За горизонтом: Иная реальность

«И во снах смерти ты найдёшь себя — там, где память становится светом во мгле»

      Рассвет. Воздух еще холодный, и в небе виднеется розовая пелена, окутавшая всю Кендру своей необычайной глубиной и нехотя отступающая восвояси, уступая место золотым лучам просыпающегося солнца. Кэтнапа вывели из темницы двое стражей и повели к выходу из города. Когда мордочка кота только выглянула наружу, его нос тут же сморщился от острой морозной свежести, щипавшей всё лицо. Это было одновременно странное и приятное ощущение: кот давно не чувствовал ничего подобного. Шли они через пустынные улицы города, жители которого ещё не успели проснуться, либо только-только открывали глаза. Шли по новому для Кэтнапа пути, совершенно противоположному той, которой он пришёл в город, хотя улицы почти такие же: сначала большие дома чиновников, потом общественные здания и следом дома обычных людей, только в этой части не было никаких прилавков — рынок существовал лишь в одном квартале.       Подходя к большим запертым вратам во внешней стене, ведущим из города, Кэтнап увидел стоящую рядом с повозкой Бобби, которая наказывала что-то кучеру, но была всё ещё слишком далеко, чтобы можно было что-то расслышать. Повозка, видимо, была забита продовольствием и всем остальным необходимым. Бобби заметила идущих стражей с Кэтнапом, обменялась последними словами с собеседником, развернулась к коту и с улыбкой поприветствовала его.       — Доброе утро, соня. Готов отправиться в путь? Пожалуйста, повтори то, что я просила запомнить тебя делать каждый день по прибытии в Ниту.       — Да, — со смущением говорит Кэтнап, видимо, до сих пор не привыкнув к её улыбке в свою сторону, — во-первых, обход города, патруль основных мест. Во-вторых, при виде опасности для города — ликвидировать. А в-третьих, по окончании каждого дня писать отчёт — описать всё, что было мною сделано. Также доложить, если узнаю какую-нибудь важную информацию об этом месте или обнаружу нечто странное.       — Умничка, котик! — сразу повеселела Бобби, сложив руки в ладошки на уровне своей груди. Коту такое поведение казалось странным: перед ним не та медведица, которая допрашивала его ещё вчера; эта какая-то слишком добрая и заботливая. «Подменили, ха», — не подавая виду, усмехнулся про себя Кэтнап.       — Тогда и про остальные условия договора спрашивать не придётся, я вижу, как хорошо ты всё запомнил. — Кэтнап посмотрел на неё вопросительно, как бы спрашивая: «Или не спросишь, потому что рядом люди и им лучше не знать подробностей?», но кот мигом сделал обратно нормальное выражение лица, когда понял, что эти слова — лишь «маленькое напоминание».       — В повозке уже подготовлены для тебя продукты, аптечка — всё необходимое. Ты обязательно пиши, если потом тебе понадобится что-то ещё, ладно? Сейчас садись внутрь, всё уже готово, можете ехать. Кстати да, эти двое поедут с тобой. Ну так, знаешь, из соображений безопасности, — специально Бобби сделала акцент на последних предложениях. Очевидно, она беспокоилась не о безопасности кота, а о безопасности перевозки. Коту она не доверяла.       Кэтнап тут же сел внутрь повозки, за ним двое стражей, а затем и кучер сел на своё место. Массивные врата отворились, за ними показался прекрасный на вид рассвет, и перевозка тронулась.       