Затмение

Получив документы, они направились в аэропорт. Прилетели в венесуэльский город Маракайбо. Остановились в маленькой комнатушке, которую сдавала пожилая женщина. В первую ночь на новом месте Мэри впервые за много дней завела разговор с сыном, не считая, конечно, сухих указаний во время пути. — Маркус... Сейчас всё сложно для твоего восприятия, но ты должен запомнить: никто не должен знать, кто мы, откуда мы и куда идём. Отныне ты должен говорить только то, что я тебе сказала ещё в Филадельфии. Повтори. Женщина говорила сухо,но чётко. Ни на минуту не отводила взгляд от глаз сына. Всё выглядело так, словно она долго репетировала эту сцену. — Я Маркус Джонс, мне восемь лет. Мы с моей мамой, Амалией Джонс, жили с бабушкой, пока та не умерла. После этого мы с мамой переехали из Пуно сюда. Мой день рождения — седьмого февраля 19...90 года. Натаниэль говорил чётко,но под конец, когда называл год, запнулся. Едва он закончил, щёку обожгло хлёстким ударом. — Ещё раз, Маркус! Ты не должен запинаться! — Я Маркус Джонс, мне восемь лет. Мы с моей мамой, Амалией Джонс, жили с бабушкой, пока та не умерла. После этого мы с мамой переехали из Пуно сюда. Мой день рождения — седьмого февраля 1990 года. — Ещё! Натаниэль повторял это как мантру минут сорок. Только после этого Мэри оказалась довольна. — Здесь мы пробудем три месяца. За это время ты должен выучить немецкий. Мы едем в восточную Бельгию. *** За окном едва светало. Небо было грязно-белым с примесью отдалённо синего оттенка. Хоть солнце встало, небо было затянуто тяжёлыми, словно свинцовыми, тучами. Натаниэль сидел на кухне и пил чай, пока женщина у окна пристально изучала что-то на экране телефона. Новая классная руководительница прислала расписание занятий. В пятницу вечером они подали документы в школу, там их немного сориентировали и взяли номер телефона, чтобы добавить в общий чат. Сегодня мальчику предстояло впервые пойти в школу. Выходя из дома, Натаниэль был встревожен. Всецелая власть отца казалась ему неоспоримой, и он не мог поверить, что, переступив порог школы, его не схватят и не вернут в холодную клетку их дома. Однако этого не случилось. Ни в холе здания, ни в классе. В школе царила суета. Кто-то спешил на уроки, кто-то вовсе не собирался на них идти, предпочитая отсидеться в раздевалке или во дворе. Но никого даже отдалённо похожего на людей отца не было. В классе Натаниэль немного растерялся. Раньше он никогда не ходил в школу. Учителя у него были личные, приходившие к нему каждый день. Здесь же всё было иначе. Было не так шумно, как в коридоре, но разные голоса смешались в не особо приятный на слух гул. Кто-то с любопытством поднял на него глаза, кто-то не отрывался от своего занятия, но подходить к нему никто не спешил. Натаниэля это ни радовало, ни печалило. Мать велела постараться слиться с общей массой. Если начнут знакомиться, не отталкивать, но и самому на контакт не идти. Сейчас не стоило привлекать лишнего внимания. На плечо мальчика опустилась холодная, в заметных морщинках, рука. Тело вздрогнуло, и он отшатнулся, уйдя от прикосновения. Женщина преклонного возраста — его классная руководительница и по совместительству учительница математики — не прокомментировала это. Она лишь лёгко откашлялась и заговорила. – Доброе утро, класс. С сегодняшнего дня с нами будет учиться Маркус. Для него представлюсь ещё раз — мисс Уайт. Ну а теперь представься ты. – Голос женщины выдавал её немолодой возраст, но был мягким, почти тёплым. Такого Натаниэль не слышал. Он сделал глубокий вдох и сказал лишь самое необходимое. – Меня зовут Маркус Джонс. Мне восемь лет. – Всё? – женщина взглянула на мальчика и получив кивок, продолжила. – Тогда садись на свободное место, и мы приступим к уроку. После урока к парте, за которой сидел Натаниэль, подошли два мальчика. Один — высокий, на голову выше самого Натаниэля, и худой; а второй — ниже, он