За горизонтом: Иная реальность

             Последнее, что тот помнил, так это расплывчатую, до боли режущую глаза картину, залитую ярким желтым светом: из люка вверху помещения появляется рука его горячо обожаемого Бога — Прототипа. Опешив, Кэтнап сначала отполз от сего божественного проявления, но вскоре, несмотря на неимоверную боль, расползающуюся по всему телу от только что полученных ожогов, подошел ближе. Встав наконец на колени, он поднял руки, всем своим видом словно говоря: «Вот он я, твой покорный слуга; я отдаю всего себя твоему величию».       Через мгновение длинные острые пальцы его Божества пронзили голову кота насквозь. Он не почувствовал ровным счетом ничего. Ни боли, ни шока, ни удовлетворения от осознания своего прилежного и по-настоящему примерного служения. Он просто не успел.       А далее была темнота… Хотя нет. После смерти, ведь, ничего нет. По крайней мере, так должно быть сначала. Как тогда «там» может быть темнота? Никак. Это же должно быть пустое пространство, в котором буквально ничего не существует — ни света, ни тьмы, ни чего-либо вообще.       Но размышлять об этом долго не пришлось, ведь кот всё же увидел тьму. Может ли это означать, что он все еще жив? Однозначно нет. Рука Прототипа пронзила его, не оставляя шансов. Но если он сейчас не жив и не мертв, то что тогда?       Через некоторое время Кэтнап начал понемногу что-то чувствовать. Похоже, это было его тело, но как будто бы совсем чужое, точно не его. Вместе с этим непроглядный сумрак начал отступать: перед глазами проступали неясные пятна цвета, контрасты, слышались шумы. Всё вместе образовывало нелогичное, безвкусное и отвратительное месиво, от которого мутило. Ого, так значит, появились и более сильные ощущения.       Совсем скоро эти образы сошли на нет. Ощущения сгруппировались в логичную структуру, стали понятнее. И вместе с ними полностью пробудились и сознание кота, и его тело.       Глаза открылись.       Кэтнапа встретила размытая светло-голубая пленка. От яркого света он сначала зажмурился, потом, протянув руку к лицу, поводил пальцами по закрытым векам, как делают, пробуждаясь. Он чувствовал, что лежит на спине — на чем-то твердом и холодном, скорее всего, на земле. Его рука… Поначалу кот даже не обратил на это внимания, но его рука была нормальных, человеческих размеров, хотя на ней все еще оставались когти, и он чувствовал мягкие подушечки на ладонях. Осознав, что с его телом явно что-то не так, Кэтнап вскочил, приняв сидячую позу.       Теперь уже не затуманенным взглядом он смог разглядеть место, в котором очутился: перед ним расстилалось необъятное поле, без конца и края засеянное одной лишь пшеницей. Лишь изредка вдали виднелись одиноко стоящие деревья, чьи зелёные листья и падающая от них тень резко контрастировали с морем золотых колосьев. Подняв глаза, Кэтнап увидел то, о чём, наверное, больше всего мечтал, будучи в приюте: чистое голубое небо и яркое палящее солнце, чьи лучи приятно грели всё, до чего могли дотянуться, включая и его самого.       Ненадолго опустив взгляд к этой бескрайней золотой красоте, кот вспомнил о своем теле. Посмотрев вниз, он обнаружил радикальные изменения: теперь он не был похож на ту уродливую игрушку, какою являлся прежде. Отныне его тело обрело вполне человеческие размеры и пропорции: вместо огромных лап — отдельные руки и ноги, не слишком худощавый торс, голова нормального размера с кошачьей мордой, но без той огромной улыбки, что была у всех игрушек его вида. Однако многое осталось неизменным: темно-фиолетовая шерсть, уши и кошачий хвост никуда не делись. Но больше всего внимания Кэтнап уделил новой одежде.       На нём был облегающий комбинезон с длинными рукавами и штанинами из эластичного композита тёмно-серого цвета, с фиолетовыми вставками на суставах и вертикальными швами; на коленях и локтях имелись усиленные накладки. Поверх наброшен длинный плащ-мантия глубокого фиолетового цвета с тёмно-серыми подпалинами, сшитый из плотной ткани с водоотталкивающей пропиткой, местами потрёпанный, но не рваный. Плащ был снабжён капюшоном, потайными карманами, а по краям его были вышиты тускло-жёлтые полумесяцы. Пояс-перевязь из кожи с металлическими заклёпками держал пустые ножны для клинка. На руках — перчатки без пальцев угольно-чёрного цвета, с вшитыми полумесяцами на тыльной стороне. Сапоги из жёсткой кожи с резиновыми вставками доходили до середины икры; они были чёрного цвета с фиолетовыми шнурками. Сам того не заметив, кот также обнаружил на голове венец из ржавого металла, украшенный полумесяцами.       Кэтнап сидел, скрестив ноги, и думал над одним вопросом: «Что вообще сейчас происходит?»       Он был полностью дезориентирован. Всё казалось чужим и неестественным: новое место, которое он видел впервые, новое тело, которое чувствовал впервые, даже новая одежда. Только секунду назад его убило его же Божество — а теперь он здесь. «Что это за место?», «Как я тут оказался?», «Почему у меня другое тело?», «Что мне теперь делать?» — все эти вопросы не давали ему покоя.       Подумав хорошенько, он пришел к выводу:       — Да это же просто мир после смерти… Я умер и попал на пшеничное поле… Я о таком слышал, что после смерти люди попадают на пшеничное поле… Ну конечно! Это же благословение от Прототипа: я прилежно выполнял все его поручения, я его не предавал и всегда следовал его воле. Отправить меня в это место — это его благословение для меня. Это он меня так отблагодарил! Так он утешал себя. Так он нашел смысл в происходящем.       Кэтнапа нельзя было в этом винить: любой на его месте был бы как минимум в шоке, а как максимум — сошёл бы с ума. Найти во всём этом хоть какой-то смысл было насущной необходимостью.       