Группа поехала через огромный, длинный и безлюдный каменный мост, балки которого уходили далеко вниз и пропадали в безграничной глубине широкой реки. Оборачиваясь назад, Кэтнап видел, как закрываются ворота в город с характерным железным звуком. Наступила безмятежная тишина, прерываемая только деревянным скрежетом телеги и лёгким шумом почти неподвижной воды. Кот украдкой выглядывал наружу, чтобы полюбоваться золотисто-розовым небом, послушать редкое пение птиц и просто настроиться на скорое прибытие в новое место, что давалось ему достаточно тяжело, ведь его до сих пор тревожили мысли о новом мире, о его смысле здесь. Однако перед такой атмосферой и такими укачивающими движениями повозки кот просто не смог устоять и заснул в сидячем положении. Проснулся уже от слов стражи:       — Нюк. Господин Нюк, прибыли!       — Хех, и вправду соня, — прошептал один из стражей, от чего получил удар по шлему от своего напарника.       — Прояви уважение! — прошептал в ответ тот, что будил.       Кэтнап встал и вышел из повозки. Сделав лишь один шаг наружу, тот опешил: посмотрев наверх, увидел абсолютно чёрное небо, лишь изредка освещаемое звёздами.       — Как долго мы ехали? — спросил кот у стражей.       — А, так, всего несколько часов, — ответил один из двоих, перенося все мешки ко входу в город.       — Да, — подтвердил другой, — вы не смотрите, что небо тёмное, здесь ведь как в Имере: только там вечный день, а тут — вечная ночь.       Город «смерти»... вечная ночь... кажется, Кэтнап начал понимать весь возможный символизм в вещах, окружающих его самого. Действительно, тот очень сильно резонировал с этим местом, и скоро кот это поймёт.       — Ну, все вещи мы перетащили ко входу, а дальше вы сами, нам входить нельзя. Приказ. Удачной службы, господин Нюк! — пожелали коту стражи и уехали восвояси. Кэтнап только и успел помахать им рукой.       Кэтнап остался один. Тишина навалилась на него физически — густая, тяжёлая, как мокрая шерсть. Удивительно, но, несмотря на ночное время, кот прекрасно мог видеть в темноте, мужчины в доспехах, кажется, тоже не испытывали особых трудностей. Может, это такая особенность этого места, ну раз уж тут «вечная ночь». Повернувшись ко входу в город, Кэтнап стал рассматривать место прибытия повнимательнее: массивные оборонительные стены с готическими арками, башни-близнецы у главных ворот, врата Ниты, сделанные из чёрного мрамора с серебряной инкрустацией, с надписью «Здесь время спит», стены, покрытые окаменевшим плющом — не зелёным, а серым, каменным, но сохранившим форму живого растения.       Кэтнап достал из кармана комбинезона ключ от главных врат, выданный ему ранее стражей, и только успел вставить в замочную скважину, как сразу же загорелись ярким синим пламенем висящие поодаль над вратами фонари. Кот от страха только быстрее повернул ключ в замке и, открыв тяжеленные двери, прошмыгнул внутрь. Воздух стал плотнее. Дышалось не тяжело, но каждый вдох ощущался — прохладный, с лёгким привкусом окисленного металла и старого пергамента. Синий огонь, как оказалось, — «ещё цветочки»; кот никак не ожидал увидеть такую картину, которая открылась перед ним. Развалины? Да, на них он и надеялся, раз уж Бобби говорила, что в Ните нет ни единой живой души. Но только не такие...       Картина была шокирующей. Перед ним открылась Главная улица. Она была широка, вымощена чёрным мрамором с серебряными прожилками — тем же, что и ворота. По бокам — здания. Дома стояли целые. Стены, окна, двери — всё на месте. Но... окна были пусты. Не тёмные — просто пустые, как будто за ними не было помещений, только тьма. Двери висели чуть открытыми, все одинаково — на ширину ладони. Весь пейзаж освещала полная луна. Большая, красивая, завораживающая; её серебряный свет настолько сильный, что мог сравниться с дневным от солнца, хотя всё же сильно ему проигрывал.       Он пошёл вперёд.       Пять шагов — и он заметил первое несоответствие. На стене одного из домов висели часы. Стрелки показывали 3:47. Он моргнул — и часы на противоположной стене показывали то же время. И следующие. И все.       