот самый графин с водой. Графин, из которого они пили. От этой мысли в груди сжалось что-то холодное. А потом стало хуже. Рука заскользила под подол платья, грубая ладонь против ее нежной, почти детской кожи. Авра резко выдохнула, инстинктивно пытаясь сжаться, отползти. Но другая его рука, сильная и неумолимая, легла на ее второе бедро, прижала, а потом согнуло ее ногу, открывая доступ. Первая рука продолжила свое исследование - настойчивое, методичное, лишенное всякой нежности. Сдавленный, почти насмешливый звук вырвался изо рта Бориса. — Вот как… — прошептал он, и в его голосе прозвучало откровенное, жадное удивление. — Совсем девочка. Нетронутый товар. — Его пальцы нашли то, что искали. — Тем слаще будет первая проба. Эти слова, как ледяной душ, обрушились на Авру. Дурман в голове треснул, спал, оставив после себя кристально ясный, ослепляющий ужас. Она поняла. Поняла все: воду, слабость, эту комнату, его взгляд. Сердце упало в пятки, отчаянно забившись в груди. Нет. Нет-нет-нет-нет. Сознание прояснилось, но тело, проклятое, предавшее ее тело, оставалось ватным, тяжелым, почти парализованным. Она отчаянно метнула взгляд к графину. Тяжелый хрусталь. Если бы только дотянуться… Но в этот момент его пальцы, горячие и твердые, грубо вторглись внутрь. Несдержанный, дикий вскрик вырвался из ее горла - чистый звук испуганного животного. Борис только усмехнулся в ответ, его дыхание стало более частым, более пошлым. Он придвинулся ближе, раздался резкий, металлический звук расстегивающегося ремня. Этот звук, щелчок и металлический скрежет, пронзил туман ужаса острее, чем крик. Это был звук окончательности. Звук того, что точка невозврата пройдена. Паника, до этого бушевавшая где-то на задворках сознания, взорвалась, затопив все. Мысли, которые секунду назад были ясными, превратились в хаотичный вихрь. Нужно двигаться! Бить! Кричать! Но ее тело, отравленное и преданное, было не ее союзником, а тяжелым, непослушным мешком плоти, пригвожденным к постели весом насильника. Каждая мышца отзывалась на команды мозга жалкой, слабой дрожью. Она попыталась оттолкнуть его, но ее руки лишь беспомощно скользнули по дорогой ткани его рубашки. А потом пришла новая волна ощущений. Его пальцы, настойчивые и чуждые, двигались внутри нее с методичной, отстраненной жестокостью. Это было не больно в привычном смысле. Это было хуже. Это было осквернением самой ее сути, превращением в объект, в вещь, которую исследуют перед использованием. Стыд, жгучий и всепоглощающий, смешался со страхом. Она резко выдохнула, и из горла вырвался не крик, а стон - низкий, полный отчаяния и самоотвращения. Собственный голос, признающий беспомощность, ударил по ней сильнее, чем Его прикосновения. Слезы хлынули ручьем, горячие и соленые, заливая щеки, впитываясь в шелковую наволочку. Она зажмурилась, пытаясь исчезнуть, сжаться в точку, но ее тело предательски продолжало существовать, фиксируя каждый отвратительный момент. Ее пальцы впились в простыни, судорожно сжимая ткань, как утопающий хватается за соломинку. Но грубая, тяжелая ладонь, лежащая пластом на ее бедре, была железной, неумолимой. Она не давала даже толики надежды на отступление, на сантиметр пространства. И вдруг - пустота. Пальцы отступили. На миг воцарилась обманчивая тишина, прерываемая лишь ее прерывистыми всхлипами и его тяжелым дыханием. Авра инстинктивно сделала судорожный, жалкий вдох, будто вынырнув. Передышка? Мысль пронеслась обманчивым лучом. Может, он передумал? Может, это конец? Но следующее мгновение разорвало ее на части. Новое давление было другим - тупым, тяжелым, неумолимым. Оно не исследовало, оно захватывало. И когда барьер плоти неожиданно для нее самой - ведь она не думала об этом, не ждала в таком ключе - подался с тихим, внутренним щелчком, мир взорвался белизной чистой, нефильтрованной боли. Это был не просто физический спазм. Это был крах. Крах всего, что она инстинктивно считала своим, неприкосновенным. Боль, острая и разрывающая, расползлась из самого центра ее существа, заполнив живот, ноги, сковывая грудь ледяными тисками. Она вскрикнула - коротко, высоко, как подстреленная птица. Но даже этот крик был тут же задавлен грузом навалившегося на нее тела, новым, чудовищным весом, который теперь не просто давил, а входил в нее, раздвигал, занимал место, где его не должно было быть никогда. Стыд стал физическим, обжигающим кислотой. Каждый толчок, каждый звук его удовлетворенного кряхтения, каждый запах его пота и алкоголя вбивал в сознание один и тот же факт: это происходит. С ней. И она ничего не может сделать. Лучше бы я послушалась брата. Мысль пронеслась, острая и ядовитая, как последняя издевка судьбы перед тем, как все окончательно погрузилось во тьму. Сэм. Его сердитое, обеспокоенное лицо. Его запреты, которые душили, но которые, она понимала сейчас с предельной, запоздалой ясностью, были щитом. Щитом от зла взрослого мира. Щитом от этого. Боль, стыд, отчаяние стали невыносимы. Сознание, не в силах вынести атаку на все фронты, начало отключаться. Авра зажмурилась изо всех сил, так что перед глазами вспыхнули разноцветные искры. Она сжала веки, вцепилась в эту темноту, как в единственное убежище. Не чувствовать. Не существовать. Пусть это происходит с кем-то другим, с пустым телом, но не со мной. Она попыталась уйти внутрь себя, в воспоминания о смехе Карла, о безопасной, душной комнатке над баром, где пахло пиццей и старым ковром. Но каждый толчок, каждый звук, каждое движение волной боли выдергивало ее обратно, в этот проклятый номер, на эту кровать, под это тяжелое, потное тело. Она была одна. Совершенно, беспросветно одна. Даже ее собственное тело стало врагом, проводником этой пытки. И единственным спасением оставалась тьма за сомкнутыми веками и тихий, внутренний вой, который уже не мог вырваться наружу.

