ИМАГО

VIP-кабинка. Бар при «Олимпе». Борис вернулся в бар с видом человека, у которого весь мир лежит в кармане, но доставляет при этом массу хлопот. Деловитый, слегка уставший взгляд, дорогой парфюм, перебивающий запах сигар от соседнего столика - все в нем кричало о важных сделках и высоких оборотах, надежно скрывая под этим фасадом гораздо более темные, личные мысли. Но Ирен этот фасад не обманывал. Она знала, о чем он мог размышлять, смакуя коньяк. Она без приглашения присела на край кожаного дивана напротив, выложив перед ним папку с отчетами. Борис лишь мельком, с легкой скукой глянул на бумаги и отмахнулся рукой, предпочитая смочить горло янтарной жидкостью. Тогда Ирен невозмутимо выпрямилась, все еще ровно сидя на месте. — Ладно. Если не о бизнесе, то есть другое дело, требующее обсуждения, — ее голос был ровным, профессиональным. — Девочка. Твой подход… слишком жесток. Эти «уроки» вместо обучения могут просто сломать хороший товар. Окончательно. Борис искоса глянул на нее, все еще держа стакан у губ. Уголок его рта пополз вверх в самодовольной улыбке. Он отставил стакан, неспеша раскинул руки на спинке дивана, укладываясь поудобнее, как хозяин, дающий аудиенцию. — Слом, милая Ирен, — пояснил он с нарочитой медлительностью, — это тоже часть обучения. Необходимая часть. Чтобы убрать все лишнее. Оставить только послушание. Ирен нахмурилась, но ее лицо оставалось каменной маской. Она не позволила себе перечить напрямую. — Все уроки хороши в меру, — парировала она, выбирая слова с осторожностью сапера. — Если перестараться, можно не научить, а уничтожить. Ты рискуешь потерять актив. Быстро и безвозвратно. Вложенные ресурсы пропадут. Борис усмехнулся, и в этой усмешке зазвенел сарказм. — Ах, Ирен, конечно же, ты сама знаешь толк в мере, — протянул он, и его голос стал маслянисто-сладким. — Особенно в вопросе… полномочий. Он опасно придвинулся к ней через стол, уменьшив расстояние до полушепота. — Вот, скажем, дверь моего кабинета. Неожиданно оказалась закрытой на второй замок. Ключ, конечно, у меня есть, если хорошенько поискать. Но сам факт… — он сделал драматическую паузу, — сам факт того, что ты, Ирен, посмела запереть мой кабинет, без моего ведома… это говорит о некоторой… фривольности в понимании субординации. Неужели ты сама позабыла об уроках? — Его взгляд стал пронзительным, холодным. — Может, и тебе стоит напомнить о послушании? Ирен сглотнула. Она почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек, но ее лицо не дрогнуло. Она заставила себя дышать ровно, удерживая бесстрастную маску. — Нет. Не нужно, — ответила она спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Я все прекрасно помню. И знаю свои обязанности. Борис смотрел на нее несколько секунд, его взгляд буравил ее ледяную броню. Потом он довольно кивнул, слегка отстранившись, как будто удовлетворенный. — Хорошо… Но это было лишь финт. В следующее мгновение его рука, быстрая и сильная, как пружина, рванулась вперед. Пальцы впились в ее челюсть, сжимая в болезненных, железных тисках. Ирен резко дернулась от неожиданности и боли, но не издала ни звука. Она замерла, ее взгляд стал стеклянным, будто глядел в самую бездну. — …что помнишь, — закончил он свою фразу, глядя, как она пытается не моргнуть от боли. И отпустил. Ирен медленно, с достоинством, которое давалось невероятным усилием, выпрямилась. Челюсть горела. Она собрала бумаги с непочатым отчетом, движения были четкими, но лишенными прежней уверенности. Прежде чем она успела сделать шаг к выходу, его голос снова остановил ее, теперь уже с ленивым, но не терпящим возражений тоном: — Принеси второй ключ. От верхнего замка. Сейчас же. — Он сделал паузу, давая приказу впитаться. — И чтобы больше не совалась к ней без моего личного разрешения. Понятно? Ирен, не оборачиваясь, кивнула. Коротко, почти незаметно. И вышла из кабинки, оставляя начальника одного с коньяком и с чувством полной, ничем не омраченной власти. Она шла по залу, держа спину прямо, но внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Она напомнила ему об опасности потерять актив. Он напомнил ей о цене за попытку этот актив защитить. Урок был усвоен. С обеих сторон.