Двадцать шагов — и он услышал... не звук. Отголосок звука. Далеко впереди, в конце улицы, будто прошептали что-то. Шёпот без слов, просто интонация вопроса. Он остановился — и шёпот повторился, но теперь сзади, у ворот. Он обернулся. Никого. «Здесь и вправду можно сойти с ума. Ссылка сюда — самая натуральная пытка...» — подумал кот про себя. И убежал далее прочь, сворачивая с улицы на улицу.       Один-бог-знает-сколько шагов — и он увидел сад. Но не живой. Окаменевший. Деревья — мраморные, с идеально проработанной корой, листьями, даже плодами. Цветы — из цветного стекла, застывшие в момент полного раскрытия. Дорожки — из измельчённого перламутра, мерцающего в тусклом свете. Он сел на краю застывшего фонтана и закрыл глаза. В голове зазвучал голос Бобби: «Твоя задача — наблюдать, докладывать, поддерживать порядок. Нита — это не тюрьма. Это пост.»       — Враньё, — прошептал он, и его шёпот провалился в тишину, не дав даже эха. — Всё враньё.       Ему захотелось закричать. Ударить что-нибудь. Сломать эти прекрасные, мёртвые деревья. Но он не сделал ничего. Просто сидел, чувствуя, как тяжесть города оседает на его плечах. Он ожидал руины, но получил забальзамированную роскошь. Каждый камень здесь стоил целое состояние, каждый витраж был шедевром — и всё это служило обрамлением для абсолютной, всепоглощающей пустоты.       Кэтнап встал и пошёл дальше. Инстинктивно, без карты, вверх. Улицы стали шире, здания величественнее. Он проходил мимо библиотеки с пустыми витринами, театра с афишей, на которой буквы стёрлись до нечитаемых пятен, храма, на котором стояла чаша, наполненная чёрным светом, но ни до чего коту не было дела. Всё было не просто заброшено. Всё было преднамеренно оставлено в состоянии, которое кричало: «Жизнь была здесь секунду назад. А теперь её нет.»       И вот, наконец, он увидел её. Цитадель.       Она возвышалась на холме, венчая город. Не замок в привычном смысле. Скорее, гибрид акрополя и собора. Четыре башни по углам — стройные, готические, со шпилями, уходящими в чёрное небо. Центральное здание — массивное, с колоннами, с широкой лестницей, ведущей к главным дверям. Материалы: чёрный мрамор с серебряными прожилками, бронза без намёка на патину, стекло такого тёмного оттенка, что оно казалось поглотителем света.       К цитадели вела дорога, выложенная плитами. Кэтнап начал подниматься. С каждым шагом тишина становилась громче. Не звук — её интенсивность. Как будто сама атмосфера сгущалась, становясь почти осязаемой.       Он дошёл до главных дверей. Они были огромны, из тёмного дерева с бронзовыми накладками. И, что странно, приоткрыты. Так же, как все двери в городе, на ширину ладони. Он толкнул одну, она отворилась беззвучно, без скрипа, без сопротивления.       Первый зал встретил его прохладой. Пространство высотой в пять этажей, со сводчатым потолком, расписанным фресками, которые изображали... ничего. Абстрактные узоры, геометрические фигуры, но никаких сцен, никаких конкретных фигур. По стенам — ниши, в каждой скульптура. Но не людей, а неких сущностей. Что-то между ангелом и насекомым, между философом и хищником. Их глаза были закрыты. В центре — пустое пространство. Над ним, в потолке — трещина. Не в камне — в воздухе. Мерцающая фиолетовая линия, от которой исходило лёгкое гудение на грани слышимости.       Кэтнап прошёл дальше, через арку в глубине зала. Коридор с окнами с одной стороны. Он подошёл к одному и заглянул — вид на город-призрак, застывший между двумя состояниями.       Наконец, он нашёл лестницу. Широкая, мраморная, ведущая наверх. Он поднялся.       Верхний этаж был иным. Жилой. Или предназначенный для жизни. Коридор с дверями. Он открыл первую. Комната не роскошная, но... завершённая. Не горящий камин, кровать с балдахином, стол, стул, шкаф. Всё покрыто тонким слоем идеальной пыли — не серой, а серебристой, которая лежала ровным слоем, как будто её нанесли кистью.       