Кэтнап попытался встать, но у него не вышло: слишком тяжело было привыкнуть к новому телу после долгого времени, проведённого на четырёх лапах в облике огромного костлявого кота. Он попробовал ещё раз — и на этот раз получилось. Шаг… Второй… И ещё… С каждым шагом его походка становилась всё естественнее и увереннее. Оно и понятно: кот не учился ходить заново — он вспоминал. Ведь рождён-то он был человеком.       Кэтнап не знал, куда идти, что ему делать, как теперь жить в новом месте. Но долго думать не пришлось: поглядев по сторонам, он обнаружил вдалеке какое-то странное пятно, слишком далёкое, чтобы его можно было чётко разглядеть. «Может, это дерево? — мелькнуло у него. — Да нет, слишком уж широкое то пятно». Кэтнап решил идти к нему.       Шёл он долго, по пути поразмышляв о своём новом существовании. Например, если это всё Божье благословение, то здесь ему не должно быть плохо. Только вечное счастье в награду за примерное служение, верно? Кэтнап решил это проверить: сильно надавил когтем большого пальца левой руки на подушечку безымянного пальца правой. Сразу же кот почувствовал боль, а убрав руку, увидел на пальце кровавый след. Палец ныл.       — «Значит, это место не что-то вроде Нирваны, где нет страданий, — сделал он соответствующие выводы. — Скорее всего, это просто вторая жизнь… Понятно…»       Через какое-то время Кэтнап вышел на тропинку, и непонятное пятно вдалеке наконец обрело очертания самой обычной деревушки.       — «Деревня… Значит, здесь есть жители. Скорее всего, это тоже последователи воли Прототипа, которых Он отправил сюда,» — предположил Кэтнап.       На входе, у простой деревянной арки, поодаль от которой с двух сторон тянулся забор из того же материала, его встретила стража — двое крепких высоких мужчин по обе стороны от входа. На них было бронзовое обмундирование: щиты, шлемы, нагрудники и поножи, а под доспехами виднелись белые хитоны. В руках они держали длинные копья.       Кэтнап уже приготовился, что его остановят для расспросов вроде «Ты кто? Зачем пришёл?». Однако, едва он приблизился, двое мужчин явно занервничали. Они переглянулись — словно бы без слов быстро спросили что-то друг у друга, — затем повернули головы обратно и застыли в строевой стойке, встречая нового гостя.       — «Значит, я могу пройти?» — подумал кот и быстро прошмыгнул внутрь.Но его смутила реакция стражей: они будто удивились ему. «Может, они всех гостей так встречают, без вопросов? — подумал Кэтнап. — Хотя нет… Если бы это было так, они бы сразу меня впустили. Но они ещё и переглянулись при виде меня. Тогда, может, они меня узнали? Может, Он их предупредил, что я приду? Да, скорее всего».       Войдя внутрь деревни, Кэтнап увидел картину неторопливой и размеренной жизни. По тропинке дальше виднелись небольшие полевые участки, засеянные овощами, отдельно стоящие деревья с яблоками и лимонами, плантации виноградных кустов. Небольшие огороды располагались поодаль от таких же скромных домов, в которых, судя по всему, и обитали жители. Из более крупных строений доносились звуки животных — видимо, там держали скот. Было видно, как среди грядок хлопотали женщины с детьми, мужчины то занимались строительством, то обрабатывали землю или переносили вещи, в основном провизию, а то и вовсе брались за более тяжёлую работу. Совсем маленькие дети играли на улицах в мяч или что-то рисовали на земле под присмотром стариков. Изредка попадались стражники, в одиночку обходившие дома и следившие за порядком. Жители деревни носили преимущественно белые или других тусклых оттенков хитоны, сандалии и простые пояса.       Чем дальше он углублялся в деревню, тем чаще замечал, как на него косились люди. И причина была ясна: такого мрачного, тёмного, да ещё и человекоподобного кота, бродящего по улицам, тут явно видели не каждый день.       Наконец он добрался до некоего, с позволения сказать, «перекрёстка» — места, которое представляло собой развилку дорог и больше напоминало маленькую площадку. Посреди неё росло дерево с оранжевыми листьями, что выглядело очень живописно и уместно. Здесь кот остановился, потому что его буквально окружили люди, заинтересованные в его появлении.       Не зная, что и делать, Кэтнап уже было собрался что-то спросить, но не успел.       — Извините! — послышался голос сзади. — Вы не скажете, кто вы?       Кот повернулся на голос. Это была девушка лет двадцати пяти, с растрёпанными волосами, в грязном хитоне и с потным лицом. Очевидно, она только что прибежала с огорода — видимо, как и остальные, чтобы посмотреть на незваного гостя. Её лицо выражало удивление, а руки она сложила на груди. Всем своим видом девушка показывала, что надеется услышать какой-то определённый ответ.       — Я… — не успел Кэтнап ответить на один вопрос, как тут же ему задали следующий.       — А откуда вы? — спросил какой-то парень рядом, тоже явно встревоженный его появлением. — Вы можете сказать, откуда вы?       — Ну… Я даже не знаю, как сказать… — нерешительно ответил Кэтнап. — Я проснулся в пшеничном поле, но я не уверен, как я там оказался… Слушайте, вы же наверняка должны меня знать, я…       — Это Нюк!!! Он явился!!! Герой пришёл к нам!!! — закричали люди и, словно поросята, завизжали от радости.       «Что? Какой ещё Нюк?» — хотел было спросить кот, но его голос потонул в счастливых воплях толпы.       Люди подбежали к нему и принялись, улыбаясь, здороваться, целовать и обнимать. В какой-то момент они дружно схватили кота и принялись раскачивать над собой, выкрикивая:       — Нюк явился к нам! Да здравствует герой! Да здравствует Нюк!       Стража лишь хохотала, наблюдая за этим поодаль. Вскоре людей стало так много, что и зёрнышку упасть было негде: каждый жаждал увидеть «героя» хотя бы краем глаза. Кэтнап совсем не ожидал такой бурной реакции на своё появление. Он не сопротивлялся и не ругался, но и не радовался вместе с толпой. Люди настолько ошарашили его, что он просто ждал, когда всё это закончится, не решаясь прервать их радостные вопли.       — Так, всё, на этом! В сторону, быстро! — наконец скомандовала стража. — Разойдись! Ну же! Кронос идёт!       Жители нехотя расходились, открывая дорогу страже и некой «Кронос» и оставляя своего нового гостя одного. «Кронос? Кто это? — подумал Кэтнап, отряхиваясь и поправляя одежду. — Может, старейшина деревни? Тогда с ней мне и нужно переговорить, наверное». Кот ожидал увидеть либо пожилую, преисполненную мудрости старейшину, либо взрослую решительную женщину — в любом случае, человека, чей вид оправдывал бы звание «главного» в этом месте. Человека… Но никак не её…       После того как люди разошлись, а стража подошла и замерла в двух-трёх метрах от кота, Кэтнап поднял голову. За спинами мужчин в доспехах он узрел до боли знакомый розовый силуэт. Это точно была она. Когда проход между виновником сего события и Кронос освободился, воины с копьями отошли в сторону, и Кэтнап смог наконец разглядеть её полностью.       Перед ним стояла человекоподобная свинка с розовой кожей, торчащими ушками и милым тёмно-розовым пятачком. Была она одета в хитон-тунику с кулинарными акцентами, сшитую из лёгкого огнестойкого льна охристо-бежевого цвета с терракотовым отливом. На тунике имелись потайные карманы в складках, магнитные застёжки в виде бронзовых печатей и вышивка серебряными нитями — виноградные лозы и колосья. Поверх был накинут фартук-гиматий — широкая накидка терракотового цвета из плотного хлопка, закреплённая на плечах бронзовыми фибулами. Фартук был со складками-карманами для кухонных инструментов, по краю его украшала вышивка в виде маленьких яблок и листьев аканта, а также имелся съёмный карман-термос для горячих блюд. Брюки-штаны, выполненные в греческом стиле из хлопкового твила землисто-коричневого цвета, были свободного кроя, с завышенной талией и манжетами на резинке, с кожаными накладками на коленях и тиснёными узорами в виде меандра. На ногах — поварские сандалии с широкими кожаными ремнями, перекрещивавшимися до середины голени. Единственным украшением служила льняная повязка с вышивкой (колосья, виноград), закреплённая в волосах бронзовыми заколками в виде листьев.       Кэтнап не мог поверить своим глазам: перед ним стояла та самая, которую он когда-то убил как еретичку. Она стояла и смотрела ему в душу. Выражение лица Пигги было двойственным: с одной стороны, в нём читались дикий страх перед котом и шок от внезапной встречи (но страх явно брал верх), с другой — решительность, продиктованная крайней настороженностью. Она смотрела на него исподлобья, с напряжёнными бровями и сузившимися зрачками, без тени улыбки.       Так прошло несколько секунд. Народ полностью замолчал, и улицу окутала режущая тишина. Почти сразу люди начали перешёптываться, а стража — переглядываться: никто не понимал, что происходит. Почему одна из героинь, Кронос, не приветствует другого?       Но Кэтнапу до этого не было дела. Он стоял напротив Пигги, не говоря ни слова, и на его лице застыл один лишь шок. Если бы вы были рядом, то, наверное, услышали бы звук лопнувшего стекла — именно так в тот момент рушились все устои кота. Все предположения, которые он строил об этом мире, разбились в прах об эту свинью, и на смену им лезли новые, чудовищные мысли:       — «Что она здесь забыла?.. Как такое возможно?.. Это же неправильно… Она еретичка, у неё нет права здесь быть… Что происходит?»       — Схватить его, — произнесла Пигги с едва слышной дрожью в голосе.       Эти слова прозвучали для кота как выстрел. Он мгновенно очнулся от своего ступора, а вокруг раздались испуганные вздохи и аханье.       — Что? — переспросили мужчины в обмундировании. В тот момент они готовы были поклясться, что им послышалось, или, по крайней мере, были уверены, что свинка просто оговорилась.       — Схватить и увезти его в Кендро. Посадить в камеру и ждать дальнейших указаний, — на этот раз её голос прозвучал громче и твёрже.       Все жители деревни замерли. Такой реакции от их горячо любимой Кронос они никак не ожидали. Стража тоже замялась в ответе:       — Но это же… — … — Мы не можем его запирать по вашей просьбе, — промямлил наконец один из стражей в полной растерянности. — Нам нужно получить добро от…       — Я знаю! — с раздражением перебила Пигги. — Просто сделайте, как прошу. А там я уже сама договорюсь. Она поймёт.       Стражникам ничего не оставалось, как повязать кота на месте, скрутив ему руки за спиной крепкой верёвкой, и повести прочь. Пигги плелась следом, бдительно контролируя процесс. Перед тем как уйти, она обернулась к толпе и, растянув мордочку в успокаивающей улыбке, сказала, что работа сама себя не сделает, а все вопросы они смогут задать позже, когда она вернётся.       Подойдя вместе со стражей к выходу из города — уже не к тому, через который вошёл кот, а к другому, что вёл не в пшеничные поля, — Кэтнап увидел у ворот широкую двухколёсную телегу, запряжённую парой лошадей и уже готовую к перевозке пассажиров. В телегу первым загрузили кота, затем уселись двое стражников, а следом, устроившись как можно дальше от пленника, вскарабкалась и Пигги.       Всю дорогу царила тишина, нарушить которую никто не решался. Особенно Пигги, которая, казалось, ужасно боялась сделать лишнее движение или не так посмотреть на своего убийцу, вновь явившегося в её мир.       А Кэтнап и не обращал внимания на её косые взгляды или на то, как она пряталась за спинами стражей. Его терзали куда более важные вопросы о смысле его пребывания здесь. Если это место — не награда за послушание от Него, тогда что? И как эта отступница вообще здесь оказалась? Если она здесь, то и остальные тоже? А если и другие «провинившиеся» здесь, и Кэтнап вместе с ними… значит, и он согрешил? Но как и когда?       Хуже всего было то, что ответов не было. Раньше всегда был Прототип, который всё предупреждал, объяснял, давал чёткие инструкции. А сейчас Его не было.       — «Сейчас Его нет…»       Эта мысль пронзила Кэтнапа, словно молния. Он не мог поверить, что допустил в своей голове нечто подобное. Он только что согрешил. Позволил себе неслыханную дерзость — усомнился в возможном присутствии своего Божества. Ему нужно было покаяться, пасть на колени и, взывая к Нему, молить о прощении для своей грешной души. Но со связанными руками, под присмотром двух здоровяков, которые при малейшей попытке неповиновения тут же пресекут её, это было невозможно. Оставалось только ждать, пока они не достигнут цели.       Тем временем на горизонте стал вырисовываться город. Чем ближе подъезжала телега, тем крупнее, величественнее и прекраснее он казался. Наконец они прибыли к арке в массивной внешней стене — первой линии тройного кольца обороны, в которую входили также внутренний вал и центральная цитадель. Герои со стражей сошли с телеги, а её хозяин отвёл лошадей в сторону, чтобы дать им отдохнуть и покормить.       Пигги пошла впереди, и патрулирующие стражи, завидев её, пропускали всю группу без лишних вопросов. Видимо, она пользовалась здесь немалым авторитетом.       Когда они вошли в город, перед Кэтнапом открылась оживлённая панорама: десятки ремесленных кварталов, склады, дома простолюдинов. Здесь же шумел большой рынок, где торговали оливками, вином и тканями. Дороги были широкими, мощёными, с дренажными канавами по краям. К вершине городского холма вились зигзагообразные подъёмы. Повсюду встречались фонтаны и цистерны с водой. Архитектура поражала своеобразием: мраморные колонны, портики, ступенчатые террасы. Здания, выстроенные из местного камня, были облицованы полированным известняком. В декоре часто встречались мотивы лаврового венка (символ победы) и совы (символ мудрости). Воздух гудел от шума рынка, звона кузнечных молотов и приглушённых споров философов. Все эти звуки неприятно резали слух кота, и он то и дело прижимал уши.       Пройдя дальше, они вышли к общественным зданиям: баням, гимнасиям, библиотекам и, наконец, храмам. «Храмы… Интересно…» — подумал Кэтнап, пристально разглядывая их. Пигги заметила это украдкой, бросив взгляд через плечо, но ничего не сказала.       Далее потянулся район знати и чиновников: большие особняки с внутренними двориками, зернохранилища. И, наконец, дойдя до главной площади и перейдя её, вся компания остановилась у подножия башни. Та вздымалась ввысь на добрых сорок метров, напоминая зиккурат, но с греческими пропорциями. Каждый её ярус был уже предыдущего, создавая иллюзию неудержимого стремления в небо.       — Отведите его в темницу. Я пойду и сама всё доложу… — вымолвила Пигги, отдав последний приказ, и заспешила к центральному входу в башню.       Стражи потащили Кэтнапа в сторону и, обойдя массивное строение, свернули к широкой лестнице, располагавшейся как бы в тени главного входа и уводившей в подземелье. Спустившись, кота поволокли по длинным коридорам, мимо дверей, закрытых на тяжёлые замки. Оставалось только гадать, что скрывалось за ними. Пройдя ещё один пролёт вниз, Кэтнап оказался перед настоящими тюремными решётками, за которыми коротали срок преступники самых разных видов, хотя, стоит отметить, узников было не так много.       Надзиратель, неспешно бродивший между камерами, заметил стражей, кивнул им, забрал кота и в одиночку повёл его дальше, а те удалились.       В темнице было сыро, промозгло и темно. Единственный свет давали редкие масляные лампы — одним словом, место полностью соответствовало всем канонам тюремного быта. Остановившись у одной из камер, надзиратель отпер дверь и жестом «пригласил» кота внутрь, после чего развязал ему верёвку на запястьях и захлопнул решётку.       Кэтнапу не оставалось ничего, кроме как сидеть и ждать, один на один со своими мыслями. А голова его была забита вопросами, в основном теми же, что возникли при виде Пигги. От них становилось дурно и не по себе. Он опустился в углу камеры на холодный каменный пол. Сердце забилось чаще, дыхание участилось. Это была та самая тревога, что не даёт покоя. Он никак не предполагал, что всё обернётся именно так: он в темнице, еретик на свободе, а люди видят в нём не верного слугу Прототипа, а какого-то загадочного «Нюка».       Нюк… Что это? Или кто?       Кэтнап натянул капюшон, прижал колени к груди, опустил на них голову и закрыл глаза, изо всех сил стараясь сосредоточиться только на дыхании.       Через некоторое время кот сумел взять себя в руки. Ждать пришлось недолго: вскоре явился стражник и вывел его из темницы.       Выйдя на улицу, Кэтнап снова оказался у подножия главной башни. Туда его и повёл воин. Переступив порог первого этажа, кот тут же почуял густой запах чернил, услышал скрип перьев и неумолчный гул голосов. Он попал в просторный зал с колоннами. Вдоль стен теснились скамьи с ожидающими, в центре возвышался помост для писцов, журчал фонтан с питьевой водой, а пол украшала сложная мозаика с лавровым венком — очевидно, здесь вёлся приём граждан.       Стражник направил Кэтнапа к лестнице, расположенной справа от входа (зеркальная ей была и слева). Поднимаясь шаг за шагом, они наконец достигли седьмого этажа. Пройдя немного по коридору, воин остановился перед дверью, украшенной искусной резьбой в виде роз.       — Проходи. Тебя ждут, — твёрдо сказал он.       Сопротивляться было бессмысленно. Кэтнап постучал и, не дождавшись ответа, вошёл внутрь.       Он оказался в покоях, сочетавших в себе строгость официальной резиденции и уют уединённого сада. Ключевым элементом интерьера были живые розы: они вились по стенам, стояли в вазонах, наполняя воздух тонким ароматом и создавая разительный контраст с суровой каменной кладкой и бронзовой фурнитурой. Нижняя часть стен была облицована полированным серым мрамором, выше шли оштукатуренные поверхности, расписанные фресками с розами всех оттенков — от белоснежных до тёмно-бордовых. Вдоль стен тянулись деревянные решётки, по которым также карабкались побеги. Высокие арочные окна с бронзовыми ставнями были частично увиты розами. Сейчас, днём, свет лился сквозь полупрозрачные занавеси, отбрасывая на пол причудливую игру теней.       