ИМАГО

Апартаменты Бориса. Спустя примерно неделю. Физически Авра крепла с каждым днем. Синяки желтели, слабость отступала, оставляя лишь привычную, фоновую усталость. Но душа, если то, что осталось внутри, еще можно было так назвать, была мертвее прежнего. После того последнего, изощренного «урока» Борис, поглощенный делами, почти не трогал ее. Их взаимодействие свелось к молчаливым ужинам, которые он иногда разделял с ней в комнате, и к тому же ночному ритуалу: сон в обнимку, оба голые. «Мне так легче спится», - заявил он однажды, и на этом тема была закрыта. Ну а Авра… ей было все равно. Возможно, она начинала привыкать к этому ужасу, как привыкают к хронической боли. Или же пустота внутри разрослась настолько, что поглотила способность чувствовать что-либо, кроме одного - скуки. Да, скука. Она была единственной эмоцией, пробивавшейся сквозь лед. С тех пор, как она оказалась в этих апартаментах, она почти не видела ничего, кроме этой спальни, кабинета и ванной. Сначала не выпускал хозяин, потом приковала к постели болезнь. Теперь, когда тело требовало движения, а разум - хоть какого-то впечатления, кроме узора на обоях и прикосновений Бориса, скука становилась невыносимой. Спать, есть, мыться… и все. Если не брать в расчет «уроки». Они были частью кошмара, не жизни. В очередной бесконечный, тягучий день Авра сидела на краю кровати, перебирая вещи из гардеробной. Перед ней лежала груда нарядов - шелк, кружево, кожа, почти не прикрывающие тело. Они смущали ее, эти тряпки, которые сложно было назвать одеждой. Но ходить в одной сорочке тоже было некомфортно, да и Борис, как она знала, только бы фыркнул на ее стыдливость и предложил бы ходить голышом. И вдруг он оказался в дверном проеме, бесшумно, как призрак. Она вздрогнула, едва не вскрикнув. — Что делаешь? — спросил он, его голос был спокоен, но в нем всегда чувствовалась готовность к холодной критике. Почему-то именно в этот миг, на фоне удушающей скуки и накопившегося бессильного раздражения, в ней что-то щелкнуло. (Ну подумаешь, две недели переживала насилие, характер же таким не сломишь! - где-то глубоко, иронично и горько, мелькнула мысль.) Она обернулась и бросила на него острый, почти дерзкий взгляд - первый за все это время взгляд, в котором было что-то кроме страха или пустоты. Потом, не дожидаясь ответа, отвернулась и продолжила перебирать платья, делая вид, что он - часть интерьера. А потом выдала. Спокойно, почти невозмутимо, как будто обсуждала погоду: — Выбираю одежду. Для вечера в баре. В комнате повисла тишина. Борис замер. Он смотрел на ее спину, на напряженные плечи под тонкой тканью сорочки. На такую наглость - то ли отчаянную шутку, то ли признак того, что крыша окончательно поехала - он лишь тихо усмехнулся. Улыбка медленно растянулась на его лице, хищная и заинтересованная. — В каком таком баре? — спросил он, растягивая слова, давая ей время осознать глупость сказанного. Но Авра, все еще не глядя на него, лишь пожала плечами. Ее голос звучал ровно, с каменным, почти детским простодушием: — Мне скучно. Я хочу в бар. В «Олимпе» же куча вип-зон с барами и клубами. Мне надоело сидеть в четырех стенах. Она произнесла это так, будто это было самым естественным желанием на свете. Как будто она была не пленницей, а капризной гостьей, уставшей от однообразия пятизвездочного номера. И эта бытовая, почти невинная дерзость в данных обстоятельствах прозвучала настолько неожиданно, что даже Борис на секунду потерял дар речи. Но его мозг, всегда ищущий новые формы контроля и игры, заработал с удвоенной скоростью. — А ты уверена, что тебе можно в бар? — Борис сделал шаг вперед, его