Кот подошёл к окну. Вид отсюда был самым впечатляющим. Весь город как на ладони. Застывший. Мёртвый... прекрасный. Город казался ему огромной гробницей, где каждый камень — надгробие, каждая арка — портал в небытие. Но в этой смерти была странная красота, как в замёрзшем цветке: ты знаешь, что он мёртв, но не можешь не восхищаться совершенством форм.       Тогда он понял глубину своей изоляции. Он был один в городе. Его слова будет читать только Бобби. Его шаги никто не услышит. Его крик никто не заметит.       Он прижал ладони к стеклу. Холодное, совершенно прозрачное. Кэтнап оттёр с окна пыль и увидел в отражении своё лицо. Фиолетовый мех, кошачьи черты, человеческие пропорции. Глаза, в которых плескались страх, гнев, растерянность и, где-то в глубине, тлеющий уголёк любопытства.       Он отвернулся от окна. Подошёл к столу. Сел, взял перьевую ручку. Над пустым листом пергамента его рука дрожала. Опустил перо и написал первые слова: «Врата чёрные, на них надпись «Здесь время спит». Внутри тишина, которая давит...», и остановился. Как описать тишину, которая не является отсутствием звука, а нечто более глубоким, ещё тише, чем просто его отсутствие? Как описать красоту, которая пугает именно своим совершенством? Как описать одиночество из-за отсутствия людей?       Кэтнап встал, отошёл от стола и стал ходить вокруг комнаты, пытаясь себя успокоить и настроиться на написание отчёта, что было делом обязательным. Обойдя круг, он обратил внимание на маленький блокнот на краю стола, обшитый чёрной кожей. Сел обратно, открыл его, начал писать:       «Первый день... Какой ещё день? Здесь их нет.       Я в городе, который умер. Это декорация. Красивая, вырезанная из ночи и горящего мрамора, но декорация. Людей нет. Всё стоит на своём месте. Часы показывают одно и то же время, 3:47. Я дошёл до цитадели на холме. Здесь в одних из покоев организовал свою комнату. Я сижу в комнате, которая должна быть моей. Всё идеально и всё мертво. Всё есть, пока ничего не нужно. Я должен составить отчёт. Не знаю, что писать... правду? А что есть правда? Что мне страшно? Что я злюсь? Что я хочу разбить эти прекрасные окна? Бобби сказала бы: «Ничего лишнего». Она сидит в своей башне из роз и думает, что держит меня на цепи. Кулон на шее горит, как клеймо. Я — её сторож на кладбище. Хранитель. Какое высокопарное слово для тюремщика... Значит, напишу: «Дорога была. Город есть. Всё в порядке.» И подпишу: «Хранитель Ниты». Потому что теперь я так зовусь. Кто бы я ни был раньше. Здесь это не имеет значения...»       Кэтнап облокотился на спинку стула, стал рассматривать высокий потолок, который представлял из себя купол, но на самом деле думать о своём новом бытии. Через минуту-две резко выпрямил спину и продолжил писать, зачеркнув последние предложения:       «...И подпишу: «Хранитель Ниты». Потому что теперь я так зовусь. Кто бы я ни был раньше. Здесь это не имеет значения.       Нет, я не в этом не уверен, я знаю, что я всё ещё Кэтнап. Я неуверен совершенно в другом: Прототип. Я исполнил его волю, и что я получил взамен? В совершенно другом мире, чуждом для меня, меня держат за преступника, сажают в клетку, не оставляют выбора, кроме как работать на них, иначе мне же хуже будет... но убить тоже не могут из-за какой-то легенды... А они, эти люди... Они смотрели на меня в деревне. Кричали «Нюк!». Радовались. Целовали мне лапы. Глупцы. Это так странно. Слишком странно. Непонятно. Отвратительно. Просто мерзко. Ничего не хочу и ничего не желаю. Что за чушь, верить какой-то там легенде? Ха. Сказка для утешения. Чтобы ночью не бояться. Чтобы было во что верить, когда реальность оказывается пустой и бессмысленной...»       