Там, где ты меня не защитил

У этого сумасшедшего, но до мурашек по коже привлекательного парня прямо под глазом милая маленькая родинка, за которую я цепляюсь как за тонкую ниточку, удерживающую меня от приближающейся на цыпочках совести. Она шепчет, что я предательница. Я скольжу взглядом ниже, к полным губам, которые часто искривлены в ироничной ухмылке. Я тяну к нему руки, а сердце болезненно сжимается в груди. Предательница. Не нашла ничего лучше? Дерись, давай, ударь его, оттолкни. И всё это будет зафиксировано камерой. Как неудачница отбивается от более сильного хищника, который только этого и добивается — сопротивления, мольбы о пощаде, слёз. Нельзя. Нельзя — это слово всплывает в сознании тяжёлым якорем, и я цепляюсь за него, как за последнюю опору, потому что если сейчас позволить себе инстинктивную реакцию, если поддаться этому естественному желанию оттолкнуть, вырваться, доказать, что я не вещь и не реквизит для чужой войны, то всё рухнет в одну секунду, превратившись именно в ту картинку, ради которой он всё это затеял. Я заставляю руки не дрожать, удерживаю их на его плечах дольше, чем следовало бы, ощущая под пальцами плотную ткань куртки и тепло живого человека, от которого когда-то не исходило для меня никакой угрозы, и эта мысль странным образом не пугает, а, наоборот, будто притупляет остроту происходящего, превращая всё в плохо поставленную, но всё же сцену. Камера фиксирует каждый жест, каждую паузу, и я вдруг отчётливо понимаю, что сейчас не он управляет происходящим, а именно объектив, безразличный и холодный, решающий, как это будет выглядеть для того, кто увидит запись. Я поднимаю на Сонджэ взгляд без вызова, но и без покорности, позволяя ему быть открытым, слишком спокойным для ситуации, в которой мне полагалось бы уже кричать или хотя бы отступать, и вижу, как в его лице мелькает тень интереса, будто он только сейчас окончательно осознаёт, что я не собираюсь становиться удобной жертвой. Это его веселит, я чувствую это почти физически, как напряжение в воздухе между нами, как лёгкое смещение ролей, в котором он всё ещё охотник, но добыча вдруг перестала бежать. — Запах никотина, кажется, въелся в твою кожу, — я вдыхаю его глубже, и от этой неуместной, совершенно ненужной мне близости в голове на мгновение мутнеет, — мне нравится. Сонджэ ничего не отвечает. Он молча избавляется от верхней одежды, не отрывая от меня взгляда ни на секунду, словно проверяя, насколько далеко я готова зайти ради Чон Чонгука, и от этого мне становится ещё более не по себе. Где-то внутри живота туго скручивается спираль, неприятное жжение расползается под рёбрами, заставляя дышать осторожнее, будто лишний вдох может выдать меня с головой. — Давай я помогу тебе, — произношу я и снова тянусь к нему, помогая справиться с толстовкой уже после того, как его оранжевая куртка с оглушающим звуком падает на холодный пол. Я заставляю себя не дёрнуться и не отводить взгляд от рельефного живота, от груди, испещрённой мелкими шрамами, и от тепла, которое исходит от его тела, слишком живого и слишком близкого. Кладу дрожащую ладонь ему на грудь, чувствуя под пальцами бешеный, сбивчивый ритм сердца, словно упрямое доказательство того, что даже у монстров оно есть. — Ты боишься, — шепчет он почти ласково, — сопротивляйся. — Нет, — я делаю ещё один шаг, сокращая и без того ничтожное расстояние между нами, чтобы ощущать горячее дыхание Сонджэ прямо у своего лица. Мне приходится приподняться на носочки, и я неловко, почти случайно скольжу губами по уголку его губ, — я хочу этого. Не хочу. Я совсем не хочу этого. И моё сердце вот-вот разорвётся на осколки прямо под рёбрами, громко, оглушительно, так, будто одного удара будет достаточно, чтобы всё закончилось. Я не