хищная улыбка растянулась еще шире, обнажая зубы. Вопрос звучал почти заботливо, но в его глазах плясали опасные огоньки. — Все-таки подобные заведения не предназначены для детей. Авра фыркнула. Громко, почти истерично, не веря в такую откровенную, циничную «шутку». Она резко обернулась к нему, и в ее глазах, обычно пустых или полных страха, вспыхнуло что-то колкое, почти дикое. — Ха! Прекрасное предостережение! — выпалила она так, что в голосе послышалась хлесткая ирония. — Не поздновато ли, не находишь? — Никогда не поздно начать быть предусмотрительным, — парировал Борис, не меняя выражения лица. Он сделал еще шаг, скользя взглядом по разбросанным на кровати откровенным одеждам. — Вот, например, эти наряды… Не боишься, что за такую откровенность тебя в том же клубе… «вознаградят»? В его словах сквозила мрачная, знакомая ей правда. Но Авра, подхваченная волной странного, отчаянного упрямства, не желала признавать ее. Это был спектакль, и она уже вошла в роль. — Ничего страшного, — отмахнулась она, делая вид, что снова изучает платье. — Я накину пиджак. — И где же ты его найдешь? — его тон стал мягче, почти игривым, но от этого не менее угрожающим. — У тебя возьму, — бросила она через плечо, все еще не глядя на него, поглощенная своим дерзким представлением. И в этот момент он оказался прямо перед ней. Она даже не заметила, как он подошел вплотную за время словесной перепалки. Теперь он нависал над ней, заполняя все пространство. Его запах, смесь дорогого парфюма, кожи и чего-то неуловимого, но бесконечно чужого, ударил ей в нос. — А ты сможешь расплатиться за него? — прошептал он. Его голос стал тихим, бархатным и смертельно опасным. Авра сглотнула. Предательская дрожь пробежала по ее спине, сжав горло. Инстинкт кричал: Отползи! Замри! Но какой-то искаженный, задетый за живое гонор уже было не остановить. Она нахмурилась, пытаясь скрыть страх за маской нарочитой дерзости, и выдавила из себя, уже чуть тише, но все так же вызывающе: — Как-нибудь найду, чем. Слова повисли в воздухе между ними, заряженные двойным смыслом. Она говорила о деньгах, о каком-то абстрактном расчете. Но они оба прекрасно понимали, какая на самом деле валюта здесь в ходу. Борис смотрел на нее, на эту внезапно ожившую «гусеницу», что огрызалась так по-детски и наигранно перед лицом реальной угрозы, и в его глазах вспыхнул не только садистский интерес, но и азарт. Игра становилась интереснее. — Ну, допустим, — ухмыльнулся Борис, его взгляд скользнул по ее лицу, выискивая трещины в этой внезапной браваде. — А с чего ты решила, что одним пиджаком остановишь неосторожного гостя? Все-таки здешняя клиентура не привыкла, чтобы ей отказывали... Фраза, брошенная как напоминание о реальности, которую она пыталась игнорировать. Но Авра, решив разыграть партию до конца, нашла неожиданный выход. Она чуть приподняла свой упрямый подбородок, когда в ее глазах мелькнул наглый, почти расчетливый огонек. — Но ты же не захочешь, чтобы твою «вещь» попортили? — выдала она, используя логику хозяина против него же самого. А затем, словно осознав двусмысленность и силу этой фразы, она добавила с ироничной, преувеличенной заботой: — Пиджак наверняка дорогой. Жалко будет, если из-за неосторожного гостя он придет в негодность. Борис замер на секунду, его глаза сузились в хищной улыбчивой гримасе. Рискованный, почти умный ход. Она пыталась играть в его игру, используя его же правила. Это… забавляло и раздражало одновременно. — О, конечно же, нет, — ответил он, и его голос стал низким, почти ласковым. Он присел на край кровати, сократив дистанцию до минимума. — Я очень трепетно отношусь