Кота передёрнуло. Дрожь в руках. Он самопроизвольно провёл в своей голове параллель между верой в легенду и верой в Прототипа, но просто отказывался верить в эту схожесть, в эту иронию... до этого момента. Продолжил писать:       «...Я понял...»       Это был момент озарения. Перо замерло. Дыхание сбилось.«...Я — такой же глупец.       Я верил в свою легенду. В своего «Нюка». В Прототипа. В Час Радости. Я молился на руку, которая в конце концов проткнула мне череп. Я служил, я убивал, я отдавал всего себя... ради чего? Ради сказки? Ради выдумки сумасшедшего?..»       Гнев обрушился внутрь. Стало сухо во рту, жар в груди. Это был самый страшный момент — не гнев на Бога, а гнев на себя. На свою слепоту, наивность, фанатизм. Это самоуничижение высшей пробы.       «...Они кричали «Нюк» с надеждой в глазах. Так же, как я смотрел в лицо Прототипу. Так же слепо. Так же отчаянно нуждаясь в том, чтобы хоть что-то в этом мире имело смысл.       Значит, я был не слугой. Я был верующим. А вера — это болезнь разума. Она заменяет вопросы готовыми ответами. Страх — благоговением. А палача — богом...»       Каждое слово было как нож, которым он вскрывал собственную душу. Вера — «болезнь». Прототип — «палач». Это не просто отрицание, это осквернение всего, чем он жил.       «...И что теперь? Теперь я знаю, что богов нет. Есть только тишина, красивые руины и задания по поддержанию порядка в царстве мёртвых. Я променял одну сказку на другую. Из слуги слепого божка я стал сторожем слепого города.       Какая ирония. Просто божественная ирония...»       Так у Кэтнапа появился свой дневник.       Резко встал, подошёл к окну, ударил кулаком по подоконнику. Внутри — тихий рёв. Внешне — каменное лицо. Диссонанс между внутренним ураганом и внешним спокойствием — вот его текущее состояние. Он смотрел в окно, будто хотел, чтобы его взгляд воспламенил весь этот проклятый город.       Дав себе немного времени, успокоился. Кэтнап снова сел за письменный стол, начал писать отчёт на новом пергаменте. Без нерешительности, более твёрдо. Первые строки взял из дневника.       «Я в городе, который умер. Людей нет. Всё стоит на своём месте. Часы показывают одно и то же время, 3:47. Я дошёл до цитадели на холме. Здесь в одних из покоев организовал свою комнату. Атмосфера — всё идеально и всё мертво, тишина. Обошёл главную улицу, сад, театр, библиотеку и храм — никого. Угрозы не обнаружено. С завтрашнего дня начну изучение местности.Хранитель Ниты.»       Коротко, ясно, ничего лишнего. Гнев выгорел, оставив пустоту. И в этой пустоте заурчал желудок. В последний раз он ел только когда ему перед поездкой в Ниту утром приносили пшённую кашу да остывшую лепёшку. Безвкусно, пресно, впрочем, после постоянного голода в приюте радуешься и такой пище. Кэтнап завернул пергамент в трубку, завязал красной ниткой, найденной в столе, убрал блокнот с ручкой к себе во внутренний карман комбинезона и, посмотрев на время на своих карманных часах, подаренных ему стражей вместе с ключом от города, пошёл ко входу в город ожидать курьера и заодно затащить оставленные ему припасы хотя бы внутрь города и посмотреть, что именно ему там оставили.       После того как кот затащил внутрь города мешки, он их проверил: аптечка с народными средствами, бинты, простенький маленький клинок в ножнах, который Кэтнап тут же убрал себе под плащ, а там уже и до еды добрался: положили ему и овощи, и яблоки каких-то, лепёшек, про воду не забыли, та была разлита между несколькими флягами и одним большим связанным кувшином, и, что сразу привлекло внимание кота, — копчёную рыбу, завернутую в пергамент. Кэтнап без задней мысли на неё набросился, поедая ту с аппетитом вприкуску с лепёшками. Тут уже и вместе с сытостью настроение улучшилось.       