против упасть замертво, если буду знать, что Чонгуку будет всё равно и он не примчится сюда, ведомый яростью и желанием мстить. Я ненавижу себя. — Поцелуй меня. Он не отвечает сразу, нарочно растягивает мгновение, позволяя словам осесть между нами тяжёлым грузом, и я успеваю подумать, что, возможно, перегнула палку, зашла слишком далеко, прежде чем Сонджэ медленно наклоняется ко мне. Его губы касаются моих сначала почти невесомо, так осторожно, что это больше похоже на проверку, чем на поцелуй, словно он пробует меня на вкус, оценивает реакцию, считывает малейшее напряжение в моём теле. От этого прикосновения по коже прокатывается горячая волна, и дыхание предательски сбивается, несмотря на все попытки сохранить видимость контроля. Затем он углубляет поцелуй, прижимаясь чуть ближе, не давая пространства для отступления, и я ощущаю тепло его тела, его запах, смешанный с никотином и чем-то ещё, опасным и притягательным, от чего кружится голова. Его губы движутся уверенно, он наслаждается не самим действием, а тем, как я вынуждена оставаться здесь, принимать это, не отталкивать. Камера где-то рядом продолжает фиксировать каждую секунду, но в этот момент я чувствую только его дыхание, тёплое и ровное, и собственное сердце, колотящееся слишком громко, чтобы быть частью игры. Его ладонь ложится мне на затылок, не сжимая, но и не оставляя сомнений в том, кто здесь ведёт, и он мягко, почти вежливо разворачивает меня в сторону, где стоит старенький стол, заваленный какими-то вещами, сейчас не имеющими значения. Они падают на пол.  Он не толкает, наоборот — укладывает меня медленно, выверяя каждый жест так, чтобы камера поймала нужный угол, нужную дистанцию, нужное ощущение происходящего. Холодная поверхность касается моей спины, и я ощущаю, как по коже пробегает дрожь от резкой смены положения, от того, как быстро мир переворачивается из вертикального в горизонтальный. Сонджэ нависает сверху, опираясь рукой рядом с моим плечом, не касаясь больше, чем необходимо, но полностью перекрывая пространство, лишая возможности подняться без его разрешения. Его присутствие ощущается слишком остро — тень, тепло, запах, дыхание, которое я чувствую даже не кожей, а где-то глубже, под рёбрами. Камера продолжает писать, и я понимаю, что сейчас важна не поза, не расстояние между нашими телами, а сама картинка: я — лежащая, он — стоящий над, и этого уже достаточно, чтобы любой, кто увидит запись, сделал нужные выводы. Он наклоняется ближе, не касаясь губами, останавливаясь в нескольких сантиметрах от моего лица, и тихо, почти насмешливо произносит, будто делится секретом: — Вот так и надо. Не дёргайся. Камере нравится, как всё выглядит.  — Меня всё устраивает. — Как думаешь, насколько сильно это понравится Чону? — Мы расстались. Мне не важны его чувства. Я вправе делать всё, что захочу… и с кем захочу. Я произношу это достаточно громко, намеренно, не понижая голос, позволяя ему разнестись по помещению глухим эхом, зацепиться за бетонные стены и осесть где-то в объективе камеры, чтобы потом не осталось сомнений ни в интонации, ни в смысле сказанного. — Хорошо, раз так, — Сонджэ наклоняется ко мне и снова утягивает в поцелуй с терпким привкусом ментоловых сигарет. Его губы сминают мои, требовательно и грубо, он слегка прикусывает их, крадя сдавленный выдох, будто нарочно лишая меня воздуха. Я обнимаю его за шею, притягивая ближе. А потом чувствую, как он расправляется с ширинкой своих штанов.  