Из зелёных уголков здесь имелись: ниши в стенах с керамическими вазонами для миниатюрных роз, центральный фонтан в форме чаши, окружённый кустами (его вода мягко журчала, создавая успокаивающий фон), и подвесные корзины с плетистыми розами под самым потолком.       Мебель была немногочисленна, но изысканна: ложе из чёрного дерева с резными ножками в виде львиных лап, укрытое покрывалом из пурпурного шёлка; рабочий стол, вырезанный из цельного куска оникса, на котором стояла ваза со свежими розами; низкие табуреты с обивкой из льняной ткани, расшитой розами; и несколько сундуков для документов из кипариса, украшенные инкрустацией в форме лепестков.       За этим столом, на одном из табуретов, сидела красная медведица и неспешно потягивала чай. Рядом, на краю стола, стоял свободный табурет, а на маленьком блюдце дожидалась вторая чашка. Услышав скрип двери, Бобби повернулась к входу и улыбнулась вошедшему коту.       — А вот и ты, — её голос прозвучал спокойно и ровно, без лишних эмоций. — Присаживайся. Чай тебя ждёт.       Бобби жестом указала на свободный табурет рядом с собой.       Обойдя фонтанчик, стоявший в самом центре комнаты, и усевшись на указанное место, Кэтнап смог, наконец, как следует разглядеть медведицу.       На ней была платье-туника полуприлегающего кроя с высокой талией и асимметричной юбкой — спереди укороченной для свободы движений, сзади переходящей в удлинённую шлейф-шлейку. Сшитое из плотного матового шёлка, усиленное вставками из кевлара, оно было цвета глубокого бордо с тёмно-золотыми переливами и подчёркивало аристократическую утончённость. Поверх платья был надет угольно-чёрный корсет с золотой каймой, из лакированной кожи, покрытый гравировкой в виде переплетающихся ветвей. К нему крепился пояс-перевязь из плетёной кожи с металлическими звеньями, на котором висели ножны с изящной рапирой.       На руках у неё были чёрные перчатки с бордовыми швами, доходившие до середины предплечья; на тыльной стороне каждой была вышита эмблема — сердце, пронзённое мечом. Её сапоги, сшитые из полированной кожи с противоскользящей подошвой, были высокими, до колен, с жёстким голенищем. За спиной виднелся капюшон, сделанный из той же ткани, что и платье.       — Я знаю, что ты не пришёл сюда случайно. И знаю, что тебе страшно. Мне тоже страшно. Но нам нужно поговорить, — с тем же невозмутимым спокойствием и твёрдостью обратилась Бобби к коту. — Пигги мне доложила обо всём, что знает, так что теперь я хочу послушать и тебя.       В последний раз пригубив чай, она отставила кружку, закинула ногу на ногу, скрестила руки на груди и полностью развернулась к Кэтнапу.       — Я хочу, чтобы ты рассказал мне, как ты попал сюда.       — …       — Можешь не стесняться, я не кусаюсь, — произнесла медведица с непонятной иронией в голосе, отчего кот насторожился ещё сильнее. — Попробуй чай. Думаю, тебе понравится.       Не осмелившись перечить, Кэтнап дрожащей рукой взял чашку и поднёс к носу — пахло мятой. На вид это был обычный зелёный чай. Впервые за всё это время он решился сделать хоть глоток. Сделал один, потом другой. «Надеюсь, не отравит», — мелькнуло у него. И почти сразу же он почувствовал, как чай смывает сухость в горле. Голова прояснилась, тревога отступила — но лишь самую малость. Бобби сидела и смиренно ждала, не отводя от него своего пристального взгляда, пока он не придёт в себя.       — Лучше? Давай теперь ещё раз: как ты здесь очутился?       — Я… не знаю… — очень уж обрывисто и нерешительно отвечал Кэтнап, глядя на свою бывшую жертву. — Я очнулся в пшеничном поле… Потом была деревня, там меня забрала Пигги с людьми, и мы приехали сюда… А дальше — темница. И вот я здесь.       Одного он не понимал: она что, его не боится? Он же убил её. Со свиньёй всё было ясно — та вела себя настороженно. Но медведица… Она словно готова была залезть под кожу и посмотреть, что же он там скрывает.       Бобби прервала его размышления:       — Понятно. Это мне и Пигги рассказывала. А вот что было до этого? Совсем не помнишь?       — Не помню… Я не знаю.       — Сразу скажу: я не требую правды сию же секунду. Но если ты решишь солгать — знай, я пойму. И тогда разговор закончится. Пока что я просто предупреждаю.       Кэтнап внутренне съёжился. Он не ожидал, что она так быстро распознаёт ложь. Но что ему оставалось? Рассказывать, что его убил его же Бог?       — Как тебе город? Понравился? — перевела медведица тему, бросая взгляд в окно.       — Очень шумно…       — Это правда. В это время люди обычно на рынках, гонцы разносят письма… Мне тоже не по нраву эта суета, поэтому я стараюсь не выходить из башни в такие часы, особенно далеко. — В её голосе звучало необычайное спокойствие, и это спокойствие невольно располагало к ней кота.       — Что теперь планируешь делать? — почти сразу же спросила она, снова повернувшись к нему.       — Не знаю…       — Не знаешь… Ну конечно, ты же только что здесь очутился. Ещё мало что знаешь об этом месте. Потерян, не так ли? — с мнимой заботой в голосе произнесла Бобби, улыбаясь, но не сводя с него пронзительного взгляда, оценивая каждый жест и каждое слово.       Кэтнап молча кивнул.       — Может, у тебя есть ко мне вопросы?       — Да… Можешь рассказать, где мы?       — Хорошо. Ты сейчас находишься в чём-то вроде иного мира, отличного от того, откуда мы все. Его прозвали Идеон. Странное название, правда? — мягко улыбнулась она. — В Идеоне есть несколько поселений: Центральный город Кендро (мы в нём сейчас), деревня Ситари (там ты очнулся), город смерти Нита, город Вечного дня Имера и воздушная конструкция Синеффа. У каждого своя роль. Ситари кормит всех, в Кендро заседают управленцы… Наверное, ты уже понял, что у меня здесь не последнее слово, да?       — Да, понял…       — Славно. Ещё вопросы?       — Люди… Они называли меня Нюком, а её — Кронос. То есть Пигги. Почему?       — Ох, это всё из-за легенды, — отмахнулась она, давая понять, что эта история здесь — обыденность. — Гласит она, что если несколько героев объединятся против «великого зла», настанет мир. Люди перестанут страдать от болезней, катастроф и смерти… Ещё что-то?       Кэтнап заметил, что она отвечала как-то уж очень скупо, будто не желала делиться информацией. Неужели он не заслуживает сейчас хоть немного большего доверия?       — Нет, наверное…       — Ладно. Тогда ускоримся. У меня не так много времени. — Голос Бобби стал резче. — Кто ты? Не имя. Не история, которую сочинил. А кто ты на самом деле?       Тишина. Лишь мягкое журчание фонтана нарушало её.       — Молчишь? Хорошо. Тогда скажу я. Ты — тень. Ты не оставил следов в городе, но все о тебе говорят. Ты не просил убежища, но ищешь его, даже сам того не понимая. Ты…       Она резко поднялась. Табурет скрипнул по каменному полу.       — …не вписываешься.       Бобби обошла стол и остановилась у него за спиной. Её тень накрыла его, словно сеть.       — Думаю, ты и сам знаешь, что у меня есть все причины убить тебя на месте. Ровно так же жестоко, как ты поступил с нами. — Удивительно, но даже сейчас её голос звучал ровно, чётко и невозмутимо, отчего становилось только страшнее. Кота бросало в дрожь. — Однако у меня есть причины оставить тебя в живых. — Медведица вздохнула. — Это всё… усложняет.       Она вернулась на место, села, взяла чашку. Её спокойствие было хуже крика.       — Поэтому я даю тебе шанс. Один-единственный. И, возможно, ты покинешь эту комнату не в цепях. Если им воспользуешься. В Городе Смерти нет никого, кто мог бы за ним присматривать. Там бродят тени, искажённые отражения прошлого. Я хочу, чтобы ты стал… хранителем. Не заключённым — скорее стражем. Ты сможешь изучать природу этого места — возможно, найдёшь ответы на свои вопросы. Я буду присылать тебе припасы и указания. Однако ты не сможешь вернуться без моего разрешения. Если начнёшь разрушать Город или вредить его сущности — поддержку прекращу.       Кэтнап пребывал в полном замешательстве. Его, что, в ссылку отправляют? И ещё в город с таким названием — «Смерти». Как та, что когда-то погибла от его когтей, может теперь сидеть перед ним невозмутимой каменной глыбой и приказывать? Впервые за весь разговор в коте начала подниматься настоящая злость. Почему с ним так обращаются? Хотя нет… Как она смеет с ним так обращаться? Она была еретичкой и поплатилась! А Кэтнап всего лишь исполнял Высшую Волю своего Бога. Как же вышло, что преступником оказался он, а эта медведица купается в роскоши и власти? Такого не должно было случиться. Кот был в этом уверен.       Бобби считывала малейшие изменения в его настроении.       — Знаешь, я тебе крайне не советую ничего предпринимать. Сейчас мы — все, у кого ты отнял жизни, — гораздо сильнее, чем были. То, что ты ещё жив, — исключительно моя милость. Хочешь совет? Чем быстрее ты признаешь новую реальность вокруг себя, тем легче будет. И я сейчас говорю не о местности, порядках или людях. Я о твоих… жизненных ориентирах. Ведь Прототипа здесь нет… — последнюю фразу она произнесла нарочно медленно.       «Что?.. Что? Мне послышалось?..» — мелькнуло у кота. «Да как эта сука смеет! Богохульство! Неслыханный грех!» — его буквально разрывало от ярости. Взгляд, полный ненависти, уставился на грешницу, обнажился оскал, пальцы впились в ладони. Ещё мгновение — и, казалось, он кинется на неё, выпустит когти, вонзит их в плоть и разорвёт на куски.       — Убью… — невольно вырвалось у Кэтнапа.       Глаза Бобби сузились, и, видя его реакцию, она даже слегка улыбнулась. Она сохраняла ледяное спокойствие.       — Ты уже убивал. И что это дало? Ты здесь, а я — всё ещё жива. Хочешь войны — будет война. Но сначала ответь: ты правда думаешь, что победишь? Давай попробуем иначе.       И ведь правда: это ничего не дало. А убийство её сейчас и подавно было бы бессмысленным. Она вооружена, будет обороняться, сбегутся стражи, скрутят его — и конец. Кэтнап отдавал себе в этом отчёт, отчего злился ещё сильнее.       Бобби дала ему время отдышаться и прийти в себя. Затем кот спросил, и в голосе его звучала подавленная ярость:       — Ты пошлёшь меня в тот город, запрёшь как скотину, я стану от тебя зависеть. И что дальше? Почему я должен верить, что ты не оставишь меня там умирать с голоду? Ты в любой момент можешь всё прекратить.       Бобби парировала без промедления:       — А почему я должна верить, что ты будешь прилежно всё выполнять и не разнесешь изнутри исторически ценный город? Но шанс я всё же даю. Решай.       «Решай, хах», — с горечью усмехнулся про себя кот. Он понимал: если откажется, его убьют. Или насильно отправят туда же. Выбора не было.       — Хорошо… Пусть так, — промямлил он, в голосе смешались сарказм и усталость.       — Вот и хорошо, ко-о-отик, — с явной, сладкой насмешкой протянула Бобби.       Она протянула ему золотой кулон в виде сердечка с изящной гравировкой-розой. Кэтнап даже не заметил, откуда она его достала.       — Это не подарок. Это знак. Пока он при тебе, ты часть моего города. Выбросишь — значит, выбрал путь вне наших законов. Повтори за мной: «Я принимаю эту задачу».       — Я принимаю эту задачу.       — Молодец. А теперь слушай мои инструкции внимательно…

***

      Снаружи уже сгущались сумерки. Кэтнапа наконец вывели из покоев Бобби и снова препроводили в камеру. Завтра на рассвете его отправят в новое место — в город Смерти Ниту.       Тишина.В голове у Кэтнапа крутилась одна-единственная мысль, горькая и ядовитая: «Стерва… Лучше бы отравила».