***

Борис вошел в темную спальню, и его обдало тяжелым, спертым воздухом. Смесь запахов - лекарственной мази, липкого пота, сладковатой вони кондиционера и подспудного, едва уловимого железистого душка - висела в комнате, словно свидетельство недавней битвы. Он щелкнул выключателем, и свет из кабинета резкой полосой ворвался в полумрак, выхватив из темноты фигурку на кровати. Она лежала, скрючившись в тугой, защитный калачик, укутанная в слишком большой махровый халат. Мокрые, темные пряди волос, не успевшие высохнуть после ванны, которая теперь казалась далеким прошлым, прилипли ко лбу и пылающим щекам. Но влажность на ее коже была липкой, горячей от пота. Девочка спала, но сон ее был тревожным, мучительным: дыхание вырывалось короткими, судорожными рывками, будто каждое движение грудной клетки давалось с огромным трудом. Борис хмуро присел на край кровати, пружины под ним жалобно скрипнули. Он протянул руку, грубо, без церемоний приложив тыльную сторону ладони ко лбу. Кожа была горячей, как раскаленная сковородка. — Черт, — выругался он себе под нос, отдергивая руку. — И правда неженка. Один-два урока, и уже лежит как умирающая селедка… — раздражение в его голосе было неподдельным. Первой мыслью была холодная, прагматичная оценка: брак. Актив испорчен. «Алмаз» оказался хрупкой стекляшкой, не выдержавшей огранки. Выбросить и забыть. Но его взгляд, скользнув дальше, наткнулся на ее худые, беспомощно лежащие на простыне руки. На запястьях, там, где кожа была особенно тонкой, виднелись четкие, едва воспаленные полосы - следы от металлических браслетов, которые он использовал еще вчера. Потом взгляд поднялся выше - на юное беззащитное личико с запавшими глазами, на алые, сухие от температуры щеки, на слегка приоткрытый в тяжелом дыхании рот. И Борис невольно выдохнул. Не сочувствие. Скорее… досадливое удивление. Может, и правда перестарался. Мысль была непривычной. Обычно его «уроки» с новенькими были дозированными, растянутыми во времени. Раз в день, от силы - два, давая телу и психике хоть какую-то возможность адаптироваться. Но с этой… вышло иначе. Такая наивная, чистая, что сам процесс ее пачканья сводил с ума. Наглая в своей хрупкости, что хотелось сломать эту хрупкость как можно быстрее, полнее. И она была… чертовски приятна. Каждое ее содрогание, каждый подавленный стон были для его ушей музыкой. Да. Мне было очень приятно. Он ведь еще столькому мог ее научить! Вдруг с усмешкой он вспомнил свою собственную, дерзкую мысль первой ночи: не отдавать ее клиентам. Сделать своей личной игрушкой. Игрушкой для продвинутого, изощренного пользователя - для личного досуга. — Может, так и поступить, — пробормотал он, глядя на ее горячее лицо. — Только моя. Но сначала, разумеется, игрушку нужно было привести в порядок. Сломанную вещь можно выбросить. Но ценную вещицу, который сломал сам - иногда стоило и починить. Хотя бы для того, чтобы иметь возможность сломать ее снова, когда захочется. Или… научить чему-то новому. Он встал, его раздражение сменилось холодной, сосредоточенной решимостью. Он вышел из спальни, чтобы отдать тихие, но жесткие распоряжения. Его маленький, ценный проект требовал срочной реанимации. Борис уже предвкушал, как будет ее выхаживать, как будет наблюдать, как в ее глазах, после выздоровления, смешаются страх, ненависть и, возможно, та самая преданность сломленной вещи своему хозяину. Это будет новый, интересный этап. Но для всего этого ей сначала нужно было выжить.