Мне плохо. Мне отчаянно хочется сбежать. Но я не могу. Потому что если я попытаюсь вырваться сейчас, он поймает меня без усилий, и тогда я больше не смогу делать вид, будто всё происходящее — именно то, чего я хочу. Его губы спускаются к моим скулам горячими, обжигающими кожу поцелуями, а затем ниже, к шее, где от непривычного ощущения становится щекотно, и я предпринимаю слабую, почти символическую попытку отстраниться. Но Сонджэ уже слишком увлёкся, и мысль остановиться явно не приходит ему в голову, поэтому он продолжает, помогая мне приспустить джинсы и оставляя меня лишь в белье. Я не чувствую холода, хотя ещё совсем недавно, даже закутавшись в куртку, ловила мурашки от каждого порыва воздуха, и это пугает, ведь тело перестало реагировать так, как должно. Он разворачивает меня к себе спиной, резко меняя положение и заставляя принять более унизительную позу, в которой происходящее и вправду начинает выглядеть как настоящее насилие. Я опускаю голову на холодную поверхность стола и отворачиваю лицо от объектива камеры, потому что больше не могу сдержать подступившие слёзы, и глаза предательски намокают. Я не понимаю, почему так отчаянно доверяю Гым Сонджэ, почему продолжаю верить, что он не перейдёт эту черту, даже сейчас, когда всё вокруг кричит об обратном. Когда он медленно стягивает с меня трусы, я с силой сдавливаю пальцами край стола, будто только так могу удержаться в реальности и не позволить панике окончательно захлестнуть меня. — Просто видимость, — шепчу я так тихо, что эти слова существуют только для нас двоих, скорее как напоминание самой себе, потому что страх теперь просачивается из каждой поры, ведь даже любимому человеку я никогда не позволяла заходить настолько далеко, — ты дал слово, сдержи его. То, как он делает то же самое со своим бельём, я не вижу, потому что жмурю глаза с такой силой, что начинают болеть веки, словно физическая боль может отвлечь от происходящего. Сонджэ кладёт обе ладони мне на талию и слегка сжимает её, притягивая ближе к краю.  Его возбуждение упирается прямо между моих бедер, он толкается, и я заставляю себя простонать. Хотя, если быть честной, я хочу кричать и биться в истерике. — Хорошая девочка, — Сонджэ делает это снова, а потом снова и снова, прямо между моих бедер, создавая видимость акта, — тебе нравится? — Н-нравится, — я хриплю это ничтожное слово, не имея возможности больше сдерживать слёзы, что намочили стол, к которому липнет моё лицо. Раздаётся сухой щелчок замка, и почти сразу за ним скрип двери, впускающей внутрь кого-то с улицы. Я резко дёргаюсь, инстинктивно пытаясь подняться, но Сонджэ опережает меня: практически молниеносно он подтягивает штаны, даже не оглядываясь, и бросается вперёд, навстречу вошедшему. Я успеваю заметить лишь расплывчатую тень в проёме, прежде чем судорожно начинаю приводить себя в порядок: натягиваю одежду дрожащими руками и утираю рукавом кофты унизительные, предательские слёзы, которые не успела остановить. — Я что сказал, сука?! — голос Сонджэ разрывает помещение, и в следующую секунду он уже хватает парня за ворот, буквально приподнимая его над полом и вжимая в стену с такой силой, что ноги того на мгновение теряют опору. — Я тебе, блядь, просто так сказал сюда не соваться? Или ты решил проверить, насколько глубоко я могу засунуть тебе твои же зубы в глотку? Парень что-то мычит в ответ, задыхается, судорожно цепляется пальцами за его запястья, и в этот момент меня накрывает ужасающая ясность: Сонджэ не просто зол. Он наслаждается происходящим. Его губы растягиваются в кривой, болезненной усмешке, взгляд становится стеклянным, почти безумным, и в нём нет ни тени сомнений, ни малейшего тормоза. Моя собственная, подступающая истерика угасает, словно испуганное животное, потому что времени жалеть себя из-за случившегося у меня больше нет. Я вижу, как этот человек хрипит, как в его лёгких остаётся ничтожно мало воздуха, и не знаю, что мне делать. Как в такие моменты нужно поступать? Бежать, чтобы позвать на помощь или попытаться помочь самой? Или это вовсе не моё дело? Не похоже, что такое происходит впервые: действия Сонджэ выверенные, почти автоматические.  