Там, где ты меня не защитил

Достали! Как же всё достало! И ведут себя как дети, и ни черта не понимают вообще! Я сдуваю с лица прядь волос, которая так и норовит залезть мне в рот, пока моя тирада не закончилась. От злости трясётся всё тело, а нижняя губа дрожит, предвещая скорые слёзы. Как же бесит. Невероятно просто. — Ты меня даже выслушать не пытаешься, — Чонгук выглядит виноватым, побитым щенком, сведя брови к переносице. Так, будто не он крышует большинство криминальных шаек, от которых я прошу держаться подальше. Он выглядит бедненьким, но я слишком хорошо его знаю, чтобы верить в этот цирк. — Посмотри на себя, — мне кажется, я задыхаюсь от возмущения. — На тебе живого места нет! И правда — нет. Губа разбита, под глазами синяки, щека распухла, а ещё он периодически держится за правый бок — видимо, по почкам получил. Старается дышать ровно, но меня не обманешь. Я вижу, как ему трудно и больно. — Всего лишь царапины, — он отводит взгляд. — Мы район защищали. Ну как ты не поймёшь, Нисса? Нельзя всё им с рук спускать. Они же потом невесть что творить начнут. — А что мне прикажешь делать, а, Чон? Ждать, когда придёт весть, что парня моего убили? Что его больше нет, дозащищался! — я мотаю головой, пытаясь отогнать эту мысль. — А потом что? Что мне делать потом? Как с этим жить? Дышать становится тяжелее. Я оттягиваю ворот рубашки и прожигаю Чонгука взглядом. Ненавижу эти улицы и правила, которые диктуют бандиты. Ненавижу, что встречаюсь с настоящим хулиганом, что отдала ему своё сердце. Как он сумел так быстро сбить меня с пути? Я же знала, кем является Чон Чонгук. Нужно было просто продолжать спокойно учиться в колледже, по выходным ездить к родителям, помогать маме в кафешке, подрабатывать два дня в неделю. Проживать обычную жизнь — тихую, размеренную, как у всех. Скучную. Как я могла позволить ему влюбить меня в себя?! — Ты меня совсем слабаком считаешь? — Да при чём здесь сила, какой же ты дурак! — срываюсь я. — Ударят тебя в жизненно важное место — и всё: либо инвалид на всю оставшуюся жизнь, либо мёртв. Тут ни ума, ни силы не нужно. Вы себя королями улиц чувствуете, будто вам всё дозволено. — Я просто пытаюсь защищать тех, кто мне дорог. — Я тоже пытаюсь это делать, Чонгук, — отвечаю тише, но не мягче. — Поэтому и прошу тебя завязывать с уличными драками и разборками. Если тебе так нужна справедливость, пошёл бы в полицию, а не мордобой устраивал. Мы стоим в квартале от моего дома, в полумраке между домами, где асфальт после дождя всё ещё мокрый и приятно пахнет. Я кутаюсь в ветровку Чонгука — он накинул её поверх моей льняной рубашки, решив защитить от вечерней прохлады. Мне кажется, нормального, чистого, непобитого лица этого парня я не видела уже целую вечность. Он красивый — самый красивый для меня, и никакие синяки этого не изменят. Но я не могу спокойно принимать это, зная, что он каждый раз рискует жизнью. Он резко и зло усмехается, так, будто я только что ляпнула самую большую глупость в своей жизни, и это задевает сильнее любых слов, потому что в этой усмешке нет ни капли тепла, лишь усталость, раздражение и какая-то глухая, упрямая уверенность. — В полицию? — переспрашивает он, чуть наклоняясь вперёд и понижая голос, словно объясняет очевидное ребёнку. — Ты правда думаешь, что они хоть раз сюда сунулись не за галочкой в отчёте, не за взяткой и не тогда, когда уже поздно? Здесь, Нисса, если ты сам не встанешь, то тебя просто сожрут, и всем будет плевать, хороший ты или плохой. Во мне что-то щёлкает окончательно, будто внутри обрывается последняя нитка терпения, и я делаю шаг назад, скидывая с плеч его ветровку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Тогда выбирай, Чонгук, — говорю я медленно и отчётливо, глядя прямо ему в глаза, — либо я, либо твои отмороженные друзья, эти улицы и эта вечная война, за которую вы готовы стоять насмерть, будто у вас нет ни будущего, ни тех, кто вас ждёт дома. Я делаю паузу, чтобы он точно услышал каждое слово, чтобы не смог потом сказать, что не понял или не придал значения. — Потому что я так больше не могу, — продолжаю тише, но твёрдо, — я не буду делить тебя с асфальтом, кровью и вашими «правилами», и если для тебя это важнее меня, то скажи сейчас, чтобы я ушла сама и не врала себе, что всё обойдется и будет хорошо.  