Затмение

Балтимор, штат Мэриленд. 1998 год. Прохладный воздух врывался в тёмную комнату порывами, дёргая плотные шторы, не дававшие лунному свету пробиться внутрь. Натаниэль всё порывался отодвинуть штору, но каждый раз останавливал себя. В груди колотилось сердце от страха. От страха темноты, но страх создать шум был сильнее. Сильнее даже тогда, когда он знал, что главного его страха нет дома, что можно не бояться наступить не на ту доску. Но стоило ему лишь подумать об этом, как перед глазами мелькал утюг, а шрам начинал ныть, глухо напоминая, что в этом доме нет места непослушанию, даже если это всего лишь случайный звук. Он давно усвоил простое правило: если ведёшь себя громко — будешь наказан. За дверью скрипнула половица. Противный звук разлился по коридору, заставляя худое тельце вздрогнуть от импульса страха. Стук сердца — быстрый, сбивающий мысли. Но не мысль «вдруг отец?». Этот человек так плотно сплелся в сознании с понятием «боль», что при любой стрессовой ситуации он был первой мыслью, объяснявшей причину. Спустя несколько мгновений дверь открылась, впуская в комнату плавным движением тень. В нечётких, мешковатых чертах можно было узнать женский силуэт. Как только капюшон отделился от тени, тем самым открывая лик, в котором узнавалась Мэри, детский страх поутих. Но что-то в ней неуловимо поменялось. Это проглядывалось в позе, во взгляде, в мимике, даже в одежде. Всё это вызывало напряжение. Память Натаниэля хранила образ матери всегда величественным. Мэри предпочитала классику. Её часто можно было увидеть в деловом костюме или минималистичном платье. Волосы всегда были собраны в элегантные причёски, а если оставались распущенными, то ровными струями струились по хрупким плечам. Сейчас же Мэри Хетворд была в какой-то бесформенной кофте и широких штанах. Волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались прядями, и чёлка, спадавшая на глаза, делала её взгляд испуганным, с ноткой чего-то непонятного для ребёнка. Натаниэль даже не сразу узнал в ней свою мать. – Тише, – молчание в помещении прервал шёпот Мэри, казавшийся оглушительно громким в ночной тишине дома. – Всё хорошо. Мы сейчас уедем. Далеко. Настолько далеко, что нас никогда не найдут. Никто. Ни Натан, ни его люди. Но нам нужно сделать это тихо, так, чтобы никто из прислуги ничего не услышал. Иначе нас поймают и накажут. Ты понимаешь? При упоминании о наказании шрам на плече вспыхнул жгучей болью, словно его снова ошпарили. Он точно не хотел наказания. Условие было всего одно — тишина, а Натаниэль умел вести себя тихо. Не долго думая, он кивнул, ещё не до конца понимая, что они уходят навсегда. Что Натаниэль больше не будет тренироваться с Лолай, что больше не будет заниматься на фортепиано и играть в экси, что больше не увидит Кевина и Рико. Женщина торопливо обводила взглядом комнату, словно что-то искала. Кивнув ещё раз — скорее, для себя, — она сбросила одеяло с ребёнка и потянула его к себе за плечо, как бы подгоняя. Натаниэль послушно поднялся, но застыл, не зная, что делать. Резким, немного грубым движением мать накинула на него тёплую кофту, затем протолкнула в коридор. Мысли потихоньку начали роиться в голове Натаниэля: «Куда они?», «Что будет?», «Что нужно делать?». Как только Натаниэль попытался что-то спросить, она грубо зажала ему рот ладонью, впиваясь ногтями в нежную кожу щёк. Именно тогда в груди, смешавшись с шоком и любопытством, вплелся и страх. Петляя по коридорам, они спустились в подвал. От бетонных стен веяло прохладой. В нос сразу ударил спёртый, с примесью гнилого, запах. Мэри, не останавливаясь, тащила сына куда-то вглубь. Из подвала они выбрались на парковку. Выпустив запястье Натаниэля, на котором остался красный след от пальцев, женщина отмычкой открыла дверь водителя одной из машин. Втолкнув мальчика внутрь, Мэри подняла капот и несколько минут возилась с проводами, после чего двигатель издал глухой рык, и машина завелась. Машина, быстро набирая скорость, неслась по дороге. За окном мелькали деревья и дома. Натаниэль ещё никогда не ездил так быстро, отчего страх лишь нарастал. Вообще, он пытался разобраться в своих мыслях и чувствах. Натаниэль одновременно и желал, и боялся того, что происходило. Доехав до какого-то пошарпанного мотеля, они поменяли машину тем же способом. А потом ещё раз, и ещё. На третьей машине они доехали до Филадельфии, города в Пенсильвании. В городе Мэри привела их к какому-то офису, терявшемуся среди похожих зданий, где за компьютерами в больших панорамных окнах кропотливо работали люди. В одном из кабинетов их встретил мужчина преклонных лет с залысиной и хищным взглядом, который пугал. – Мэри Хэдфорд… Или, точнее, Весниниски?.. И что же вам понадобилось? – мужчина говорил с усмешкой, словно уже знал ответ наперёд. Хотя, скорее всего, так оно и было. – Вряд ли я сдесь ради сделки с недвижимостью. Мужчина кивнул, встал из-за стола и подошёл к стеллажу с книгами, в нижней части которого был небольшой шкафчик. Достав оттуда большой кусок то ли брезента, то ли просто плотной ткани, Натаниэль не особа разбирался в подобных материалах, незнакомец повесил его на тот же стеллаж, закрепив сверху. Взяв в руки фотоаппарат, который тоже достал из шкафчика, он посмотрел на Мэри. Та молча встала так, чтобы за её спиной оказался белый фон. – На какое имя? – Мужчина следил, как из принтера выползала только что сделанная фотография. – Для меня: Амалия Джонс, 03.11.1966. Для ребёнка: Маркус Джонс, 07.02.1990. Что-то набрав на клавиатуре,мужчина распечатал свидетельство о рождении для «Маркуса Джонса». – Паспорт получите через два дня.