За горизонтом: Иная реальность

      

Глава 5. На грани болевого порога

«Я люблю свою работу. Я люблю свою работу. Я люблю свою работу…»

      Кристальная тварь рухнула на черный мрамор, разлетевшись на тысячу острых осколков. Звон стоял такой, будто разбился огромный стеклянный купол, но Кэтнап уже не слышал его — он был в движении.       Месяц назад его тело сковывал страх при виде этих маслянисто-черных фигур. Сейчас же мышцы работали быстрее мысли. Нырок под тяжелую лапу, скольжение вбок, подсечка. Меч в правой руке описал короткую дугу, врезаясь в бок твари. Раздался отвратительный хруст, и черные осколки брызнули на мрамор, застучав по камню.       Он двигался по Главной улице, используя пустые постаменты и арки как укрытия. Дыхание было ровным, глубоким. Твари, почуявшие его тепло, выползали из теней одна за другой, но Кэтнап больше не был загнанной жертвой. Он был охотником.       — Слева, — раздался спокойный голос Монимус откуда-то сверху.       Кэтнап не глядя метнул левый клинок в ту сторону. Лезвие вошло точно в глазницу мелкой твари, притаившейся за разбитой колонной. Та взвизгнула и осыпалась прахом.       — Сзади.       Кот развернулся, встречая грудью третьего, самого крупного монстра. Вместо того чтобы отступать, он сделал шаг навстречу, пропуская удар над плечом, и вонзил оставшийся клинок в сочленение «шеи» и «плеча». Тяжелая туша завалилась набок, задрожала и затихла.       Тишина. Только ветер гуляет по пустым улицам.       Кэтнап выпрямился, восстанавливая дыхание. Фиолетовая шерсть на загривке чуть вздыбилась — это даже не от страха, а от азарта. Он выдернул клинки, вытер их о край плаща и вложил в ножны. Движения были точными, экономными. Ни одного лишнего.       Сверху, с уступа ближайшего здания, бесшумно спустилась Монимус. Изумрудное платье не колыхнулось, трость с набалдашником змеи стукнула о камень лишь раз, когда она остановилась в паре метров от него.       — Две минуты и сорок три секунды. Шестеро. И ты даже не вспотел, — ее голос звучал все так же ровно, но в янтарных глазах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. — Впечатляет. Еще месяц назад ты бы погиб от первого же. Это говорит что в тебе есть… что-то.       Кэтнап не ответил на похвалу. Он проверил крепление ножен на поясе и только потом поднял взгляд.       — Третий слева был быстрее остальных. Он почти задел меня.       — «Почти» не считается, — Монимус чуть склонила голову. — Ты вовремя сместил вес. Это была хорошая работа, Кэтнап. Твое тело наконец-то научилось слушать не только инстинкты, но и разум.       Он промолчал, но в груди разлилось странное, забытое чувство. Гордость? Нет, скорее… удовлетворение от хорошо сделанной работы. Раньше он служил Прототипу, и любое его действие было лишь исполнением чужой воли. Теперь он убивал, чтобы выжить сам. И у него получалось.       Монимус сделала несколько шагов вдоль улицы, Кэтнап пошел рядом, поправляя перчатки. Вечная ночь Ниты серебрилась в свете луны, в этой тишине их шаги звучали почти уютно. Ну, настолько, насколько слово «уютно» вообще применимо к Городу Смерти.       — Монимус, — кот первым нарушил молчание. — Коррозия… она ведь везде? В Идеоне нет безопасных мест?       — Безопасность — лишь иллюзия, — ответила она, поглаживая набалдашник трости. — Даже здесь, в Ните, где нет жизни, она находит лазейки. Они чувствуют остаточное тепло. Твое тепло. Пока ты здесь, они будут приходить.       — Значит, я приманка.       — Нет, я бы назвала тебя практикой, — в ее голосе проскользнула тень иронии. — И, судя по сегодняшнему результату, практика была эффективной.       Они вышли к застывшему фонтану в центре Сада. Кэтнап остановился, глядя на окаменевшие цветы. Раньше это место давило на него своей мертвой красотой. Теперь же он видел в нем лишь удобную площадку для маневров.       — Я прочитал те книги, что ты оставила, — сказал он тихо.       Монимус молчала.       — Это безумие, — продолжил кот, и его хвост нервно дернулся. — Я же ведь не герой. Я ошибка, которую они сослали сюда подыхать.       — Ты все еще думаешь, что Бобби отправила тебя сюда умирать? — спросила Монимус, глядя куда-то вдаль, за пределы Сада.       Кэтнап сжал челюсть.       — Я… не знаю. Я перестал понимать ее после того самого письма про дождь и птиц. Она… заботится? Или просто играет?       Монимус развернулась к нему. Лунный свет высеребрил ее профиль, сделав его еще более острым и нечеловеческим.       — Ну ладно, я скажу это сейчас: сегодня твоя последняя тренировка, Кэтнап.       Он замер. Слова прозвучали как выстрел — неожиданно и оглушающе.       — Что? — переспросил он, хотя расслышал все прекрасно.       — Я научила тебя всему, чему могла научить в этих условиях. Твое тело готово. Дальше — работа для кого-то другого.       — Почему? — голос кота стал ниже, в нем прорезалась та самая собственническая нотка, которую он сам за собой не замечал. — Ты уезжаешь? Или Бобби приказала тебе уйти?       — Я никуда не уезжаю. Я буду здесь, в Ните, — Монимус качнула головой, в ее янтарных глазах промелькнула тень печали. — Но твое время здесь истекло. Ты узнаешь подробности из письма Бобби. Дождись вечера.       Она развернулась и, не прощаясь, заскользила прочь по перламутровой дорожке, вглубь Сада, где ее изумрудное платье быстро растворилось в тенях окаменевших деревьев.       Кэтнап остался один у фонтана. Внутри него боролись два чувства. Первое — гнев. Его снова использовали, не спросив. Его судьбу решили за него. Второе — щемящая, непонятная тоска. Он провел в этой мертвой тишине больше ста дней. Он научился здесь дышать. Здесь он обрел меч. Здесь он перестал каждую секунду ждать приказов Прототипа. И теперь его выдергивали, как сорняк из земли, к которой он успел прирасти.       Он медленно побрел к цитадели, перебирая в голове все известные факты. Последняя тренировка. Монимус не стала бы врать. Особое письмо от Бобби. Она никогда не писала просто так, каждое ее послание было неким ее ходом. Цели Бобби. Она держала его здесь не для того, чтобы он гнил. Она… она что, готовила его?       Пазл сложился с мерзким, отвратительным щелчком.       — Она перебрасывает меня, — прошептал Кэтнап, остановившись у входа в цитадель. — Как вещь. Как клинок, которое наточили и теперь передают в другие руки.       Страх пришел не сразу. Сначала была холодная ярость. Но когда он поднялся в свою комнату, сел на кровать и посмотрел на скудные пожитки, ярость схлынула, оставив липкий, вязкий ужас. Куда? К кому? Он не хотел уходить. Впервые в жизни у него было что-то свое: свой угол, своя тишина. Своя… наставница? А теперь это отнимают.