к своим «вещам». Тишина повисла на мгновение. И тогда, почти полушепотом, словно выпуская наружу клубок накопленной горечи и боли, который никакой гонор не мог полностью скрыть, Авра мрачно буркнула: — Жаль только, обращаешься с ними неаккуратно. Фраза вырвалась тихо, но в тишине комнаты прозвучала громче любого крика. Это уже не было игрой. Это была голая правда, прямая атака. Реакция последовала мгновенно. Все притворное веселье, вся игривость слетели с лица Бориса в тот же миг, когда его рука, быстрая как кнут, взметнулась и впилась пальцами в ее подбородок. Хватка была железной, грубой, заставляя ее вскрикнуть от неожиданности и боли. Он притянул ее лицо к своему, так близко, что она видела каждую прожилку в его внезапно похолодевших глазах. — Обращаюсь именно так, как они того заслуживают, — прошипел он, и каждый звук был отточенным, как лезвие. — И ты, моя ненаглядная гусеница, начинаешь забывать свое место. Как и то, что значит «неаккуратно» на самом деле. Следует напомнить? Прямо сейчас? Несмотря на грубость и страх, который сковал девочку в его хватке, где-то в глубине его существа все горело от странного, садистского восторга. Эта хрупкая, надломленная «вещица» осмелилась огрызнуться ему. И не просто огрызнуться - она ударила точно в цель, в его самоуверенность как владельца. И черт возьми, девчонка была обворожительна в этой своей отчаянной наглости. Преподам урок позже, - промелькнула мысль в его голове, окрашенная предвкушением. Но сейчас… можно продолжить игру. Он не стал давить сильнее. Лишь еще секунду держал ее в унизительной, болезненной позе, давая прочувствовать всю силу своего недовольства. Наконец, он разжал пальцы и оттолкнул ее лицо от себя. Авра отшатнулась, потирая онемевшую челюсть, в глазах - смесь страха и странного упертого блеска. Борис медленно встал, поправив манжет рубашки, его лицо снова стало непроницаемым. — Спасибо за заботу о моем имуществе, — произнес он уже ровным, деловым тоном, будто только что обсуждал финансы. — Но раз уж ты так беспокоишься о внешнем виде… Я сам подберу тебе подобающий наряд. Для вечера. Он повернулся и вышел из спальни, не оборачиваясь, оставив ее одну посреди комнаты с разбросанными тряпками, с горящей щекой и с тревожным смутным ощущением, что она только что проиграла и выиграла одновременно.

***

Борис был в своем репертуаре. То короткое черное платье, которое он принес в ответ на ее «просьбу» о наряде для бара, было классикой его вкуса. Облегающее, с высоким разрезом на бедре и глубоким, почти до поясницы, вырезом на спине, оно прикрывало тело ровно настолько, чтобы подчеркнуть все, что было под ним. Надев его, Авра стояла перед зеркалом, чувствуя, как холодный шелк скользит по еще не до конца зажившим синякам. Она корчила гримасы, пытаясь оценить масштаб бедствия - как оно сидит, как открывает то, что хотелось бы скрыть. — Почему все женские наряды в твоем гардеробе выглядят как костюмы для проституток? — вздохнула она, больше в воздух, чем ему, не ожидая ответа. Ее пальцы нервно потянулись к ткани на бедре, пытаясь хоть как-то удлинить подол. Не дожидаясь его реакции, она отвернулась от зеркала и направилась к гардеробу, где продолжала рыскать. Ее взгляд упал на аккуратно свернутую пару темных, почти непрозрачных чулок. Хоть что-то, - подумала она, доставая их, в надежде добавить каплю приличия. Она уже присела на край кровати, чтобы натянуть первый чулок, когда его голос прозвучал прямо за спиной: — Чулки? Да ты отчаянная девчонка, я смотрю. Хочешь, чтобы охранники растянули тебя у стены прямо на входе? — Он усмехнулся, наблюдая, как ее плечи напрягаются. Авра не