Ужаснее всего то, что я не хочу ставить его перед выбором. Никогда бы не хотела: он не заслуживает этого. Я знаю, как он дорожит своими друзьями, но мне так страшно, так плохо каждый чертов день. Я не могу спокойно ни есть, ни спать. Чувство беспокойства живет внутри меня отдельную, вполне самостоятельную жизнь.  Чонгук неверяще смотрит на меня и… Боже, он молчит. Его молчание оглушает, бьёт набатом с одним-единственным смыслом — выбор очевиден, — и от этого у меня предательски подкашиваются ноги. Я изо всех сил борюсь со слезами, сглатывая вязкую слюну, которая больно режет горло. — Я поняла тебя, — собирая остатки гордости, говорю я и отворачиваюсь от Чонгука, поднимая с земли его ветровку, чтобы чуть позже всучить её ему в руки. — Если в твоём сердце есть хоть капля сомнения, значит, эти отношения тебе не нужны. Мне невыносимо больно. Я чувствую, как покалывают кончики пальцев, словно душевная боль ищет выход в физическую, но вместо этого лишь сильнее сжимает горло. *** Я уже не помню, как добралась в тот вечер до дома: пелена слёз перед глазами мешала видеть дорогу, а горькие всхлипы и жалость к самой себе только сильнее сбивали дыхание. Может, я и не была самой лучшей девушкой для Чон Чонгука, может, напридумывала себе сказок о том, что любовь способна изменить плохого парня и сделать его хорошим, но я и правда старалась. Дальше всё пошло по накатанной: колледж, дом, подработка. Я взяла дополнительные занятия, чтобы времени на самокопание не оставалось совсем. Сон без задних ног, готовка, стирка, разговоры с мамой, которая, будто сговорившись со всей вселенной, чувствовала боль собственного ребёнка. Прошло две недели, и, казалось бы, этого времени должно было хватить, чтобы хоть немного отпустило, но на деле боль просто научилась сидеть тише, прятаться где-то под рёбрами и напоминать о себе в самые неподходящие моменты, например тогда, когда я возвращалась домой после дополнительных занятий около десяти вечера, уставшая настолько, что даже собственные шаги по асфальту отдавались в голове глухим эхом. На улице уже заметно похолодало, дыхание выходило изо рта тонкими облачками, пальцы зябли, несмотря на то что руки были спрятаны в карманы куртки, а в сумке тяжело перекатывались тетради и конспекты, набитые аккуратным, но бездушным почерком человека, который старательно заполняет пустоту делами. С Чонгуком мы не виделись все эти дни, и я делала для этого всё возможное: игнорировала его звонки, не открывала сообщения, меняла маршруты, задерживалась в колледже, выходила раньше или позже обычного, лишь бы не столкнуться с ним ни на улице, ни во дворах, ни случайно у магазина за углом, потому что знала, что одного взгляда может хватить, чтобы вся эта выстроенная мной хрупкая стена рассыпалась в пыль. Я старалась не думать о нём, но мысли всё равно возвращались, упрямые и навязчивые, как старая привычка, от которой невозможно избавиться сразу, и потому я просто принимала это как данность, позволяя боли существовать, но не управлять мной. Дорога домой всегда была одной и той же — короткой, знакомой до автоматизма, пролегающей между домами и кварталами, через арку, где свет фонарей становился тусклее, а звуки города будто приглушались, оставляя только редкие машины вдали и собственные шаги, и я прекрасно понимала, что в таком месте легко нарваться на неприятности, но это больше не пугало меня так, как раньше. Всё, что происходило на этих улицах, все эти разборки, показные войны за территорию, дешёвые демонстрации силы казались мне теперь чем-то нелепым и детским, играми, у которых всегда один финал — тюрьма или