***

Мысль пронеслась в сознании Бориса, ясная и ликующая, как вспышка молнии в грозу удовольствия: О черт. Она была идеальна. Его тело двигалось в давно знакомом, выверенном ритме, но ощущения были иными. Новыми. Такая мягкость изнутри, обволакивающая, живая, и такое жесткое, почти паническое сопротивление мускулов, будто все ее существо, каждая клетка, пыталась извергнуть вторженца. И это противоречие - податливая плоть и отчаянная, инстинктивная борьба - сводило с ума. Каждое ее судорожное сжатие было невыразимо приятно, оно затягивало глубже, заставляя его издавать низкое, хриплое пыхтение удовлетворения. Ожидание того стоило. Всю эту неделю он наблюдал. Даже не как хозяин, а как знаток. Скрытые камеры в репетиционных залах, короткие отчеты Ирен - он изучал Ее. Знал по «Вердикту», что в ней есть искра, но здесь, в отшлифованных интерьерах «Олимпа», она начала превращаться в алмаз. Пластика ее движений на сцене, эта дикая, необузданная грация, которую отметила Ирен, не шла ни в какое сравнение с механическими телодвижениями других. Это был танец души, попавшей в клетку, и он, Борис, был и тюремщиком, и единственным зрителем в первом ряду. А теперь он открыл ее с другой, самой сокровенной стороны. Он даже подумать не мог, что такая, с этой хищной пластикой и дерзким взглядом, могла быть… девочкой. Нетронутой. Эта мысль разожгла в нем примитивный, жадный восторг. Теперь она была его. Не активом, не товаром - его личной, эксклюзивной собственностью. К черту клиентов. Она будет только для него. Пусть Ирен строит планы, пусть Жак требует возврата долга. Он прикроет ее, заплатит, сделает что угодно. Она будет танцевать для него одного в этой спальне, будет смотреть на него этими широкими, испуганными глазами, пока в них не погаснет последняя искра бунта. Пока не надоест. Пока ее крики и стоны не стихнут. А потом… потом видно будет. Утилизировать такой товар жалко, но и держать испорченную вещь он не привык. А сейчас… Сейчас она была огнем. Ее тело отзывалось на его движения не пассивно, а с какой-то дикой, неподконтрольной ей живостью. Она дрожала, как в лихорадке, ее изгибы, попытки отстраниться лишь создавали новый, восхитительный угол для вторжения. Каждое его поступательное движение вбивалось в нее, как разряд, и ее тело отвечало судорожным вздрагиванием, коротким, задушенным вскриком. Какая же она чувствительная. Эта гипер-отзывчивость, эта чистая реакция были лучше любого спектакля. Его слух жадно ловил каждый звук: ее прерывистое, сдавленное дыхание, похожее на рыдания; тихие, непроизвольные всхлипы, которые вырывались, когда он менял угол или глубину; приглушенные вскрики, которые она, казалось, пыталась проглотить, закусив губу. Эта звуковая картина была для него музыкой, подчеркивающей его власть, его абсолютный контроль. Он мог играть на ней, как на дорогом инструменте. То наращивая темп, загоняя ее в пучину паники и боли, то замедляясь, почти останавливаясь, давая ложную надежду на передышку, только чтобы с новой силой вогнать ее обратно в кошмар. Он наблюдал, как ее лицо искажалось гримасой, как слезы текут по вискам, как ее пальцы белеют от напряжения, вцепившись в простыни. Он мог продолжать это бесконечно. До изнеможения. До той самой грани, где боль, стыд и физическое истощение стирают личность, оставляя только податливую, дрожащую оболочку. Грани, на которую он любил заглядывать. И он вел ее к этой грани, шаг за шагом, толчок за толчком, наслаждаясь каждой секундой этого путешествия, каждой потерей контроля в ее теле, каждым угасающим проблеском сопротивления в ее зажмуренных глазах. Это был его триумф. Не просто обладание, а методичное, сладострастное разрушение. И он был в самом его эпицентре.