обернулась. Она дернула чулок выше по ноге, демонстративно указывая на большие, желто-зеленые синяки, которые уже не пестрили красками, но еще виднелись слабыми следами на икрах и бедрах. — А как еще мне скрыть это? — спросила она с вызовом, наконец глядя на него через плечо. — Да и потом… Ты же рядом будешь, разве кто-то осмелится? Вопрос повис в воздухе, полный наивной, детской логики и горькой иронии. Борис медленно покачал головой, и его лицо расплылось в широкой, циничной улыбке. — Мне нравится, как ты думаешь, что со мной тебе будет безопаснее, — протянул он, и каждое его слово был пропитан ядом. Ирония была настолько густой, что ее, казалось, можно было порезать ножом. Он, источник всей ее опасности, причина этих самых синяков, вдруг становился в ее картине мира неким щитом от внешних угроз. Это было так абсурдно и так безумно логично в контексте ее новой реальности, что даже у него внутри что-то едко кольнуло. Он наблюдал, как она, игнорируя его комментарий, сосредоточенно натягивает второй чулок, пряча под темным капроном следы его «неаккуратного обращения». Она играла в нормальность, в подготовку к вечеру в баре, как будто это была простая прогулка, а не очередной этап ее заключения в золотой клетке, на который ее теперь выводили, как редкого зверька, на показ. По какой-то невероятной, извращенной удаче Борис решил не ограничиваться закрытыми залами «особой зоны». Он повел ее в более открытый, но все еще приватный бар-клуб - место, куда заглядывали не для основного веселья, а чтобы «догнаться» после сделок или просто провести время в относительном уединении среди себе подобных. Интерьер был сдержаннее, но не менее пафосным: темное дерево, приглушенный свет, бархат. Воздух пах старыми деньгами, дорогим табаком и скрытой похотью. Авра в своем откровенном платье, без пиджака, но хотя бы в чулках, шла рядом с ним, стараясь не смотреть по сторонам. Каждый взгляд, брошенный на нее - оценивающий, похотливый, любопытный - впивался в кожу как игла. Она пожалела о своей просьбе в ту же секунду, как переступила порог. Эти улыбающиеся, уверенные в себе незнакомцы с толстыми кошельками пугали ее теперь почти так же, как Борис в своем гневе. Почти. Их провели в вип-кабинку, отгороженную от основного зала полупрозрачной ширмой. Здесь, в этом полукруге из мягкого дивана, Авра наконец выдохнула, ощутив призрачное подобие безопасности. По крайней мере, ее не было видно всем. Борис, не теряя времени, закурил, лениво листая меню. Авра уставилась в свое. Названия блюд были для нее тарабарщиной - вычурные французские фразы, призванные отсеять плебеев. Она вздохнула, тыкнув пальцем в первую попавшуюся строчку, и продиктовала название официантке, даже не пытаясь выговорить правильно. А затем с чувством выполненного долга она откинулась на спинку дивана, как будто только что совершила подвиг. Борис наблюдал за ней с изучающим вниманием сквозь дым сигареты. Случайно поймав его взгляд Авра сначала отвела глаза, нахмурившись, а потом, собравшись с духом, вернулась обратно, насупив брови. — Дай закурить, — сказала она почти невозмутимо, как будто просила передать соль. Он медленно, с насмешливым прищуром, покачал головой. — Ты уничтожаешь мои последние шансы быть ответственным взрослым. — Ты растерял их все, когда позвал меня в свою «гардеробную», — нагло отрезала она, протягивая руку. Уголок его рта дрогнул. Он достал из пачки тонкую сигарету, вставил ей между пальцев и поднес зажигалку. Авра затянулась - резко, неумело - и тут же закашлялась, легкие, отвыкшие за долгие месяцы от никотина, взбунтовались. Но она, упрямо сжав губы, сделала вторую затяжку, на