***

Примерно через час в апартаментах появился Артур. Старый, молчаливый, с выцветшими глазами и потрепанным, но чистым кейсом в руках. Он был «врачом широкого профиля», что в лексиконе Бориса означало: умеет штопать ножевые, доставать пули, приводить в чувство после передозировок и лечить специфические травмы, не требующие огласки. Артур не здоровался, не задавал вопросов. Он лишь кивнул Борису и проследовал в спальню, где его сразу же ударил в нос тот самый тяжелый, больной воздух. Первым делом врач оценил пациентку. Девочка на кровати, горячая, бледная, с лихорадочным румянцем. Дыхание поверхностное, частое. Он автоматически поставил предварительный диагноз: острый стресс, переохлаждение, возможное начало инфекции на фоне ослабленного иммунитета. «Простуда», — мысленно обозначил он. Потом его взгляд, беглый и профессиональный, скользнул ниже. Он увидел синяки на запястьях. Увидел, как халат сполз, обнажив следы грубых пальцев на бедрах и ребрах. Увидел ту самую, характерную отечность и неестественную позу, в которой она инстинктивно пыталась лечь, чтобы уменьшить боль. Картина сложилась мгновенно. Не просто простуда. Локальное воспаление на почве обширных внутренних травм и шока. Дело привычное. Для этого места. Артур вздохнул, беззвучно. Никаких эмоций на его лице не отразилось. Он открыл кейс, достал стерильные перчатки, фонарик, одноразовые инструменты. Борис, стоявший в дверях, наблюдал за ним пару секунд, затем коротко бросил: «Сделай, что нужно. Я жду в кабинете», - и вышел, прикрыв дверь. Он давал Артуру пространство для работы и, что важнее, сам избавлялся от необходимости видеть процесс. Ему был важен результат - исправная игрушка, а не неприглядные детали ремонта. Оставшись один, Артур приступил к делу. Методично, молча, как автомат. Он измерил температуру, давление и пульс. Осторожно осмотрел самые тяжелые травмы, его пальцы двигались с холодной, точной нежностью, стараясь не причинять лишней боли спящей. Он обработал ссадины и разрывы, ввел антибиотик широкого спектра и мощное противовоспалительное, сделал укол, снимающий спазмы и боль. Все движения были выверены, быстры, лишены какого-либо личного отношения - как у техника, чинящего сложный механизм, который кто-то слишком грубо использовал. Закончив с неотложными процедурами, он достал из кейса капельницу, ловко нашел вену на ее тонкой, бледной руке и установил систему с физраствором и глюкозой, чтобы бороться с обезвоживанием и дать организму силы. Потом накрыл ее легким одеялом, оставив доступ к капельнице. Только закончив, он вышел в кабинет к Борису. Тот сил за столом, не глядя на него, изучал бумаги. — Ну? — не поднимая головы, спросил Борис. — Высокая температура, воспаление, риск сепсиса, шоковое состояние, — отчеканил Артур без интонации. — Сделал, что мог. Капельница, антибиотики, обработка. Если температура не спадет через шесть часов - нужно будет вызывать команду из реанимации. Здесь не справиться. — Не будет никаких реанимаций, — отрезал Борис. — Справишься тут. Артур молча кивнул. Он не спорил. Он знал правила игры. Он просто констатировал риски. — Оставь все, что нужно. И приходи завтра. Утром, — приказал Борис. Артур снова кивнул, выложил на стол несколько упаковок с лекарствами, расписал короткую инструкцию по уколам на листке, и так же молча, как и появился, собрал кейс и удалился. Борис остался один. Он откинулся в кресле, его взгляд был прикован к закрытой двери в спальню, где теперь под капельницей лежало его «творение». Мысль о том, что он едва не уничтожил его, раздражала, но и щекотала нервы. Теперь начиналась новая забава - игра в спасение, где он снова был главным режиссером.