Ждал кот курьера за дверьми в город, около каменного моста, вместе с этим поглядывая на странный синий огонь в фонарях на стене города. Ждать пришлось недолго, человек на коне прискакал точно ко времени. Обменявшись любезностями, Кэтнап отдал ему завернутый пергамент, а курьер тому в ответ отдал некую бумагу.       — А это...?       — Вести, господин Нюк. Приказано было вам иногда доставлять.       Он взял бумагу и уже был готов уйти, как всё тот же курьер его окликнул:       — Ой, подождите, пожалуйста, — стал тот копошиться и, достав из кармана маленький фиолетовый платочек с вышитой золотой нитью кошачьей мордочкой с ручкой, протянул коту вещи с просьбой, — можно у вас попросить расписаться на платке? Моя маленькая дочка старые ткани перешивает в платки, занятие у неё такое, и вот недавно сделала в честь вашего прибытия этот, а как узнала, что папка-то её станет курьером в Ниту, так попросила вашей росписи рядом с вышитым котом на платке. Если вас не затруднит...       Кэтнапа всего передёрнуло. Только недавно он отрёкся от всего, что знал прежде, и перестал верить во всякую чушь, как тут же у него просят нечто подобное. Как отвратительно, как мерзко от этих слов на душе. Но тот не подавал виду, лишь слегка сузил глаза.       — Извините... Нужно идти... — отвернулся от курьера и начал уходить в город.       — А... да, конечно, извините, у вас же, наверное, много дел, а я тут лезу. До свидания, господин Нюк! — с явной растерянностью попрощался мужчина, убирая платочек с рукой обратно.       После того как ворота захлопнулись, он прислонился к холодному мрамору, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. В ушах звенела тишина — та особенная, густая тишина Ниты, которая казалась громче любого крика.       «

«КЕНДРО ВЕСТНИК»

      ВЫПУСК №247 | ДЕНЬ ПОСЛЕ ПРИШЕСТВИЯ       ГЛАВНЫЕ НОВОСТИ       ГЕРОЙ НЮК ПРИНЯЛ ВЕЛИКУЮ МИССИЮ!       Вчера, после торжественной встречи в Ситари, наш долгожданный Герой, восьмое Сердце Легенды — НЮК, вступил в конфиденциальные переговоры с Советом Старейшин и самой Архонтессой Бобби.       Как стало известно из эксклюзивного обращения Архонтессы к народу, Нюк не просто явился к нам. Он принёс с собой Весть и Предупреждение.       «Коррозия, против которой мы должны объединиться, уже шевелится на границах нашего мира, — заявила Архонтесса. — И Нюк, как воплощение Ночи, Хранитель Тайн, видит её яснее всех. Его место — на передовой этой невидимой войны».       В связи с этим, Герой добровольно принял решение о Великом Дозоре.       ...       ОТВЕТЫ АРХОНТЕССЫ НА ВОПРОСЫ ГРАЖДАН       Наиболее частые вопросы, поступившие в канцелярию после отбытия Нюка, и официальные разъяснения.       Вопрос: Почему мы больше не видим нашего Героя? Почему он не вышел к народу после появления в Ситари?       Ответ Архонтессы: «Нюк — не солдат для парадов. Он страж на самой тёмной границе. Его сила в скрытности, его оружие в тайне. Каждая лишняя пара глаз на нём — это потенциальная утечка информации для той самой Коррозии. Его миссия требует абсолютной анонимности и сосредоточенности.»       Вопрос: Правда ли, что Нюка задержали стражи и отвезли в Кендро под конвоем?       Ответ Архонтессы: «Конвой почёта — древний ритуал встречи высших военачальников. Вы видели не арест, а почётный эскорт для безопасной доставки Героя на экстренный военный совет. Разве могли бы стражи Ситари, наши братья, поднять руку на одно из Сердец Легенды?»       Вопрос: Почему его отправили именно в Ниту? Это же Город Смерти!       