этот раз осторожную, и медленно выпустила дым, снова откидываясь на подушки. Дым заклубился в полумраке кабинки. Несколько секунд она молчала, глядя в потолок. Потом, словно продолжая внутренний диалог, спросила тихо, не глядя на него: — Как ты вообще провернул тот трюк с водой? Ты ведь пил из того же графина. Борис холодно усмехнулся, выпуская кольцо дыма. — Долгие годы практики, гусеница. Иммунитет. Ты же не думаешь, что я стал бы пробовать неизвестное вещество на себе без подготовки? Она кивнула, как будто это было разумное объяснение. Потом ее взгляд снова стал отсутствующим. — Значит, у меня не было и шанса? — проговорила она в воздух, скорее констатируя, чем спрашивая. Борис затянулся, глядя на тлеющий кончик сигареты. Потом выдохнул дым вместе с ответом, тихим и окончательным, словно приговор, который уже давно был вынесен: — Ни единого. Слова повисли в дымном воздухе кабинки, холодные и беспощадные. Они относились не только к той ночи с водой. Они касались всего: ее побега, ее попыток вырваться, ее надежд. С того момента, как она переступила порог его мира, у нее не было ни единого шанса. И теперь, сидя здесь, в этом баре, в платье, которое он выбрал, куря его сигарету, она, казалось, наконец это осознала. Не с протестом, а с ледяной, опустошающей ясностью. За этими мыслями она даже не заметила, как принесли блюда. Все еще пытаясь переварить последние слова Бориса, Авра машинально взяла вилку и отломила кусочек от поданного ей кушанья. Оно выглядело изысканно - нечто с морепродуктами в сливочном соусе, что нежно разлился во рту, когда она сделала первую пробу. И через секунду мир сузился до одного, огненного ощущения на языке. Острота, жгучая и коварная, спрятанная под маской нежного соуса, взорвалась у нее во рту. Она ахнула, широко распахнув глаза от шока. Инстинкт заставил ее прижать ладонь ко рту, как будто это могло бы помочь потушить пожар. Но тщетно. Слезы выступили на глазах. С почти паникой во взгляде она метнулась к столу. Там стоял высокий, изящный графин с прозрачной жидкостью и плавающими в ней дольками лимона. Вода. Спасительная, холодная вода. Не раздумывая, она схватила свой бокал, налила из графина почти до краев и сделала огромный, жадный глоток, надеясь смыть адское пламя. Но вместо ожидаемой прохлады по ее горлу разлилось что-то совсем иное. Крепкое, обжигающее, с горьковатым послевкусием и сладковатым ароматом. Водка. Хорошая, выдержанная, ледяная, но все же водка. Ее горло сжалось от нового шока, она поперхнулась, и часть жидкости выплеснулась у нее изо рта. Она закашлялась уже по-настоящему, слезы от остроты смешались со слезами от алкогольного ожога и унижения. Она сидела, задыхаясь, с мокрым подбородком, с широкими, полными шока и глупости глазами. Борис наблюдал за всей этой немой, абсурдной пантомимой с почти невозмутимой маской. Сначала на его лице промелькнуло лишь легкое любопытство, перешедшее в внимательный взгляд, который дополнила едва заметная улыбка, когда девочка, наконец, поняла свою ошибку и закашлялась. Он невольно приподнял бровь. В нем шевельнулось что-то похожее на мимолетное, крошечное сожаление - не к девочке, а к ситуации в целом, к демонстрации ее полной, детской неприспособленности к его миру. Но это чувство было мгновенно задавлено другой, гораздо более сильной волной - холодного, сардонического веселья. Его «дерзкая гусеница», которая только что пыталась вести с ним умные разговоры, сейчас сидела, давилась водкой, как неловкий подросток на своей первой вечеринке. И в итоге. Конечно, ее развезло. Охмеление нахлынуло быстро, безжалостно, невзирая на пустой желудок и ослабленный