ИМАГО

Вылупление - это не романтичный выход, а тяжелая работа. Методичное и упорное прогрызание собственной скорлупы, которая от давления распирающего тела стала настоящей тюрьмой. И после всего - та самая скорлупа - часто становится первым, что съедает новорожденный организм. Оболочка, которая уже не способна содержать и защищать, вынуждена стать бесценным ресурсом для следующего этапа.

***

Комната Бориса. Позднее утро. Из небытия Авра возвращалась медленно, словно распивая яд. Сначала это была лишь тупая, всеобъемлющая ломота, разлитая по всему телу. Потом, когда она попыталась чуть сдвинуть ногу, дрожащее колено ответило ей такой резкой, пронзительной волной боли изнутри и сзади, что она застыла, вжавшись в матрас. Дыхание замерло. Любое движение казалось минным полем, где каждый мускул мог детонировать новым взрывом агонии. И тут ее ослепил свет. Кто-то резко включил люстру. — ...и чтобы к вечеру все отчеты были на столе, — деловитый голос Ирен оборвался на полуслове. Администраторша замерла в дверях, ее бесстрастная маска на миг дрогнула. Взгляд скользнул по истерзанному, голому телу на кровати, застывшему в неестественной, сломанной позе. Потом - к тумбочке. На ней лежали наручники, сомкнутые в немом свидетельстве недавнего использования. Рядом стояла маленькая баночка с полупрозрачной, вязкой жидкостью. Смазка. Чертов Борис. Мысль Ирен была острой и раздраженной. Не умеет останавливаться. В памяти всплыл образ Марии. Русская иммигрантка с огненными волосами и такой же волей. Она тоже пыталась играть в свои игры, когда охмурила одного из VIP-клиентов, наивно надеясь на побег. Их «прогулка» была недолгой. Борис узнал. Сначала он расправился с ней сам, в этой же комнате. Потом, когда она уже была сломлена, отдал ее своим самым грубым охранникам - «верзилам», как называла их Ирен. А когда с Марией случилось то, что должно было случиться - сердце не выдержало «табуна позора» - Борис без тени сожаления приказал избавиться от тела. Актив списали в утиль. А теперь история повторялась. Только на этот раз под его горячую, садистскую руку попала эта... хрупкая душа. Девочка, которая еще вчера, казалось, дышала каким-то диким, непокорным огнем. Такими темпами она тоже не выдержит. Ее сердце, ее разум - все это было слишком хрупко для уроков Бориса. Ирен, как прагматик, видела в этом не трагедию, а очередную угрозу рентабельности. Но что-то еще, давно забытое и закопанное глубоко, едва шевельнулось на дне ее души при виде этой бессильной дрожи. С подавленным вздохом Ирен опустилась на край кровати, стараясь не смотреть на темные, ржавые пятна на белых простынях. Она поставила на тумбочку стакан воды и тарелку с холодными уже спагетти. Ее рука, привыкшая к отдаче приказов, на мгновение замерла, а затем мягко, почти неуверенно коснулась голого плеча девочки. Юное тело содрогнулось, как от удара током. Мышцы напряглись в один большой, немой крик ожидания новой боли. Тело вжалось в матрас, дыхание остановилось. — Я принесла тебе еды и воды, — тихо, без обычной резкости, сказала Ирен. Ее голос в этой роскошной, пахнущей грехом комнате звучал неуместно-обыденно. — Тебе нужно поесть. Но девочка не ответила. Только ее голова, все еще лежащая на подушке, замоталась из стороны в сторону. Слабый, почти незаметный жест. Отказ. Последний, жалкий акт неповиновения, на который у нее еще оставались силы. Отказ от воды, от пищи, от самого существования в этом теле, которое теперь было не ее. Ирен смотрела на это немое отрицание, и в ее глазах, помимо раздражения, мелькнуло что-то еще - усталое, почти человеческое понимание. Она видела, что это не каприз. Это предсмертная агония воли. И если ее не переломить сейчас, то очень скоро придется вызывать людей с черными мешками, а Борису - новый «алмаз» для огранки. Однако работа не ждет. Ирен уже собиралась встать, оставив эту потерянную битву с волей. Пусть лежит. Пусть не ест. Природа возьмет свое или не возьмет - не ее проблема. Но в последний миг ее взгляд зацепился за странный контраст на коже девочки. Среди общей, болезненной бледности на смуглом от природы оттенке спины проступали полосы. Не синяки от последних дней. Это были старые шрамы. Продольные, неаккуратные, будто содранные чем-то очень грубым - корой дерева, острым камнем, сухой веткой. Следы неистовой, отчаянной борьбы. Следы, которым не место на теле танцовщицы из закрытого клуба. Ирен не знала этой истории. Она не знала о том лесе, о пьяных охотниках, о запахе хвои и земли, смешанном со страхом. О том, как эта маленькая девочка, тогда еще почти ребенок, билась, царапалась, пыталась вывернуться из грубых рук, пока ее спина терзалась о лесную подстилку. Она боролась. За свою честь, за свою жизнь. И выстояла. Тогда. Только для того, чтобы в конце концов пасть здесь. В этой шелковой ловушке, не от чудовищ в лесу, а от изощренной, методичной жестокости «цивилизованного» хищника. Губы Ирен сжались в нестерпимо тугой, хмурой гримасе. Внутри, нечто давно и прочно замурованное под слоями цинизма и прагматизма, дрогнуло и дало трещину. Нет. Пока она здесь, пока эта девочка находится под ее, Ирен, хоть и косвенным, но попечением, она не позволит ей просто так пропасть. Не позволит Борису безнаказанно уничтожить еще один живой инструмент, в который она, Ирен, уже вложила профессиональный интерес. Да, именно так. Только из-за прагматизма. Из-за вложенных ресурсов. С новой, холодной решимостью, от которой в жилах стыла кровь, Ирен встала. Она вышла из спальни в смежный кабинет, где у дубового стола уже ждала помощница с бумагами. — Принеси аптечку. С антисептиками, бинтами, всем, — отрезала Ирен, не глядя на девушку. Тон не оставлял места вопросам. Пока помощница удалилась, Ирен прошла в ванную. Резко повернув кран, она запустила сильный напор воды, наполняя массивную ванну. Проверила температуру - теплая, почти прохладная. Не горячая, чтобы не усилить воспаление и не спровоцировать шок. Просто чтобы смыть. Вернулась помощница с увесистой черной аптечкой. — Спасибо. Выйди и никого не впускай. Никого. Поняла? Девушка кивнула, бросив быстрый, полный непонятного страха взгляд на закрытую дверь в спальню, и ретировалась. Ирен осталась одна. Она поставила аптечку на край раковины и на мгновение замерла, глядя на свое отражение в зеркале. Лицо было все тем же - холодным, собранным. Но в глубине глаз что-то изменилось. Появилась жесткая, безрадостная целеустремленность. Предстояло много работы. Не административной. Работы по спасению. Или, по крайней мере, по предотвращению немедленной гибели того, что еще можно было назвать живым. Она взяла аптечку, глубоко, почти с усилием вдохнула и вернулась в спальню, к дрожащей на простынях девочке. Теперь она была не просто администратором клуба. Она была полевым хирургом на территории, разгромленной своим же командующим.

