ИМАГО

Он заставил ее сходить ополоснуться. Команда была отдана сквозь зубы, под остатками хмеля и садистского удовлетворения. Ее «слезливое выражение» раздражало его, но в нем была хоть какая-то жизнь - лучше, чем та мертвая, бездушная апатия, в которой она провалялась неделю. Он наблюдал, как она, пошатываясь, бредет в ванную, слышал шум воды. Когда она вышла, вытертая грубым полотенцем, кожа покрасневшая от трения и горячей воды, он стоял в дверном проеме. Ее рука машинально потянулась к Шелеховой сорочке, которую она оставила на крючке. Но его ладонь игриво, будто кошачья лапка, отбила ее движение. Борис покачал перед ее лицом указательным пальцем, и на его губах расплылась самодовольная улыбка. — Не-не-не. Марш в спальню, — скомандовал он, жестом указывая путь. Он конвоировал ее, как охранник в тюрьме, следя за каждым шагом. В спальне он сам разделся до гола и улегся на кровать, а затем притянул ее к себе. Не грубо, а с той же властной, не терпящей возражений нежностью. Он уложил ее так, чтобы ее голова лежала на его груди, а все ее хрупкое, дрожащее тело растянулось вдоль него. Одна его рука принялась гладить ее по мокрым волосам, медленно, ритмично, как будто он укачивал куклу. Другая легла ей на спину, и пальцы начали выводить медленные, широкие круги. Они скользили целенаправленно по той самой области, где на смуглой коже выделялись бледные, продольные шрамы. Он чувствовал их подушечками пальцев, эти неровные полосы, пока изучал ее рельефы. Авра лежала неподвижно, затаившись. Она изо всех сил пыталась превратиться в камень, в бездушный предмет, чтобы не чувствовать ни тепла его тела, ни прикосновений, ни этого нового, интимного ужаса близости после только что случившегося кошмара. И тогда, сквозь шум в ушах и внутренний вой, она услышала его голос. Спокойный, даже задумчивый, без прежней пьяной хрипоты. — Эти шрамы на спине, — произнес он, когда его пальцы замерли на одном из них. — Ты расскажешь мне, откуда они? Интересная история должно быть? Вопрос повис в тишине комнаты, мягкий и леденящий. Это был не просто праздный интерес, а требование. Требование доверия, интимности, доступа к ее прошлому - к той боли, что была до него. Еще одно вторжение. Более глубокое, чем физическое. Он хотел не только ее тело, но и историю ее ран. Чтобы даже они стали частью его владения. Авра не ответила. Она замерла, сделав вид, что не услышала, что погрузилась в сон или в свое оцепенение. Молчание было ее последним, хрупким щитом. Борис усмехнулся. Ее тихое неповиновение, эта тень былой дерзости, по-прежнему заводила его. Его рука, лежавшая на ее спине, сползла ниже, грубо сжав ягодицу, заставив ее невольно вздрогнуть. — Ладно, не хочешь - не надо. Дерзкая девчонка, — прошептал он, но в его голосе не было гнева. Было что-то другое - расчетливое, темное. И тут его осенила идея - чересчур извращенная, циничная даже по его меркам. Сегодняшний «урок» она прошла послушно, до самого горького конца. А он, как ответственный хозяин, должен ведь не только наказывать, но и… поощрять. Заботиться о своем питомце. Конечно, он не монстр - не станет насиловать ее снова прямо сейчас. Он просто… поможет. Поможет ее перегруженному, травмированному телу «прийти в норму». С этой садистской, сладострастной мыслью он потянулся к тумбочке, не выпуская ее из своих объятий. Авра краем глаза заметила движение. Новый приступ страха сжал ее горло. Что еще? Но когда в воздухе повис знакомый, резковатый запах лечебной мази, она застыла в полном недоумении. Это не вязалось с образом нового насилия. Борис обильно смазал пальцы прохладной, липкой субстанцией. Его рука скользнула между ее ног, к тем самым, некогда оскверненным и все еще болезненным местам. Но движение было не грубым, а… намеренно бережным. Найдя ту самую изнеженную точку, он начал водить по ней смазанным пальцем, с тем же методичным, почти клиническим вниманием, с каким наносил мазь на синяки. — Ты сделала мне сегодня очень приятно, — его голос прозвучал прямо у ее уха. — Будет честно, если и я сделаю приятно тебе. Взаимность, так сказать. Его слова были чудовищной насмешкой над самим понятием взаимности и удовольствия. Это