Там, где ты меня не защитил

Когда Сонджэ отходит на несколько шагов в сторону, мне поначалу кажется, что он просто теряет ко мне интерес, словно к игрушке, которая перестала развлекать, но затем я замечаю в его руках телефон и то, как он поворачивает его, прищуриваясь, будто примеряется к свету и углам, и это движение, на удивление будничное и лишённое спешки, вызывает внутри гораздо более сильную волну ужаса, чем любые слова, потому что в этот момент я понимаю, что всё происходящее для него давно перестало быть вспышкой злости или импульсивным решением и превратилось в заранее продуманную последовательность действий. Он ничего не объясняет, не предупреждает, не смотрит на меня так, как смотрят на живого человека, и от этого пространство вокруг начинает казаться ещё более тесным, словно стены подступают ближе, а воздух становится тяжёлым и вязким, застревающим в лёгких при каждом вдохе, и я ловлю себя на том, что слежу за каждым его движением с болезненной внимательностью, отмечая, как он выбирает место, откуда будет снимать, как чуть наклоняет голову, оценивая картинку, и как в этом спокойствии нет ни капли сомнения, только привычка доводить задуманное до конца. — Кино будем снимать? — я приподнимаю бровь и складываю руки на груди. — Для полиции, надеюсь? Ты уже щёлкнул? Я прищуриваюсь, переводя взгляд на камеру. — Здравствуйте, меня сегодня похитили, — я оглядываюсь по сторонам. — Не знаю, что это за место, но тут сыро и холодно. О, и ещё меня не накормили и даже не дали воды. А я, между прочим, с дополнительных занятий шла — голодная и злая. Ну что за люди? Надеюсь, вы мне поможете? — Передай лучше привет своему возлюбленному, — губы Сонджэ искривляются в улыбке. — Сейчас мы будем снимать для него кино для взрослых. Я медленно поднимаю глаза с камеры телефона на него. Что он сказал? Я смотрю на него и ловлю себя на том, что не могу заставить себя испугаться по-настоящему, потому что страх требует признания реальности, а реальность всё ещё кажется искажённой, будто это не более чем дурная инсценировка, нелепая попытка запугать, втянуть, надавить, и в этом ощущении есть что-то детское и упрямое, как если бы я всё ещё была той самой девочкой, которая знала, что Сонджэ плохой, но не считала его опасным именно для себя. И всё же где-то глубоко, под этим показным спокойствием, медленно прорастает понимание, что передо мной давно не тот человек, к чьему присутствию я привыкла, а кто-то другой, сформировавшийся, застывший в своей жестокости и уверенный в том, что имеет право распоряжаться чужими жизнями. Он продолжает возиться с камерой, и в этом его равнодушии к моим реакциям, в этом почти деловом отношении к процессу есть что-то особенно давящее, потому что он не спешит, не торопит события и не требует немедленного подчинения, а словно даёт происходящему развернуться само собой, позволяя мне вариться в собственных мыслях и сомнениях. Я чувствую, как взгляд камеры фиксируется на мне, как объектив становится ещё одним молчаливым свидетелем, и от этого становится не по себе, хотя внешне я всё ещё держусь, словно происходящее — не более чем плохо разыгранный спектакль. Мне кажется, что всё это — глупая, грязная игра, попытка напугать Чонгука через меня, и я почти убеждаю себя в том, что за этой видимостью не последует ничего настоящего, что это лишь картинка, звук, правильно выбранный ракурс, из которых можно собрать любую ложь. И всё же мысль о том, что эта ложь будет выглядеть достаточно убедительно, чтобы причинить боль, чтобы разрушить доверие и оставить след, отзывается внутри тянущим, неприятным ощущением, которое невозможно игнорировать. — То есть ты собираешься изнасиловать меня? — Думаешь, мне приятно брать тебя после ублюдка Чона? Конечно же нет. Мы просто создадим видимость акта насилия — для убедительности кричи как можно громче, договорились? Я всегда знала, что близость для меня — это нечто хрупкое, почти сакральное, требующее доверия и внутреннего согласия, и именно поэтому даже рядом с любимым человеком я не спешила переступать эту грань, желая, чтобы этот шаг был осознанным, спокойным и безопасным, а не вырванным страхом, давлением и чужой жестокостью, и теперь сама мысль о том, что моё тело могут использовать как бездушную декорацию для чьей-то мести, отзывается внутри почти физической болью.  