***

Под жалкие, почти детские протесты и короткие всхлипы от внезапной боли, Ирен обхватила хрупкое тело и помогла подняться. Девочка почти не сопротивлялась, ее воля к движению была сломлена, остались лишь инстинктивные реакции на дискомфорт. Она едва слышно зашипела, когда теплая вода коснулась синяков и свежих ссадин, но даже это было скорее стоном истощенного зверька, чем осознанным протестом. — Вот так, молодец, — тихо, почти на автомате произнесла Ирен, помогая ей устроиться в ванне. Ее голос был лишен истинной нежности, но в нем звучала ровная, деловая поддержка, как у медсестры, выполняющей неприятную процедуру. Убедившись, что девочка не соскользнет под воду, Ирен взяла мягкую мочалку. Она тщательно, но без лишнего давления, вымыла ее спину, смывая следы пота, слез и другие, более мрачные свидетельства произошедшего. Потом осторожно промыла волосы, смывая с них остатки лака. Все движения были эффективными, быстрыми, лишенными неуместной интимности. Затем, наметив в глазах девочки первый проблеск чего-то, кроме пустоты и боли - ту самую осознанность, что возвращалась из небытия - Ирен сделала паузу. Она собиралась продолжить, но тут тонкая, дрожащая рука обхватила ее запястье, в котором была зажата мочалка. Хватка была слабой, но настойчивой. Без слов, одним жестом, девочка молча просила передать ей хоть крупицу контроля. Хотя бы над этим. Хотя бы над тем, как ее моют. Ирен замерла на секунду, изучая это немое прошение. Затем, почти незаметно кивнув, она разжала пальцы и позволила мочалке перейти в хрупкую ладошку. Маленький акт передачи полномочий. Актрисе вернули право на собственный грим, пусть даже для того, чтобы смыть следы спектакля, в котором она не была добровольной участницей. — Хорошо, — коротко бросила Ирен и вышла из ванной, оставив дверь приоткрытой. В спальне она действовала быстро и молча. Сдернула испачканные простыни, скатала их в тугой, тяжелый ком и отшвырнула в угол. Натянула свежее, безупречно белое и чистое белье. Каждое движение было резким, будто она пыталась стереть сам факт произошедшего здесь. Из-за двери послышались тихие всплески воды. Знак того, что девочка пытается. Ирен дала ей еще пару минут, а затем вернулась. Девочка сидела все еще в наполненной ванне, сгорбившись, мочалка лежала у ее ног. Казалось, даже этот небольшой акт самостоятельности истощил ее. Ирен не стала говорить. Она просто протянула руку, помогла ей подняться, обернула большим, мягким полотенцем, а затем укрыла ее в тяжелом, бархатном халате, висевшем на нагревателе. Халат повис огромным балахоном на маленькой фигурке, полностью скрывал ее тело, создавая иллюзию защиты, временного кокона. Ирен провела ее обратно в спальню и усадила на край уже чистой кровати. — Теперь поешь, — сказала она уже более твердо, пододвигая тарелку со спагетти. Ее тон не спрашивал. Он утверждал следующий пункт программы. Но в этом приказе теперь не было прежней холодной отстраненности. Была та же жесткая целесообразность, но направленная уже не на слом, а на сохранение. Хрупкого, треснувшего, но еще живого сосуда. Авра сжалась в комок под бархатным халатом. Слова застряли где-то глубоко в горле, заблокированные комом стыда, боли и беспомощности. Вместо них из глаз, вопреки всем ее попыткам сдержаться, снова выступили предательские капли. Она попыталась мотать головой, отрицая и еду, и свое состояние, но резкое движение отозвалось внизу живота неприятной, тянущей болью, заставившей ее зажмуриться и стиснуть зубы. Сидеть было пыткой. Казалось, каждый позвонок упирался в свежие, невидимые синяки, а внутри все ныло и пульсировало. Ирен поняла без слов. Ее взгляд, всегда такой оценивающий, сейчас стал просто наблюдательным, читающим язык тела. — Сейчас, — сказала она, и ее голос прозвучал не как приказ, а как констатация следующего необходимого действия. — Ляг на бок. Она уже