Ответ Архонтессы: «Вы спрашиваете правильно. Именно потому, что это Город Смерти. Коррозия питается страхом, смертью, забвением. Нита — это щит. Если она проберётся к нам, она пойдёт через мёртвые ворота. И Нюк, как Хранитель Ночи, будет ждать её там. Он — наш дозорный в царстве тишины. Он охраняет наш сон, принимая на себя первый удар. Разве есть более высокая жертва и более почётный пост?»       Вопрос: Можно ли ему писать? Посылать дары? Навещать?       Ответ Архонтессы: «Абсолютно нет. Любой контакт с Нитой, любая попытка связи — это луч света в темноте, который укажет Тени, где искать нашего Стража. Ваша любовь к Герою понятна, но сейчас её лучшее проявление — тишина и доверие. Молитесь за него. Верьте в него. Но не ищите его. Его сила — в том, что его не видят даже те, кого он защищает.»       Вопрос: А что будет, если кто-то случайно встретит его?       Ответ Архонтессы: «Такого не должно случиться. Нита закрыта указом Совета. Но если бы это произошло... помните: вы можете увидеть не его, а личину Коррозии, принявшую его облик. Не верьте глазам. Бегите. Сообщите страже. Ваша безопасность и успех его миссии — превыше всего.»       ...       УКАЗ АРХОНТЕССЫ №78-К       В целях обеспечения безопасности Героя Нюка и успеха Великого Дозора, вступают в силу следующие ограничения: Город Нита и прилегающие земли объявляются Зоной Абсолютного Безмолвия. Любое несанкционированное проникновение в Зону карается пожизненной высылкой. Распространение непроверенных слухов о Нюке и его миссии приравнивается к государственной измене. — За верность Идеону и свет Легенды, Архонтесса Бобби.       ...       КОММЕНТАРИЙ РЕДАКЦИИ       Граждане! Давайте проявим мудрость, достойную наших предков. Наш Герой взял на себя величайшее бремя. Наша задача — не обременять его своей заботой, а стать надёжным тылом. Доверие — вот наше оружие. Дисциплина — наш щит. Да здравствует Нюк! Да здравствует Идеон!       »       Сначала он читал с недоумением. «Герой Нюк... великая миссия...» Какая миссия? Он ни о какой миссии не договаривался. Потом, по мере чтения, по его спине пополз холодок. Каждое событие — его арест, допрос, ссылка — было перевёрнуто, отполировано, превращено в героический эпос. Его клетку назвали «постом чести». Его изоляцию — «жертвой». Это была не ложь. Это было что-то хуже — изнасилование реальности словами, где правда не имела значения.       Он не дурак. Он видел безупречную логику: любой его возможный побег или появление будет объяснён «происками Коррозии», любое свидетельство против легенды — «государственная измена», его собственная личность стёрта, заменена мифом «Нюка». Бобби не просто его контролировала. Она контролировала саму реальность вокруг него. Она сделала так, что весь мир будет работать на его узилище. Ему не сбежать. Даже если он сбежит из Ниты — куда? В мир, где будут требовать быть «Нюком»? Ему физически некуда идти. Бобби отрезала все пути ещё до того, как он о них подумал.       Кэтнап скомкал бумагу, зажав её в когтях. Он сжимал её до тех пор, пока не почувствовал, как собственная ярость выгорает, оставляя пепел бессилия. Делать ему было нечего, только смириться. Постояв пару минут и успокоившись, тот просто выкинул эту проклятую бумажонку и, захватив с собой мешки, отправился обратно в свои покои.       В цитадели царила тишина, но не та, что была на улицах — внутренняя, личная. Тишина человека, который остался наедине с вечностью. Кэтнап провалился в постель и почти сразу уснул, уж больно он устал от всех событий. Усталость была такой всепоглощающей, что даже мысли остановились.

***

      За туманом, где-то далеко, за ним уже наблюдают. Не Бобби. Чьи-то глаза, жёлто-зелёные, с вертикальными зрачками.       Она ждала. Она всегда ждала. И теперь у неё появился новый объект для наблюдения.       Хранитель прибыл.       Архивариус проснулся.