организм. Оно ворвалось, как теплая пелена, смывая остатки страха, стыда и даже той показной дерзости. Но к собственному удивлению (или глубинному, животному ужасу, если в ней еще теплилась капля сознания), Авра не сопротивлялась. Напротив. Она пошла в отрыв. В какой-то момент, когда Борис на секунду отвлекся, она быстрым, воровским движением выхватила у него из рук стакан с коньяком. Их взгляды встретились - ее, затуманенный вызовом и уже бушующим хмелем, его - с холодным, оценивающим удивлением. И прежде чем он что-то сказал, она запрокинула голову и выпила до дна. Огонь прожег горло, но она даже не поморщилась, лишь вытерла губы тыльной стороной ладони. А потом она пошла танцевать. Выбравшись из кабинки, она проплыла вперед и растворилась в общей зоне, среди таких же подвыпивших, разгоряченных тел. И затанцевала. Не так, как на сцене «Вердикта» или в репетиционном зале «Олимпа» - с грацией и внутренним огнем. Это был танец-саморазрушение. Отчаянный, неистовый, с таким надрывным задором, что казалось - вот-вот, и она рухнет, разобьется о паркет, как хрустальная ваза. Она отплясывала так, будто стояла на собственной могиле. Прощаясь с той Авророй Рид, что смеялась в лесу с Карлом. С той Аврой, что злилась на Сэма в душной комнатке над баром. С той Аврой, что осторожно приняла помощь доброго Фреда - помощь, которой она не заслуживала. Со всеми версиями себя, которые могли бы, должны были бы спастись. Каждое движение было махом лопаты, закапывающей прошлое. Она отрывалась по-полной, как в последний раз. Потому что, возможно, так оно и было. Танцпол сжимался, превращаясь в единый, пульсирующий организм. Ритм бил в виски, сливаясь с гулом крови в ушах. Тела вокруг становились абстракцией - теплыми, мокрыми препятствиями, о которые она спотыкалась, от которых отталкивалась в своем неистовом танце-самоубийстве. Пьяная эйфория смешивалась с физическим изнеможением, создавая опасный, пьянящий коктейль. Она кружилась, запрокинув голову, и в мелькающих пятнах света, льющегося с потолка, вдруг осознала - Бориса нет. Его не было рядом. Не было этого привычного, давящего присутствия где-то на краю зрения. Авра резко остановилась, едва не потеряв равновесие, и, тяжело дыша, стала вглядываться в полумрак вип-кабинок, в гущу толпы у барной стойки. Ничего. Только чужие, потные лица, полуоткрытые в крике или смехе рты. Его нет. Мысль пронеслась, острая и ясная, сквозь алкогольный туман. Если она его не видит, значит, и он ее не видит. Возможно, он отвлекся. Ушел. Занят. Возможно, для него это просто игра, проверка, и он наблюдает издалека, скрывая ухмылку. Но что, если нет? Что, если в этом шуме, в этой толпе, в ее неожиданном, отчаянном прорыве на танцпол, он на секунду ее упустил? Возможно, для маленькой Авроры еще не все потеряно. Эта мысль ударила в голову, как вспышка. Не рациональная надежда, а пьяная, шальная авантюра. Инстинкт, заглушенный неделями страха и боли, прорвался сквозь апатию, стыд и усталость. Бежать. Сердце заколотилось с новой, бешеной силой, уже не от танца, а от дикого, запретного импульса. Взгляд ее метнулся к выходу. Он был где-то там, за морем тел, отмечен только красным светом аварийного знака. Казалось, до него - целая вечность. Но это была вечность, в которой не было Бориса. Она сделала первый шаг, отчаянно расталкивая танцующих, уже не следуя ритму, а пробивая себе путь вперед. Алкоголь в крови, секунду назад дававший иллюзию силы, теперь предательски затуманивал зрение, делал ноги ватными. Она споткнулась о чье-то колено, едва не упала, чьи-то руки грубо оттолкнули ее обратно в толпу. — Извините, — пробормотала она в