доставала из аптечки тюбик с заживляющей мазью, ее движения были четкими и знающими. Потом, держа тюбик в руке, она мягко скомандовала: — Подогни ноги. Так будет легче. Но девочка встрепенулась. Ее взгляд, только что пустой, наполнился диким, затравленным ужасом. Она снова замотала головой, мокрые волосы разбрызгивали капли. Нет. Не туда. Не снова. Это был инстинктивный, животный страх перед любым прикосновением, любым посягательством, даже исходящим от того, кто, казалось, сейчас пытался помочь. Ирен не стала настаивать. Она видела эту панику, эту хрупкую грань, за которой мог последовать новый срыв. Сильнее давить на это растерзанное создание она не хотела. Не из жалости, а из прагматизма: сломленная окончательно вещь была бесполезна. Она вздохнула, коротко и тихо, и опустилась на колени перед кроватью, чтобы быть на одном уровне с сидящей девочкой. — Тебе больно, — произнесла она ровно, без сочувствия, но и без упрека. Просто факт. — Я могу сбавить эту боль. Мазью. Будет немного... неприятно. Но потом станет легче. Ты сможешь сидеть. И поесть. Она говорила медленно, четко выговаривая слова, как объясняют что-то очень маленькому или очень испуганному существу. Она не обещала, что боль уйдет совсем. Обещала только, что будет легче. Авра зажмурилась еще сильнее, сглотнув новый, подступающий всхлип. Страх перед новым прикосновением и возможной болью боролся против обещания хотя бы временного облегчения и возможности утолить мучительный голод, который уже начинал скручивать ее пустой желудок. Медленно, почти невыносимо, она кивнула. Один раз. Слабый, едва заметный жест. Она не смотрела на Ирен, ее взгляд был прикован к узору на халате, но тело, хоть и напряженное, больше не желало протестовать. Она позволила помочь ей лечь на бок, подогнув ноги в той самой, унизительно уязвимой позе, но теперь это было не для нового насилия, а для лечения его последствий. Авра невольно прикусила внутреннюю сторону щеки, пока губы плотно сжимались в белую полоску. Потом к выражению полного, опустошенного поражения на ее лице добавилась новая гримаса - терпения острой, жгучей боли. Такой резкой и глубокой, что заставила девочку вжать лицо в подушку, чтобы не закричать. Но Ирен работала не как палач, а как... специалист. Медленно, выверенно, без лишних движений. Она обработала рваные, воспаленные ткани, аккуратно нанося порции прохладного, слегка щиплющего лекарства. Ее прикосновения были четкими, лишенными какой-либо эмоции, но в этой отстраненности ощущалась странная бережность. Будто она ухаживала не за затравленной новенькой работницей, а за тяжелым пациентом. Или, возможно, за своим собственным ребенком, которому нечаянно причинили боль. Эта парадоксальная забота, исходящая от ледяной администраторши, сбивала с толку сильнее, чем холодная жестокость. Закончив, Ирен осторожно убрала руки. — Полежи так пару минут. Мазь подействует скоро, — сказала она тихо, и ее голос, обычно резкий и металлический, на мгновение смягчился, почти до убаюкивающего шепота. Она закрыла тюбик с характерным щелчком. Потом, уже поднимаясь с колен и отряхивая складки строгого платья, добавила с возвращающейся деловитостью, но без прежней жесткости: — А потом обязательно поешь. Она не стала ждать ответа. Просто вышла из комнаты, оставив дверь также приоткрытой, не оставляя без наблюдения но предоставляя Авре минуты уединения - чтобы перевести дух, чтобы прочувствовать обещанное, пусть и временное, облегчение, и чтобы собрать остатки сил для следующего, простого и невозможного задания: поднести ко рту ложку с едой. Ирен не проявила сочувствия, но проявила эффективную, безжалостную заботу, которая в данных обстоятельствах была ценнее любых слов. Она начала процесс физической реабилитации своего актива. И, возможно, сама того не осознавая, бросила первый спасательный круг в море отчаяния, в котором тонула Авра.