смерть, и потому я научилась относиться к этому с холодным равнодушием, будто наблюдала за чем-то заведомо обречённым. Подходя к арке, я заметила три силуэта стоящие чуть в стороне, сначала не придав этому значения, решив, что они просто курят или болтают между собой, потому что в полумраке отчётливо было видно лишь тлеющий огонёк сигареты, который вспыхивал и затухал, выхватывая на мгновение контуры лица, но не позволяя разглядеть его полностью. Я продолжила идти, не меняя шага, не ускоряясь и не замедляясь, потому что не хотела давать ни малейшего повода думать, будто мне есть до них дело, и именно в этот момент один из них отделился от остальных и шагнул вперёд, преграждая мне путь.  Я подняла взгляд и узнала его. Гым Сонджэ. Сонджэ был для меня не незнакомцем и не случайной фигурой из тёмного двора, потому что мы знали друг друга слишком давно, ещё с тех времён, когда я жила в родном городе, ходила в школу и даже не подозревала, что однажды окажусь здесь, среди этих кварталов и чужих правил. Он был старше меня на пять лет и уже тогда отличался от остальных, потому что рос в неблагополучной семье, где вечные крики за стеной и равнодушие взрослых сделали его грубым, жёстким и ранено-злым на весь мир, а улица стала единственным местом, где он чувствовал себя сильным и нужным. В школе о нём говорили шёпотом, его боялись, старались обходить стороной, потому что он легко мог перейти грань, задирал других, унижал, втягивал младших в сомнительные истории и слишком рано научился тому, что страх — самая простая валюта власти. Но при всём этом наши жизни соприкасались куда теснее, чем можно было бы подумать, потому что мы были соседями, и его окно выходило почти прямо напротив моего, так близко, что по вечерам я нередко видела, как он сидит на подоконнике, курит, смотрит в темноту двора и выглядит при этом неожиданно спокойно, почти задумчиво, словно весь этот шумный и агрессивный образ, который он носил днём, оставался где-то за пределами ночи. Мы почти не разговаривали, не дружили и не проводили время вместе, но существовало это странное, молчаливое знание друг о друге, когда ты просто привыкаешь к чьему-то присутствию, к свету в чужом окне, к силуэту, который появляется снова и снова, и перестаёшь воспринимать его как угрозу. Я знала, что он опасный, знала, что с ним лучше не связываться, но одновременно с этим он всегда был частью моего фона, чем-то неизменным и знакомым, как двор, школа или дорога домой, и потому, глядя сейчас на него в полумраке арки, я испытывала не столько страх, сколько тяжёлое, вязкое чувство узнавания, будто прошлое, от которого я давно уехала, внезапно догнало меня и встало прямо передо мной, не оставляя ни шага для отступления. А ещё, конечно, знала, что он, так же как и я, когда-то уехал из родного города и перебрался в Сеул, потому что такие люди не застревают надолго в местах, где о них знают слишком много, и улицы рано или поздно начинают казаться тесными. О нём ходили слухи, обрывочные и тревожные, доносившиеся через знакомых знакомых и случайные разговоры, и все они сходились в одном: после школы он никуда не пошёл, не стал ни учиться, ни пытаться притворяться нормальным, а сразу нырнул в ту жизнь, которая всегда тянулась за ним шлейфом, занявшись чем-то откровенно криминальным, грязным и опасным, таким, о чём обычно говорят вполголоса и стараются не уточнять деталей, чтобы не стать частью этой истории. Я также знала, что имя Чон Чонгука для него было не просто неприятным, а почти ненавистным, потому что именно с Гым Сонджэ у него был самый жёсткий и принципиальный конфликт, и они давно числились друг у друга врагами номер один. Сонджэ крышевал другие районы, те самые, которые постоянно лезли на территорию Чонгука, провоцировали, проверяли на прочность, устраивали показательные стычки, и эта вражда давно перестала быть чем-то личным, превратившись в настоящую уличную войну, где каждый знал правила и одновременно