***

На следующее утро сознание вернулось к Авре не из тишины, а из гула в висках и странной, отдаленной слабости. Первым, что она различила сквозь туман, были звуки. Негромкие, шаркающие шаги по ковру. Потом резкий щелчок, и в правый глаз ударил ослепительный луч света. Она зажмурилась, инстинктивно рванув головой назад, пытаясь уйти от болезненного вторжения. — Не двигайся, — прозвучал над ней бесстрастный, усталый голос. Это был не Борис. Но от этого не стало легче. Грубые, в перчатках пальцы врача плотно удерживали ее веко, не давая закрыться, пока фонарик выискивал в глубине зрачка что-то свое, важное и непонятное. Она чувствовала, как по щеке скатывается слеза - реакция на яркий свет и беспомощность. Артур не обращал внимания на ее попытки увернуться. Он действовал методично, как механик, проверяющий деталь. Проверив реакцию обоих глаз, он отпустил ее, позволив отвернуться и прижаться лицом к прохладной подушке. В воздухе пахло лекарствами и стерильностью. — Воду выпьешь? — спросил он, но это не было вопросом выбора. Лишь констатация следующего пункта процедуры. Авра не ответила. Она просто лежала, глядя в стену, чувствуя, как тело горит изнутри, но при этом пробирает холодная дрожь. Артур не стал настаивать на разговоре. Он осторожно приподнял ее голову, поднес к губам пластиковый стаканчик с прохладной водой. Она сделала несколько мелких, жадных глотков почти машинально, потому что горло действительно горело. Затем он что-то набрал в шприц. Звук отрывающегося колпачка иглы заставил ее снова сжаться. Еще через мгновение она почувствовала легкий укол в плечо, потом холодное, медленное распространение жидкости в мышце. Обезболивающее? Антибиотик? Она не знала и не хотела знать. Боль была лишь частью общего фона ее существования теперь. Артур вытер место укола спиртовой салфеткой, резкий холод которой заставил ее вздрогнуть. Затем он собрал свои инструменты, щелкнув кейсом. — Температура спадает. Лежи. Пей побольше воды, — бросил он коротко, глядя куда-то мимо нее, и вышел из комнаты, оставив ее одну с тишиной, гулом в ушах и странным ощущением, что боль действительно стала чуть более приглушенной, отодвинутой. Но пустота и стыд, заполнившие все внутри, никуда не делись. Они просто стали тише, как и все остальное. Теперь она была не просто сломанной вещью. Она была сломанной вещью на карантине, которую чинят, чтобы, возможно, сломать снова.

***

За кулисами, VIP-зона «Олимпа». Две девушки, возвращавшиеся с утренней репетиции в общую гримерку, замерли, словно наткнувшись на призрак. В дальнем конце коридора, возле служебного лифта, стояла знакомая, но всегда леденящая кровь фигура. Доктор Артур. Его потрепанный кейс, его бесстрастное, уставшее лицо, его молчаливая, неспешная походка - все это было предвестником только одного: серьезных проблем. Одна из девушек, Кайли, схватила подругу за локоть, прижимаясь к стене, будто пытаясь стать невидимой. — Смотри, — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Это ведь Артур? Ты думаешь, это… к ней? К той новенькой? Ее подруга, Линда или, как ее звали здесь, «Эсмеральда» не ответила сразу. Она смотрела, как Артур, не оборачиваясь, скрывается за углом, по направлению к приватным апартаментам Бориса. Губы Линды сжались в тонкую, болезненную линию, а в глазах вспыхнула тревога, знакомая и глубокая. Линда была последней «новенькой» до появления Эстеллы. Она пробыла здесь всего полгода, но эти полгода выжгли в ней что-то навсегда. И вид доктора вызвал не просто страх, а целый шквал подавленных, ужасных воспоминаний. Она снова почувствовала на своей коже холодную простыню, запах лекарств, смешанный с запахом собственного страха. Вспомнила ту же бесстрастную, механическую обработку ран, уколы, которые ставили, не глядя в глаза. Вспомнила, как потом неделю не могла нормально ходить, как тело горело от боли и стыда, а в ушах стоял звон от собственных криков, которые никто не слышал. — Не знаю, — наконец выдавила она из себя, и ее голос звучал хрипло. — Но если он здесь… значит, кто-то сильно пострадал. Она отвернулась, уставившись в пол, стараясь заглушить картинки, которые лезли в голову. Вспомнила, как сама лежала после «уроков», и как другие девушки, старшие, с таким же вот застывшим, понимающим взглядом проходили мимо ее двери, не заглядывая внутрь. Теперь она была на их месте. А там, в тех апартаментах, лежала новая девочка, переживающая свой собственный ад. — Черт, — тихо выругалась Кайли, читая по лицу Линды то, о чем та не сказала вслух. — Надеюсь, это все же не к ней. Я видела ее на репетициях… Она была такая… живая. Жалко будет, если… это изменится. Линда лишь кивнула, сжимая руки в кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Ничем не поможешь, — прошептала она, больше себе, чем подруге. Это была горькая, выстраданная истина этого места. Помощь была опасна. Сострадание - роскошь, которую никто не мог себе позволить. Все, что им оставалось - это молча проходить мимо, знать и помнить. И надеяться, что в следующий раз доктора Артура вызовут не к ним. — Идем. Нам еще к выходу готовиться.