***

В итоге Авра заснула. Не сразу, а постепенно, подкрадывающимся забытьем, которое наконец одолело истощенное болью и шоком тело. Ирен, заглянув в комнату спустя полчаса, увидела ее свернувшейся калачиком на боку, в том же положении, в каком она оставила девочку. Дыхание стало ровным, пусть и слишком тихим, а на изможденном, бледном лице наконец застыло выражение не безмятежности, но глубокого истощения. Маска сна, даже такого тяжелого, была все же лучше, чем маска пустого ужаса. Ирен постояла минуту в дверном проеме, ее бесстрастный взгляд скользнул по спящей фигуре, по оставленной на тумбочке нетронутой тарелке. Она не стала будить ее. Вместо этого она тихо подошла, взяла тарелку с остывшими спагетти и накрыла ее пищевой пленкой, оставив рядом с водой. Простой, практичный жест, лишенный сантиментов. Она наклонилась чуть ближе к спящей. Ее губы, обычно сжатые в тонкую, неодобрительную линию, слегка дрогнули. А затем она прошептала про себя, настолько тихо, что слова скорее ощущались, как выдох, чем слышались: — Отдыхай. Сегодня тебя никто не тронет. Фраза была не для ушей девочки. А скорее как констатация факта, обещанием, данным самой себе. Распоряжением, которое она, Ирен, отдавала этому маленькому миру в своих руках. Она не могла отменить прошлое, но на эти несколько часов могла гарантировать покой. Затем Ирен выпрямилась, ее лицо снова стало непроницаемым. Она вышла из кабинета, прикрыв дверь в спальню, а затем - и тяжелую входную дверь в апартаменты Бориса. Ключ повернулся в замке с глухим, но безошибочным щелчком. Это не было тюремным жестом - во всяком случае, не только им. Она запирала не только девочку внутри, но и опасность - снаружи. На сегодня эта комната становилась крепостью, а ее измученная обитательница - под временной, хрупкой, но неприкосновенной защитой. Ирен направилась по коридору, в ее походке появилась новая, твердая решимость. У нее были планы, и они не включали в себя случайную гибель ее перспективного, хоть и поврежденного актива.