***

Внезапно наступила пустота. Давящая тяжесть, невыносимое распирание, чудовищное ощущение вторжения - все исчезло, сменившись резким, леденящим холодом освобождения. На миг воцарилась тишина, прерываемая лишь ее собственным прерывистым, хриплым дыханием и его тяжелыми, влажными вздохами где-то рядом. Тело, застывшее в агонии, инстинктивно расслабилось, судорожно глотнув воздуха. Конец? Мысль пронеслась, слабая и обманчивая, как мираж в пустыне. Сердце, бешено колотящееся в груди, на секунду замерло в надежде. Может, это и есть финал? Может, судьба, насмеявшись вдоволь, все же дарует ей забытье, черную, бездонную яму небытия, из которой не придется выбираться с этим ужасом, намертво впечатанным в плоть и память? Ведь это случилось. То самое, от чего они бежали тогда, в том лесу, в дыму костра и запахе хвои. То, от чего Карл заплатил своей жизнью, получив удар прикладом по голове. То, от чего Сэм и Чед потом веками строили вокруг нее хрупкую, душную крепость из запретов и гиперопеки. И все напрасно. Все рухнуло. Никакая жертва не помогла. Никакие стены не защитили. Она лежала здесь, на шелковых простынях, оскверненная, сломанная, и слезы текли по ее вискам новым, горячим и бессильным ручьем, смывая тушь и растворяясь в волосах. А потом мир резко перевернулся. Грубые руки взяли ее за бедро и плечо, перекатили на бок. Движение было резким, лишенным какой-либо заботы, как перекладывают мешок. Ее ногу подняли, согнули под неудобным, вывернутым углом, открывая новый доступ. И прежде чем осознание ударило по остаткам разума, прежде чем тело успело снова напрячься в ожидании боли, эта самая боль вернулась. Новое вторжение было не таким, как первое. Оно не было исследованием или захватом. Оно было нацеленным. Грубее. Жестче. Настойчивее, с циничной, методичной яростью, будто добиваясь какого-то заранее известного финала. Он знал, чего хочет, и теперь работал на результат, используя ее тело как инструмент для достижения собственной прихоти. В припадке чистой, животной паники Авру начало трясти. Она задергалась, пытаясь вывернуться, вырваться из этого капкана из плоти и похоти. Но ее движения были жалкими, беспомощными судорогами, которые лишь раздражали и провоцировали его. Сильная рука придавила ее таз к матрасу, лишая последней возможности отстраниться. Безысходность, густая и черная, залила все внутри. Из ее горла, вместе с резкими, захлебывающимися всхлипами, начал вырываться звук. Сначала приглушенный, сдавленный, будто рождающийся сквозь плотную ткань. Потом он нарастал, набирая силу и высоту, превращаясь в сплошной, пронзительный вскрик. Это уже был не стон боли, а крик протеста. Крик души, которую насильно выдирают из тела и топчут грязными сапогами. — …нет! Нет! НЕТ! Звук срывался с ее губ, хриплый и раздирающий. Она кричала, вкладывая в крик всю свою ярость, весь ужас, всю ненависть. Но ее голос терялся в толще ковров, в стенах этой звуконепроницаемой камеры пыток. Ее никто не слышал. Все это было лишь частью спектакля для одного зрителя, лишь еще одним доказательством его абсолютной власти. И тогда, в самом пике этого крика, когда тело ее выгнулось от последнего, особенно сильного толчка, случилось оно. Кошмарный финал. Не боль. Не освобождение. А что-то иное. Волна жара, чужая, насильственная, извергнутая внутрь нее. Ощущение было таким интимным, таким глубоко оскверняющим, что крик в ее горле мгновенно оборвался, сменившись тихим, бесконечно отчаянным всхлипом. Это была печать. Клеймо. Физическое доказательство того, что теперь часть этого человека, этого насилия, этого ада, навсегда останется в ней, впитается в самые потаенные уголки ее существа. Вслед за этим наступила настоящая пустота. Вес с нее свалился. Она услышала шаги, удаляющиеся к ванной, звук льющейся воды. Она лежала на боку, в неестественной, сломанной позе, не в силах пошевелиться. Внутри все пульсировало от боли и нового, отвратительного ощущения. Мир сузился до размера кровати, до физических свидетельств случившегося. И тишина, которая воцарилась, была громче любого крика.