понимал, что они существуют лишь до первого серьёзного удара. Я слышала об этом краем уха, старалась не вникать и не связывать услышанное с собственной жизнью, потому что мне казалось, что всё это находится где-то далеко от меня, за пределами моего мира, в котором были занятия, работа, дом и попытки собрать себя после расставания. И всё же, при всём этом знании, мне никогда не приходило в голову, что однажды я столкнусь с ним вот так, лицом к лицу, в тёмной арке между домами, в чужом городе, спустя годы после того, как наши окна перестали смотреть друг на друга, а прошлое, казалось бы, осталось позади.  — Дай пройти, — на удивление даже для самой себя, мой голос звучит ровно. — Отойди, Сонджэ. — А где твой защитник? — он наклоняет голову набок, словно разглядывает меня внимательнее. — Почему ты шастаешь одна? На Сонджэ очки, а между зубов тлеет сигарета, огонёк которой вспыхивает каждый раз, когда он делает затяжку, и я смотрю на него с таким упрямством, будто могу прожечь в нём дыру одним лишь взглядом. Какая ему разница, где Чонгук, и какое вообще ему до меня дело? Он выглядит самодовольным и высокомерным, слишком уверенным в себе, и от этого желание как можно скорее избавиться от его общества становится почти осязаемым.  — Отойди, — повторяю я уже жёстче. — Ты парню своему позвони, — тянет он с гадкой усмешкой, выдыхая дым мне почти в лицо, — скажи, что тебя не пропускают. Может, прибежит и поможет. На Сонджэ оранжевая куртка, которая так некстати ярким пятном выделяется во мраке улицы и раздражает глаза своей вызывающей неуместностью. Я втягиваю воздух через нос, издавая тихий, щипящий звук возмущения, потому что ощущение такое, будто вся злость, копившаяся во мне со дня расставания с Чонгуком, поднялась разом, сжалась в груди плотным комом и теперь готова вырваться наружу, снести к чертям и эту арку, и этот вечер, и его самодовольное лицо. — Съебись, я сказала, — бросаю я холодно и зло, больше не стараясь держать себя в руках. — Если тебя вдруг приложили головой во время драки и вышибло мозги, раз ты с первого раза не понимаешь нормальных слов. По пустой улице разливается звонкий смех Сонджэ, эхом отскакивая от стен, но глаз его это веселье не задевает вовсе, будто они застыли где-то глубоко внутри его личного сумасшествия. Он выглядит нездоровым и пугающим, и всё же я не сдвигаюсь с места, не дрожу и, слава всем богам, не позволяю слезам вырваться наружу. Я всегда была человеком неконфликтным, старающимся обходить неприятности стороной, не ввязываться в споры и тем более не выяснять отношения на повышенных тонах, а уж о драках и говорить нечего — это было чем-то совершенно чуждым и ненужным для меня. Я предпочитала отступить, промолчать, сделать шаг в сторону, лишь бы не доводить ситуацию до точки невозврата. Чонгук всегда говорил, что мне стоит хотя бы научиться защищаться, не быть такой беззащитной перед миром, но я лишь отмахивалась, упрямо отказываясь его слушать, потому что рядом с таким авторитетом, как Чон Чонгук, защита казалась мне чем-то лишним и ненужным, а теперь эта мысль возвращалась ко мне с горькой иронией, заставляя впервые по-настоящему пожалеть о собственном упрямстве. — Не будешь звонить, да? — тянет Сонджэ с ленивой усмешкой. — Ну ладненько, тогда, получается, никто тебе не поможет. *** Я сижу и смотрю на порванные на коленях джинсы, упрямо сжимая губы в тонкую линию, лишь бы не позволить себе позорно расплакаться. Здесь пахнет сыростью, алкогольным перегаром и сигаретным дымом, и от этого становится ещё мрачнее, холоднее и страшнее. — Если бы ты не упала на землю, мне бы не пришлось тащить тебя, — говорит Сонджэ, присаживаясь передо мной на корточки и заглядывая в лицо, будто ищет там подтверждение собственной правоты. — Я, в общем-то, не виноват. Я продолжаю смотреть на грязную ткань, не поднимая глаз, потому что знаю: стоит мне взглянуть на него — и страх просочится наружу, а я не имею права дать ему этого удовольствия.