***

      Восьмой этаж. Зал Совета.       Суровое, официальное помещение. Полумрак. Тяжёлые бархатные шторы, массивный дубовый стол в центре, девять кресел с высокими спинками. На столе лежала развёрнутая карта Идеона — на ней были отмечены Кендро, Ситари, Имера и зловещим тёмным пятном — Нита. Три масляные лампы отбрасывали приглушённый, трепетный свет.       В зале уже собрались Кикен, Пигги, Герта (старший советник) и Догдей. Последний не издавал ни звука. Он сидел, откинувшись на спинку стула, уставившись в потолок. На нём была удлинённая хитон-туника, поверх которой — сегментированный нагрудник из лёгкого композитного материала, стилизованный под линоторакс, но с геометрическими вставками. Через плечо был перекинут пояс-кушак из плотной ткани с металлическими пряжками, удерживавший меч и подсумки. Наручи и поножи — из гибкого, отливающего сталью металла. Сапоги — высокие, с жёстким голенищем, на амортизирующей подошве, антрацитового цвета.       Его руки лежали на столе ладонями вниз, но каждый мускул в них был напряжён так, что их било мелкой дрожью. Казалось, он всеми силами пытался не существовать в этот момент. А доносящийся снизу, с праздничных улиц, шум веселья резал его по живому.       — Они празднуют пришествие Нюка, — голос его был абсолютно холоден и хрипл. — А мы здесь… решаем судьбу того, кто жизнь у нас отнял.       Пигги сидела, крепко скрестив руки на груди, будто пытаясь удержать себя в целости. Её взгляд блуждал по карте, цепляясь за знакомые очертания полей Ситари. Мысленно она возвращалась на ту площадь, к тому всепоглощающему страху, что сковал её при виде этих глаз. Она с трудом выдавила из себя:       — Он… он выглядел потерянным. Как ягнёнок, отбившийся от стада. Но в его глазах… всё та же глубина. Та же пустота.       Кикен не находил себе места. Он нервно расхаживал взад-вперёд у окна, и его сандалии отбивали дробь по каменным плитам. На нём был песчано-бежевый хитон-комбинезон из лёгкого, но прочного льна с перламутровым отливом, напоминавшим морскую пену. Асимметричный крой с высокими проймами и разрезами до бедра давал полную свободу движений. Скрытые магнитные застёжки и карманы сливались с тканью, украшенной тонкой вышивкой в виде волн и меандров. Поверх был накинут гиматий из полупрозрачной сетчатой ткани лазурно-золотистого оттенка, крепившийся на плечах бронзовыми фибулами и плывший за спиной, словно парус или крыло. Ноги облегали сандалии из мягкой кожи с ремешками до середины голени; на плетёном поясе-кушаке золотистого отлива висел медальон в форме лаврового венка. Голову венчал узкий бронзовый обруч с волнообразным узором, на запястьях — эластичные повязки с мерцающей серебряной вышивкой.       — Потерянный? Потерянный?! — он фыркнул, но в голосе не было злости, только горькое недоумение. — Он знал, куда бить! Он ничего не потерял тогда, когда… — Кикен резко оборвал себя, отвернулся к окну и стиснул клюв.       В этот момент широкие массивные двери распахнулись, и в проёме появилась Бобби. Её взгляд быстро скользнул по собравшимся, затем она закрыла двери и направилась к своему месту во главе стола, но не села.       — Рада, что вы откликнулись. Ценю, что пришли, — мило улыбнулась она каждому. — Не будем терять времени. Вот отчёт личного допроса и основные выводы.       Она сделала небольшую паузу, давая всем настроиться на деловой лад.       — Во-первых, состояние. Он дезориентирован, в шоке, глубоко растерян. Это не симуляция — это реальные страх и потерянность. Во-вторых, угроза. Физической опасности не представляет: нет оружия, тело непривычно. Однако старые паттерны мышления сохранились. При прямом упоминании Прототипа и его отсутствия наблюдалась вспышка слепой ярости. Рефлекс служения, вероятно, сменился рефлексом отрицания. Это делает его непредсказуемым в долгосрочной перспективе. В-третьих, мотивация. Её нет. Он пустая оболочка, лишённая как старой цели, так и новой. Ищет опору, но не находит. Это одновременно самый опасный и самый полезный фактор.       Бобби перевела дух, её взгляд стал твёрже.       — Теперь предложения. Ликвидация — неоправданный риск. Он признан народом как Нюк. Его исчезновение вызовет вопросы и может разрушить хрупкий мифологический порядок, на котором держится спокойствие людей. Интеграция невозможна — его присутствие отравляет атмосферу и является прямым триггером для… нас. Безопасность и стабильность команды — приоритет.       Она положила ладони на стол.       — Я предлагаю план контролируемой изоляции. Отправить его в Ниту в качестве формального «Хранителя». Это решает несколько задач. Она начала загибать пальцы, перечисляя:       — Удаляем угрозу из населённых пунктов. Вписываем его в легенду как стража границ, хранителя места упокоения. Получаем данные о самой Ните через его вероятный резонанс с этим местом. И, наконец, тестируем его самого. Изоляция покажет, есть ли в нём что-то, кроме тени убийцы. Мы сможем наблюдать на расстоянии.       Бобби выпрямилась.       — Условия будут жёсткими: полная изоляция; регулярные, но ограниченные поставки; обязательные письменные отчёты о состоянии города; возврат — только по моему прямому приказу. На него будет наложен маркер — мой кулон. Он позволит отслеживать его жизненные показатели и местоположение, а также будет символом подчинённого статуса.       Она обвела взглядом всех присутствующих.       — Готова выслушать ваши возражения и предложения.       Воздух в зале не просто застыл — он стал ледяным и режущим. Лицо Бобби было непроницаемой маской, но кончики её пальцев слегка постукивали по рукояти рапиры у пояса — единственная утечка внутреннего напряжения.       — Где Бубба? — Догдей, не меняя позы, проговорил в потолок. Голос его был хриплым, пустым, лишённым силы.       — В Архиве. Изучает старые свитки о Ните. Я попросила его навести справки.       — Зачем? — Догдей медленно опускал голову, наконец глядя на Бобби. В его глазах читалась не ярость, а всепоглощающая усталость и боль.       — Чтобы найти оправдание? Чтобы доказать, что он должен охранять это проклятое кладбище? Это… безумие, Бобби. Мы только начали дышать. Строить что-то своё. А теперь… теперь он вернулся. И мы сидим тут и рассуждаем о нём…       Он не кричал. Его тихий, надломленный голос звучал страшнее любого рёва.       Кикен резко обернулся и ударил кулаком по каменному подоконнику:       — Догдей прав! Что тут обсуждать? В легенде чёрным по белому: «Восемь сердец против тьмы». Не сказано же: «Семь сердец и одна тень, которую мы приручили»! Он — воплощение того самого зла! Мы что, будем его теперь реабилитировать?       — А если легенда… неполная? — шёпотом, но так, чтобы все услышали, проговорила Пигги. Все взгляды устремились на неё. — Что, если Нюк — это не просто имя, а… роль? Роль, которую нужно занять. Даже если её займёт тот, кто… — Она не договорила, сжавшись в своём кресле.       Герта, до сих пор молча наблюдавшая за происходящим словно врач за течением болезни, наклонилась вперёд. Её пальцы сложились в изящную пирамиду. Изящность, казалось, была её сутью. Как и полагалось по статусу, её наряд был роскошен, но сдержан, подчёркивая благородную простоту: хитон из тонкого льняного полотна цвета «пепел розы», подпоясанный неброским шерстяным поясом с геометрическим узором; сверху — лёгкий пеплум из полупрозрачной ткани, закреплённый на плече простой бронзовой фибулой с минималистичным орнаментом. Из украшений — лишь тонкие браслеты-обручи из патинированной бронзы да нитка матовых перламутровых бусин. Волосы были собраны в низкий узел, перехваченный льняной лентой; несколько прядей мягко обрамляли лицо. Макияж почти отсутствовал: лёгкий румянец, подчёркнутые брови, тени в тон хитону и полупрозрачный бальзам на губах.       — Легенды редко бывают буквальными, — начала Герта. Её голос, похожий на тихий хрустальный перезвон, заставил всех замолчать. — Они всего лишь отражение архетипов, фундаментальных сил этого мира. «Нюк» — это Ночь. Не тьма забвения, а покров, что хранит тайны, даёт отдых и является неотъемлемой частью цикла. Город Нита — не просто кладбище. Это место… паузы. Место, где закончилось одно, но ещё не началось другое.       Она сделала паузу, давая словам осесть.       — Ваш… гость… явился не на поле боя и не у врат города. Он явился среди зёрен, в месте начала нового цикла. И был узнан народом сразу. Не как монстр. Как Нюк. Интересное совпадение, не находите? Возможно, Идеон сам определяет, где кому быть. Игнорировать эту внутреннюю логику… может быть куда опаснее, чем взять её под контроль.       Бобби слушала всех, и взгляд её был тяжёл. Она кивнула в сторону Герты, признавая её точку зрения, но продолжила своё:       — Слушайте. Я не предлагаю прощать. Не предлагаю принимать. Я предлагаю изолировать и использовать. В Ните нет жизни, но там есть… кое-что другое: тени, воспоминания, обломки прошлого. Это место источает тишину, которая сводит с ума наших разведчиков. Пусть он, чья суть, похоже, резонирует с этим местом, станет там нашим дальним дозорным.       — А если он взбесится? Разнесёт свои новые владения? — отрезал Кикен.       — Тогда мы узнаем пределы его угрозы, и он умрёт вдалеке от наших домов, не успев причинить вред никому, кроме призраков, — ледяно ответила Бобби. — А если найдёт в себе что-то иное… мы получим информацию о самой Ните. Это не милосердие, Кикен. Это управление рисками.       Она посмотрела на Догдея, и в её взгляде читалась просьба — не о согласии, а о понимании.       — Догдей. Я не прошу тебя согласиться. Я прошу позволить мне сделать это. Чтобы его тень не падала на наши улицы. Чтобы мы могли спать, зная, что он заперт в самом подходящем для него месте во всём Идеоне.       Догдей долго смотрел на карту, на это чёрное пятно Ниты — на место, где, казалось, можно было наконец похоронить прошлое. Он представил это. Потом встал. Голос его был пуст.       — Делай как знаешь, Бобби. Добро даю. Ты теперь держишь ключи. И цепи.       Он вышел из зала, не оглянувшись.       Кикен тяжело вздохнул, сдаваясь. Пигги молча кивнула, признавая неизбежность. Решение было принято. Не единодушно.       Герта осталась сидеть, когда все остальные вышли. Её задумчивый взгляд скользнул по карте, задержавшись на тёмном пятне Ниты.