Парень продолжает хрипеть, дёргаться, беспомощно скрести ногтями по его запястьям, но Сонджэ словно нарочно усиливает давление, вжимая его горлом в холодную стену так, что раздаётся глухой, неприятный звук удара затылка, от которого у меня сводит зубы. Я вижу, как лицо того медленно наливается багровым, как глаза начинают стеклянно выпучиваться, а рот открывается в беззвучной попытке вдохнуть хоть что-то, потому что воздух для него сейчас — роскошь, которую Сонджэ не собирается позволять. Он резко бьёт его коленом в живот, и звук получается такой глухой и влажный, что меня передёргивает; парень складывается пополам, если это вообще можно так назвать, когда тебя держат за горло, и из его рта вырывается сиплый, надломленный стон. Сонджэ не отпускает, наоборот — перехватывает удобнее, словно примеряется, как именно ему комфортнее ломать другого человека. — Я же сказал: сюда. никто. не заходит, — он чеканит каждое слово, сопровождая их короткими, точными ударами кулака в рёбра, будто выбивает из него дыхание по частям, методично и без суеты. — Или ты думал, что я повторять буду? Парень уже почти не сопротивляется, только слабо дёргается, когда Сонджэ в последний раз со всей силы впечатывает его в стену, так что я слышу отчётливый треск — не понимаю, что именно ломается, но от этого звука внутри у меня всё обрывается. Он сползает вниз, оседает на пол, кашляя, давясь воздухом, а Сонджэ смотрит на него сверху с таким выражением лица, будто только что закончил скучную, раздражающую работу. — Убирайся, пока я не передумал и не сделал из тебя наглядный пример для остальных, — бросает он безразлично, и в его голосе нет угрозы, потому что угроза уже произошла. Я стою, не в силах пошевелиться, чувствуя, как холод медленно поднимается от пола к позвоночнику, потому что теперь я точно знаю: всё, что было до этого — игра, маска, спектакль для камеры. Настоящий Гым Сонджэ вот он, и он даже не пытается это скрывать. — Чон… скоро будет здесь, — это всё, что он успевает выдавить из себя, прежде чем Сонджэ с грубым толчком вышвыривает его за дверь, и тот буквально вываливается на улицу, сгибаясь пополам и заходясь рваным, судорожным кашлем.  Сонджэ не смотрит в мою сторону, он подходит к своему телефону и останавливает запись. Я стою, сжимая в руках свою куртку, боясь проронить и слово: мои ноги дрожат. Мне кажется, что если я сделаю хоть шаг, то тут же свалюсь. — Козёл, — Сонджэ издаёт резкий звук «тц» и с силой проводит рукой по запутавшимся волосам, раздражение в каждом движении, — такие кадры испоганил. Мои щёки снова становятся влажными, сердце бьётся так, что кажется, оно вырвется наружу, отдаваясь болезненной тревогой и глухим разочарованием одновременно. Усталость, накопившаяся за сегодняшний день, выплескивается в дрожь по всему телу, в сжатые кулаки и ком в горле, и я понимаю, что остановиться не могу. Мой всхлип привлекает его взгляд, и Сонджэ, наконец, отрывается от экрана телефона, оценивая меня холодным, внимательным взглядом, полный едкой любознательности и иронии. — Плачешь, потому что Чон мчится сюда, или потому что нас прервали? — его голос низкий, обжигающий, с тихой насмешкой, каждая фраза будто врезается в грудь, отсекая любую попытку сопротивления. Я молчу, погружённая в бурю эмоций, ощущаю, как внутри всё сжимается, спираль тревоги и стыда скручивает грудь. Мне хочется кричать, биться, выть, но приходится держаться, потому что каждая секунда здесь — испытание. Всё кажется зря потраченным: позволила поцеловать себя, пройти через эти грязные действия, а Чонгука не защитила, и чувство собственной вины режет сильнее любого ножа.