пустоту, голос сорванный, едва слышный в грохоте басов. Но мысль горела, как уголь. Выход. Просто добраться до выхода. А там… а там она не думала. Там была свобода, пусть даже призрачная, пусть даже на пять минут. Пять минут без его взгляда на затылке. Пять минут, где она снова могла быть просто потерявшейся девочкой, не «Эстеллой», не «гусеницей», не чьей-то вещью. Она продвигалась вперед, петляя, используя чужие тела как щиты, стараясь быть меньше, незаметнее. Красный свет над выходом становился ближе, маячил, как мираж в пустыне. Еще немного. Еще несколько метров. Она уже почти достигла края танцпола, уже видела резкую границу, где заканчивался дорогой ковер и начинался твердый, холодный пол коридора, ведущий к служебным помещениям и, может быть, к черному ходу. Сделав последнее усилие, она вырвалась из живой стены тел и, пошатываясь, ступила на холодный линолеум. И тут же, будто из самой тени, перед ней выросла фигура. Не Борис. Высокий, массивный мужчина в черном костюме, с непроницаемым лицом охранника. Его рука мягко, но неумолимо легла ей на плечо, останавливая на месте. — Извините, мисс. Эта зона - для персонала, — его голос был беззвучен в грохоте музыки, но слова она прочитала по губам. И в его взгляде не было ни любопытства, ни похоти. Была лишь холодная, профессиональная настороженность. Он знал. Знал, кто она, или получил указание следить. Ледяная волна обрушилась на нее, смывая остатки пьяного задора. Возможно, Борис и вправду на секунду потерял ее из виду. Но его система - нет. Она никогда не выпустит его «собственность». Рука охранника мягко, но настойчиво развернула ее обратно, в сторону танцпола и вип-кабинок. И тогда, в проходе между толпой и стенами, она увидела его. Борис стоял, прислонившись к стене у входа в их кабинку, медленно закуривая. Он смотрел прямо на нее. Не в ярости. Не с усмешкой. С холодным, изучающим интересом, как ученый, наблюдающий за подопытным крысенком, который только что осмелился побежать не по той стороне лабиринта. Медленно, почти лениво, он поднял руку с сигаретой и сделал ей едва заметный знак: иди сюда. Игра была окончена. Побег длился ровно три минуты. И стоил ей - она чувствовала это костями - гораздо больше, чем просто выпитый стакан чужого коньяка и танец на краю. Авра стояла, парализованная, глядя на непроницаемое лицо Бориса, остро осознавая, что ее пьяная, шальная мысль слишком быстро обернулась глупой ошибкой. Однако ошибки на этом не закончились. Она видела его взгляд. Спокойный. Обещающий. То, что последует сейчас, в этой кабинке или позже, в тех звуконепроницаемых стенах его апартаментов. Наказание. Лед страха, застывший в жилах, сменился дикой, животной паникой. Инстинкт самосохранения, сильнее разума, сильнее стыда, вырвался наружу. Она не побежала к нему. Она метнулась от него, в самую гущу толпы, как раненая птица бьется о стекла. Ее взгляд безумно скользил по чужим лицам. И она вцепилась. В первого, кто оказался рядом - мужчину в дорогой, но помятой рубашке, с блестящим от пота лицом. — Помогите! — ее голос сорвался на визгливый полушепот, полный ужаса, пока она цеплялась за рукав, как утопающий. — Пожалуйста, помогите… он… он меня… Мужчина оторопело посмотрел на нее, медленно соображая сквозь хмель. Его спутница, раскачивающаяся в такт музыке, нахмурилась. — Эй, малышка, что случилось? — прокричал кто-то другой рядом, перекрывая музыку. К ним стали подтягиваться другие - пьяные, разгоряченные, с благими, но мутными от алкоголя намерениями. Образовался небольшой, нестройный круг. — Кто расстроил такую чудную девчушку? Один из них, крупный, с красным от выпитого лицом, еле