не могло быть актом заботы, лишь новая, изощренная форма пытки. Он снова, как и тогда, пытался выжать из ее сломленного тела отклик, но теперь под соусом «благодарности». Наблюдая, как ее тело напрягается уже не только от страха, но и от этого невыносимого, противоестественного вторжения в ее реакции, он «делал приятно», превращая естественное ощущение в орудие унижения. С предвкушающий улыбкой Борис мягко, но неумолимо перевернул их обоих. Авра оказалась на спине, утопая в мягких подушках, а он устроился рядом, в позе внимательного исследователя, склонившись над своей «подопытной». Его движения стали еще более размеренными, почти нежными. Казалось, он не торопился, наслаждаясь самим процессом. — Расслабься, — прошептал он снова, и его голос звучал как опасное заклинание. Он снова взял тюбик, на этот раз смазав почти всю ладонь прохладной мазью. Затем этой ладонью, тяжелой и влажной, он накрыл ее там, где под тонкой кожей уже начинала пульсировать вынужденная, предательская реакция. Он знал это тело лучше, чем она сама. Знал, какие именно движения подушечкой пальца, какой ритм, какое давление приводят ее нервные окончания в состояние хаотического возбуждения. Он изучал ее, как сложный прибор, следя за малейшими изменениями: за напряжением в бедрах, за тем, как ее пальцы впиваются в простыню, за судорогой, пробегающей по животу. И он продолжал, упорно и безошибочно, доводя ее до той грани, где страх и отвращение начинали смешиваться с чисто физиологической, неконтролируемой волной. — Вот так, молодец, — одобрительно пробормотал он, заметив, как на ее бледных щеках проступил легкий, стыдливый румянец. Ее рот, сжатый в тонкую линию, на секунду приоткрылся, и из него вырвался короткий, неосторожный выдох, когда он особенно аккуратно провел по самому чувствительному месту. Этот звук, как признак предательства тела, был для него слаще любой похвалы. Он замедлил движения, превратив их в едва уловимые поглаживания, продлевая мучительное ожидание. — Хочешь быстрее? — спросил он, и его тон был пародией на заботливую услужливость. В нем сквозила ясная, циничная издевка: Ты хочешь этого, даже если твой разум кричит «нет». Авра, в каком-то последнем, отчаянном порыве сохранить хоть видимость контроля, слабо помотала головой. «Нет». Жест был почти незаметным, но он его уловил. Борис ухмыльнулся, будто получил именно тот ответ, которого и ждал. — Как скажешь, моя неженка, — прошептал он, и его пальцы снова начали свое настойчивое движение, но уже с новой, дразнящей медлительностью. Он не собирался останавливаться. Он собирался довести ее до конца именно так, как считал нужным - медленно, мучительно, заставляя каждую клетку ее тела признать его власть не только через боль, но и через это постыдное удовольствие. Он был кукловодом, а ее нервная система - нитками, которые он дергал с безжалостным мастерством. Сначала это было едва заметное движение - легкий, непроизвольный толчок таза, словно тело, преданное собственными нервами, пыталось найти более точный контакт с источником этого невыносимого, противоречивого ощущения. Авра сама не осознавала этого. Ее сознание пыталось укрыться в темноте, но ее плоть жила по своим, древним законам. Но Борис почувствовал это движение почти сразу и… поощрил его. Он не стал удерживать ее, а, наоборот, слегка подстроился под ритм, подсказывая телу, куда двигаться. Его пальцы стали еще более точными, будто настраивали инструмент на идеальную частоту. И так процесс продолжился. Сначала медленно, нерешительно, будто стыдясь самого себя, ее таз начал двигаться навстречу его ласкам. Потом, по мере того как волна насильственного возбуждения нарастала, движения становились все более отчетливыми. Она уже не просто лежала, она участвовала. Бессознательно, в обход ее воли, тело становилось соучастником того кощунства, которое над ним совершали. Ее дыхание, прежде сдавленное и прерывистое, начало меняться. Короткие выдохи превратились в более глубокие, хриплые. Потом из ее сжатых губ стали вырываться звуки - не стонов боли и отчаяния, а тех самых нестерпимых, стыдных выдохов, в которых смешивалась агония и что-то иное, что-то, от чего хотелось