Я не отдалась Чонгуку, потому что была не готова, но мысль, что Сонджэ считает иначе — греет меня. Чонгук никогда не настаивал и не торопил, он умел показывать своё желание взглядами, прикосновениями, тем, как задерживал дыхание рядом со мной, но каждый раз останавливался ровно там, где начиналась грань, которую я ещё не была готова переступить, принимая мой отказ спокойно и без тени раздражения, будто для него моё доверие значило больше, чем собственное нетерпение. — Хорошо, и ты отпустишь меня, да? Что мне нужно сделать? — Всего лишь хорошо сыграть роль жертвы: кричи, плачь и сопротивляйся. Уверен, ему понравится смотреть, как я развлекаюсь с его девушкой. Уголок моих губ едва заметно дёргается. Если Гым Сонджэ действительно считает, что я буду покорно играть по его правилам, то он чертовски сильно ошибается. Я рассталась с Чонгуком именно потому, что слишком хорошо понимала, к чему приводит подобная жизнь, и часто просила его держаться от неё подальше. Я не идиотка, чтобы теперь собственными руками снова тянуть его туда, откуда так отчаянно пыталась вытащить. Мне плевать на то, что они не поделили между собой, и на то, что Сонджэ решил использовать меня как рычаг давления в своих разборках. Я покажу ему, как хорошо умею играть на камеру, даже если раньше никогда этого не делала. Сонджэ больше не тратит слов на объяснения. Он отворачивается к телефону, устанавливая его на какой-то ящик у стены. Экран загорается холодным светом, и в этом прямоугольнике отражается часть комнаты — бетон, облупленная краска, тени, в которых теряются углы помещения. — Стань туда, — бросает он, даже не глядя на меня, лишь кивком указывая на свободный участок пола в кадре. На полу значит? Как грубо.  Я делаю шаг, потом ещё один, чувствуя, как под подошвами скрипит пыль и мелкий мусор. Мне всё ещё кажется, что происходящее абсурдно, слишком нарочито, слишком похоже на дурную постановку, но чем дольше тянется этот момент, тем отчётливее я понимаю: Сонджэ вообще не шутит.  Он проверяет угол, слегка наклоняет телефон, отступает на шаг и только тогда смотрит на меня — оценивающе и холодно. Его безумная улыбка не сходит с лица. Эта неискренность добивает меня окончательно.  — Когда скажу, начинай, — произносит он ровно. — Кричи так, будто тебе действительно больно и страшно. Не переигрывай. Ему важно поверить. Я медленно выдыхаю, позволяя рукам опуститься вдоль тела, и ловлю себя на мысли, что внутри меня поднимается не паника, а упрямство, почти злость. Он хочет спектакль — он его получит. Только не так, как ожидает. Сонджэ нажимает на экран, звук записи прорезает тишину помещения, оповещая о начале. Начале чего-то многообещающего.  Смотрю в объектив дольше, чем требуется, будто даю времени застыть, будто нарочно позволяю этому мгновению растянуться, стать неудобным и неправильным, и только потом медленно перевожу взгляд на Сонджэ, не отступая и не отводя глаз, словно именно сейчас принимаю решение, от которого уже невозможно будет отказаться. Внутри всё ещё шевелится тревожное понимание, что это опасная игра, что за этой показной смелостью может скрываться слишком высокая цена, но поверх этого поднимается другое чувство — упрямое, почти расчётливое желание не дать Чонгуку увидеть себя сломанной. Я первой делаю шаг навстречу, и этот шаг даётся удивительно легко, будто тело само выбирает траекторию, не советуясь с разумом. Пальцы скользят к молнии куртки, задерживаются на секунду, словно проверяя собственную решимость, а затем тянут вниз, и ткань послушно расходится, открывая линию ключиц и горло, уязвимое и открытое, но при этом лишённое привычной беспомощности. Куртка сползает с плеч и падает где-то рядом, и в этом жесте нет ни суеты, ни стыда, ни попытки прикрыться. Я не отступаю, когда Сонджэ приближается, не сжимаюсь и не прячу лицо, наоборот — поднимаю подбородок чуть выше, позволяя взгляду стать откровенно вызывающим, почти насмешливым, словно я — не объект его замысла, а полноправная участница сцены, которая вдруг решила переписать сценарий. Камера всё фиксирует, создавая прямо сейчас настоящий полнометражный фильм, снятый на реальных событиях. Сонджэ останавливается слишком близко, внимательно всматриваясь в моё лицо, и в его глазах на мгновение вспыхивает понимание, быстро сменяющееся откровенным, почти довольным весельем. Он усмехается, негромко, будто эта развязка его искренне забавляет. — Я знал, что ты не станешь кричать, — тянет он, чуть наклоняя голову. — Ты всегда была умной девочкой. Не зря ведь нашу школу с золотой медалью окончила, да? Мысль о том, что он всё это время помнил меня, что я не была для него пустым местом, случайным лицом из прошлого, отзывается странным теплом где-то под рёбрами, смешанным с растерянностью. Я вдруг осознаю, что он всегда меня замечал, даже если никогда не давал повода это понять. Я молчу, позволяя этой паузе остаться между ними, позволяя камере считать мою тишину не страхом, а согласием, и в глубине души крепнет уверенность: если Чонгук и увидит это видео, он увидит не жертву. Он увидит выбор. И пусть ненавидит, пусть отвернётся — лишь бы не мчался сюда, не бросался в эту грязь и кровь ради меня.