стоя на ногах, обнял Авру за плечи, пытаясь прижать к себе в пьяном порыве защитить. Его дыхание, тяжелое и пропитанное виски, обдало ее лицо. — Ну-ну, все хорошо, красотка, — бубнил он, плохо координируя язык. — Говори. Кто? Мы разберемся. Авра, задыхаясь от слез и паники, пыталась выговорить, стараясь не смотреть в сторону, где стоял, не двигаясь, ее насильник. Ее слова путались, сливались в невнятный поток: «Он… тот… в черном… он убьет…» И в этот момент ее взгляд снова встретился с Борисом. Он все так же стоял у кабинки, курил. Но его лицо изменилось. Спокойствие сменилось тонким, холодным недовольством. Легкий прищур, почти незаметный со стороны, но для нее - как удар хлыстом. Он был раздражен. Не шумом, не ее истерикой, а тем, что она вынесла их «игру» на публику, втянув в нее пьяных идиотов. Этот взгляд добил ее. — ОН УБЬЕТ МЕНЯ! — пронзительный, истеричный крик вырвался из ее горла, режущий даже сквозь музыку. Она вырвалась из объятий пьяного защитника, ее лицо было искажено чистым, неконтролируемым ужасом. — ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ! ОН ЖЕ УБЬЕТ МЕНЯ! Гости заморгали, хмурясь. Их пьяное радушие начало трещать по швам, уступая место легкому недоумению и дискомфорту. Ситуация выходила из приятного русла «спасения красотки» в какую-то мутную, неприятную историю. Они оглядывались, пытаясь понять, на кого она указывает. Борис не стал ждать, пока их медлительные, опьяневшие мозги сделают выводы. Он коротко, почти небрежно, кивнул кому-то впереди, за спинами собравшихся. И охранник, тот самый, что преградил ей путь к выходу, плавно вошел в круг. — Прошу прощения, джентльмены, — его голос, низкий и ровный, звучал как укор трезвости в этом пьяном хаосе. Он мягко, но неотвратимо взял Авру под локоть, отводя ее от мужчины, который все еще пытался ее удержать. — Девушка перебрала. Ей нужен отдых. Мы поможем. — Э-э, погоди, — попытался возразить крупный гость, но его хватка уже ослабла. Другие лишь переглядывались. Им было проще принять эту версию. Красивая, полуодетая девушка, истеричка, слишком много выпила - да, такое бывает. Куда логичнее, чем какие-то угрозы убийства от солидного человека в дорогом костюме. — Все в порядке, сэр, — охранник кивнул ему, уже уводя Авру. — Продолжайте веселиться. Всем приятного вечера. Их пьяное радушие, поколебленное на секунду, снова взяло верх. Кто-то неловко улыбнулся, кто-то махнул рукой, уже поворачиваясь обратно к танцполу. Инцидент исчерпан. Глупая пьяная девчонка. Ее отведут отдохнуть. Авра не сопротивлялась. Все напряжение, весь адреналин, вся дикая надежда вытекли из нее в один миг, оставив только леденящую, абсолютную пустоту. Она шла, почти обмякнув на руке у охранника, волоча ноги по полу. Она не смотрела по сторонам. Она видела только его. Бориса. Он ждал ее у входа в кабинку, докуривая сигарету. Его лицо снова было спокойным, даже умиротворенным. Охранник мягко подтолкнул ее вперед, к самому порогу кабинки, и растворился в тени, вернувшись на свой пост. Авра остановилась в двух шагах от него. Все тело пробирало мелкой, неконтролируемой дрожью. Слезы текли по щекам беззвучно. Она понимала. Это был конец. Конец любой, даже самой призрачной иллюзии. Она могла бежать, кричать, искать помощи - но система, которую выстроил ее хозяин, вежливо и необратимо вернет ее к его ногам. Все кончено. Борис бросил окурок под ноги, раздавив его каблуком. Потом поднял на нее взгляд. В нем не было ни гнева, ни злорадства. Лишь усталое, почти скучающее ожидание. Ожидание того, что она наконец поймет. — Ну что, гусеница, — произнес он тихо, так, что слышно было только ей. — Нагулялась?