тут же умереть. Она пыталась закусить губу, чтобы заглушить их, но тело больше не подчинялось. Каждое новое, особенно точное движение его пальцев вышибало из нее новый громкий звук. Борис наблюдал за этим превращением с холодным, сосредоточенным восторгом. Это было даже лучше, чем полная покорность. Он видел, как ее лицо искажалось не только от страха, но и от того самого, подступающего финала, который ее организм уже не мог сдерживать. Он чувствовал, как все ее тело напрягается, готовое сорваться в пропасть, которую он для нее вырыл. — Вот так… вот так, моя хорошая девочка… — шептал он, его голос был густым от удовлетворения. Он ускорил ритм, уже не просто дразня, а уверенно ведя ее к краю. — Не сдерживайся. Ты заслужила. И ее тело, окончательно предавшее ее, послушалось. Оно выгнулось в последнем, судорожном рывке, не в силах более сопротивляться природному приказу, который отдавал не мозг, а натренированные им же, Борисом, нервные пути. Сладкий финал, который она так отчаянно не хотела, нахлынул волной унизительного наслаждения, смешанного с такой же всепоглощающей волной стыда и ненависти к себе. Она закричала - не от удовольствия, а от ужаса перед тем, что с ней только что произошло, от осознания, что даже эта, самая интимная реакция теперь принадлежала не ей, а ему. Борис же, чувствуя последние конвульсии под своей рукой, лишь тихо усмехнулся, поглаживая ее вздрагивающее бедро. Урок был усвоен в совершенстве. Дав ей небольшую, обманчивую передышку, в течение которой она лишь лежала, беззвучно сотрясаясь от внутреннего землетрясения, Борис начал новый цикл. Его пальцы снова нашли свои цели, проходясь по оголенным нервам, которые только что пережили настоящий взрыв. На этот раз реакция была мгновенной и оглушающей. Авра уже не мыслила, не анализировала. Ее сознание было сметено лавиной чистой, животной физиологии. Слезы высохли, оставив после себя лишь мутный, затуманенный взгляд и горячее, прерывистое дыхание, вырывавшееся из ее приоткрытого рта. Удовлетворенный уровнем ее «готовности», Борис убрал руку. Его влажные от мази и ее собственной влаги пальцы медленно провели по ее голому лобку, по животу, по ребрам, коснулись маленькой, напряженной груди, заставив ее содрогнуться. Потом его руки снова поползли вниз, переместившись к ногам. Он не стал их разводить. Наоборот, мягко, но настойчиво сдвинул коленки вместе, плотно сомкнув бедра. Между ними образовалась идеальная, тугая щель. — Взаимность за взаимность, — прошептал он, и в его голосе звучала темная, самодовольная игривость. Он придвинулся, но не стал пытаться войти внутрь. Его цель лежала в другом месте. Он начал двигаться, используя эту созданную им же щель между ее сжатыми бедрами. Тело быстро нашло свой настойчивый ритм. При каждом толчке он задевал ее растерзанную снаружи плоть, добавляя к ее собственному возбуждению новые острые всплески. Он предавался собственной утехе, используя ее тело - ее бедра и кожу - как идеальный, живой инструмент для своего удовлетворения. Его свободные руки не остались без дела. Они то грубо сжимали ее бедра, увеличивая напряжение мышц, то скользили по бокам, снова и снова лаская ее грудь, выжимая из нее новые, сдавленные звуки. Авра сходила с ума. Мир сузился до этого безумного вихря противоречий. Боль, унижение, страх - все смешалось с нарастающей волной чистого экстаза, который она уже не могла отрицать. Она знала. Она чувствовала это каждой дрожащей клеткой. В конце этого «урока» она уже не будет прежней. Потому что она, мало-помалу, через предательство и отчаяние, но уже получала удовольствие. Ее собственное тело, подчиненное его манипуляциями, теперь работало против нее, сливаясь с его движениями в один порочный, сладостный бит. Она была уже не просто жертвой. Она была соучастницей, делившей вину за происходящее наравне с насильником. Темп становился все быстрее, но в самый разгар этого безумия, когда ее тело уже выгибалось в немой, предсмертной мольбе, Борис снова сменил тактику. Его рука, до этого сжимавшая ее бедро, рванулась вперед. Пальцы, уже знающие каждую складку, каждую точку боли и ложного удовольствия, вернулись туда, откуда все началось - к растерзанному чувствительному бугорку. Боль, острая и знакомая, всколыхнулась, но тут же утонула в море агрессивного возбуждения, которое он в ней выстроил. Теперь это была не просто стимуляция - финальный аккорд разложения. Он сводил все воедино: движение своего тела, безошибочные удары пальцев, ее собственные судорожные толчки навстречу. Он наблюдал за ее лицом, искаженным гримасой, в которой невозможно было отделить агонию от экстаза. Видел, как ее глаза закатываются, как губы растягиваются в немом крике. Его собственное дыхание превратилось в хриплые, животные рыки. Он набирал темп, уже не сдерживаясь, ведя их обоих к кульминации похоти и обладания. И вот. На самом пике, когда ее тело взорвалось новой, сокрушительной волной принудительного оргазма, он издал низкий, победный стон. Он излился на ее живот и бедра, горячей, липкой струей - будто ставил последнюю, оскверняющую печать на своей собственности. Борис замер на мгновение, чувствуя, как ее тело продолжает бить мелкой дрожью под ним, прежде, чем медленно отстранился, оставляя ее лежать в луже пота, слез, мази и его семени. Он смотрел на нее сверху вниз, с выражением глубокого, зверского удовлетворения. Конец урока. Программа усвоена полностью. И теперь, глядя на ее беспомощно вздрагивающее тело, он знал - из этой «гусеницы» начала вылупляться именно та бабочка, которую он задумал: красивая, послушная и получающая удовольствие от того, что принадлежит ему.

***

Мысли Авры висели в темноте, тяжелые и липкие, как паутина. Тело было чисто вымыто, простыни под ней - свежие и прохладные. Но ощущение грязи не проходило. Оно въелось глубже кожи, в самую сердцевину. Борис снова обнимал ее, нагой и горячий, прижимая к своей груди, дыша ей в шею. Как завоеватель, демонстрирующий свое право на трофей. Или как капризный, избалованный ребенок, не желающий отпускать любимую игрушку даже во сне. Эта близость после всего, что произошло, раздражала и пугала сильнее, чем любое насилие. Она лежала без сна, уставившись в темноту. Время потеряло смысл. Он не отпустит. Тут и думать было нечего, она было в этом уверена. Борис нашел в ней что-то, что зацепило его садистское любопытство, его извращенное чувство собственности. И теперь она была уже не просто новенькой работницей, прошедшей «инициацию». Она стала его личным проектом, который он не бросит, пока не добьется того, чего хочет. Но хуже всего было другое. Предательство собственного тела. Оно не просто сдалось под пыткой. Оно… откликнулось. Сначала - вынужденно, под давлением его махинаций. А потом… Потом чувство, что накрыло ее в конце, была слишком сильным, слишком живым, чтобы списать его лишь на рефлексы. В нем была какая-то темная, пугающая сладость, от которой теперь сжималось все внутри. Она никогда не интересовалась этим. Даже в «Вердикте», даже исполняя танцы, она видела в движениях лишь пластику, грацию, способ выразить то, что словами нельзя. Только не после того, что было в лесу, после той чудовищной попытки воспользоваться ее телом… Она не могла позволить этому случиться снова. Для нее ее собственная плоть, ее мышцы и движения были ее инструментом, ее голосом. А то, что было сегодня… Саботаж, обращение против нее самой. Превращение в инструмент для чужого удовольствия, который при этом сам начал получать фальшивое удовлетворение. Что во мне сломалось? - мучил ее вопрос. Это была просто безвольная физиология, запрограммированная болью и принуждением? Или где-то, в самых потаенных глубинах, проснулось что-то чужеродное, что-то похотливое и темное, чего она в себе не знала? Она боялась искать ответ. Боялась, что не найдет его. А вместо этого будет вынуждена принять ту правду, которую вобьет в нее Борис: что она создана для этого. Что ее предназначение - быть его вещью, и что даже ее собственное тело, ее самые низменные реакции, будут лишь подтверждением того. Она лежала в его объятиях, чувствуя, как его дыхание ровнеет, переходя в сон. А она оставалась одна наедине со своей сломанной душой и новым, ужасным знанием о себе, которое, возможно, было страшнее любого синяка или шрама. Теперь она боялась не только его. Она начинала бояться самой себя.