едва доходил до плеча своего друга и был пухлым. В руках он сжимал мяч. – Пошли с нами? Натаниэль поднял на них глаза,покрасневшие от линз (мать велела надеть их для маскировки). – Ты что, ревел? – тут же громко спросил мальчик. Натаниэль резко покачал головой. – Ладно, так пойдёшь? – Пойду. – Натаниэль встал из-за стола. Когда трое ребят скрылись из класса, девочка, сидевшая за партой Натаниэля, шепнула на ухо подруге: – Странный он какой-то. Дёрганный. И, похоже, плаксивый. – А ещё шуганный. Видела, как от касания мисс Уайт отшатнулся? – поддержала вторая девочка, буравя взглядом стул, на котором сидел новенький. – Может, его... бьют! Дома. – вклинился в разговор мальчик, сидевший рядом с Натаниэлем. Он отлично слышал беседу двух маленьких сплетниц. – А ну цыц! Лучше стих повторяйте, – строго сказала учительница, и дети умолкли. Однако женщина и сама заметила, что ребёнок, Маркус, вёл себя как зашуганный зверёк. Ава Александра Уайт была учительницей начальных классов уже сорок лет и повидала за это время совершенно разных детей. Но один случай до сих пор не давал ей покоя. 38 лет назад. 1960 год. Молодая двадцатичетырёхлетняя девушка уже два года обучала детишек чтению, письму и счёту. Она любила детей, и для неё это занятие было в радость. Дети платили ей взаимностью. У некоторых людей есть особая черта — они притягивают к себе детей. Ава была именно такой: светлая, солнечная девушка, находившая общий язык со всеми, рассудительная и понимающая. Она не любила кричать, да и голос у неё был негромкий, но нежный, как и весь её облик. Светло-карие, почти медовые глаза и пышные кудри тёплого оттенка. Одним словом — ангел. Был в её классе один мальчик. Ничем особенным не выделялся, но был слишком тихим и бедным. Если последнее детей ещё не особо волновало, то первое... Дети жестоки. Это всемирная истина. Они жестоки к тем, кто слабее. Кто не может ответить. За кого некому заступиться. И, по честности, такими "козлами отпущения" становились те, у кого и так в жизни или, точнее, в семье не всё в порядке. Но ведь для большинства маленьких детей семья и есть целый мир. Это изменяется потом, когда они входят в социум. Но не всем это удаётся. Однако на этого мальчика особо не нападали, и девушка понимала: если она сейчас отругает детей, в будущем ситуация может лишь усугубиться. И вот она выпустила тот класс, успела даже выпустить следующий и узнала ужасающую новость. Айзек Девис. Тот самый ученик. Он повесился. Нашли лишь предсмертную записку. В ней он не извинялся. Было ощущение, словно он выплёскивал всё, что в нём накопилось за жизнь. Все эмоции, которые робкий парень держал в себе, легли душераздирающими фразами на листок. Девушка письма не читала и, если честно, была этому рада. Она бы не смогла вынести те подлинные чувства, которые сквозили в каждой строке. Она знала суть письма лишь в общих чертах: над парнем издевались всю школьную жизнь, и он писал, что даже привык, но последнее унижение пережить не смог. Его не просто унизили, а втоптали в грязь. Его заставили делать минет. На речке, в лесу, на глазах у одноклассников. Конечно, не у всех, но свидетелей было достаточно. У Авы сердце обливалось кровью. Она не могла поверить, что те дети способны на такое. Она вообще не представляла, что кто-либо может быть на это способен. В её мире такому не было места, но теперь она знала — это существует. И не могла позволить себе бездействовать. Она была обязана сделать всё, что в её силах. Её всегда называли слишком наивной — той, что пытается изменить неизменяемое. Так ей говорили и тогда, когда она гасила любой, даже самый маленький, очаг травли, а если видела, что ребёнок очень запуган, могла даже вызвать опеку. Многие коллеги твердили, что она зря тратит время и ей пора повзрослеть, но она продолжала. Груз прошлого уже лежал на её плечах, и она хотела сделать всё, чтобы подобная ситуация не повторилась.