***

      Вечер наступил незаметно, как и всегда в вечной ночи. Кэтнап стоял у ворот, сжимая в руках заготовленный заранее отчет — короткий, сухой, без единой эмоции.       Повозка Тима показалась на мосту. Все как обычно: скрип колес, понурая лошадь, усталое, но доброе лицо курьера.       — Господин Нюк! Вечер добрый! — Тим, как всегда, улыбался. — А у меня сегодня для вас поручение странное.       Кэтнап напрягся.       Тим спрыгнул на землю и, вместо привычных мешков с рыбой и овощами, вытащил из повозки один-единственный небольшой кулек.       — Вот. Сказали, больше ничего не класть. А почему — не объяснили. Сказали: «В письме все будет».       Кэтнап взял кулек. Легкий. Внутри, судя по звуку, что-то перекатывалось — возможно, сушеные фрукты. Он молча отдал Тиму отчет, взял плотный конверт с сургучной печатью в виде сердца и, не попрощавшись, развернулся и пошел обратно.       Он вскрыл письмо прямо на ходу, под светом луны. Почерк Бобби был, как и всегда, твердым и размашистым.       «Кэтнап.       Надеюсь, ты в порядке. Монимус доложила, что ты делаешь успехи. Я рада. Значит, ты не зря провел это время.       Перейду сразу к делу. Я приняла решение о твоем переводе. Ты покидаешь Ниту завтра на рассвете. Твоим новым местом пребывания станет город Имера, резиденция архонта Догдея.       Теперь читай правила. Они не обсуждаются.       Ты будешь жить в гостевом крыле резиденции. Выход за пределы здания — только в сопровождении Догдея или Крафти.       Твоим наставником по боевой подготовке и общим вопросам будет Догдей. Он знает о тебе все. Я прошу тебя не провоцировать его.       Никто в Имере, кроме узкого круга, не знает, кто ты. Для всех ты — «гость архонта». Если ты попытаешься раскрыть себя или сбежать, последствия будут необратимы. В первую очередь для тебя.       Связь с внешним миром — только через архонта Догдея. Никаких писем кому бы то ни было, включая меня. Если тебе понадобится что-то сообщить, ты скажешь об этом Догдею, и он решит, что с этой информацией делать.       Я знаю, что ты напуган. И, возможно, зол. Ты имеешь право. Но я прошу тебя довериться мне в последний раз. В Имере ты получишь то, чего у тебя никогда не было — шанс стать чем-то большим, чем просто инструментом. Не упусти его.       Береги себя, Кэтнап. Или Теодор. Я уже не знаю, как правильно.       Бобби».

***

      Кэтнап стоял посреди моста, и его руки дрожали. Дрожали так сильно, что изящный листок пергамента пошел волнами.       Догдей. Тот, кого он сломал. Тот, в чьих глазах он видел только боль, когда его тащили в камеру. И теперь этот пес будет его тюремщиком. Будет учить его? Чему? Как правильно умирать?       Дыхание перехватило. Воздух Ниты, обычно прохладный и спокойный, вдруг стал вязким, как смола. Он не мог вдохнуть. В ушах зашумело. Перед глазами встала картина: темный подвал, цепи, его собственные лапы сжимают горло…       — Кэтнап.       Голос был тихим, но он пробился сквозь пелену паники. Трость Монимус легонько стукнула его по плечу. Он вздрогнул и обернулся.       Она стояла рядом, ее взгляд был понимающим.       — Дыши, — сказала она. — Слышишь ветер? Чувствуешь камень под ногами?       Кэтнап судорожно вдохнул. Раз. Другой.       — Я… я не смогу, — выдавил он. — Он меня ненавидит. Я его… я…       — Сможешь, — перебила Монимус. — Ты — Нюк. И Догдей, при всей его ненависти, умеет отделять личное от долга. Он будет жесток, но справедлив.       Кэтнап смотрел на нее, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает.       — Подожди, ты знала? — спросил он хрипло. — Знала, что меня отправят к нему?       — Догадывалась. Бобби не из тех, кто оставляет оружие пылиться на складе.       — Я не оружие, — прошептал кот.       — Вот и докажи это, — Монимус чуть улыбнулась одними уголками губ. — Иди спать. Завтра тебе понадобятся силы.       Она снова исчезла, а Кэтнап остался на мосту, сжимая в одной руке скомканное письмо, а в другой — кулек с сушеным инжиром от Пигги.

***

      Рассвет за пределами Ниты окрасил край неба в розовый, но в городе по-прежнему царила ночь. Кэтнап стоял у массивных врат с небольшим заплечным мешком. Внутри — сменное белье, дневник, запасные перчатки и два клинка, подаренных Монимус. Это все, что у него было.       Монимус пришла неслышно и встала рядом.       — Боишься? — спросила она, не глядя на него.       — Да, — честно ответил он.       — Это хорошо. Значит, ты не безнадежен.       Вдалеке показалась повозка. Она была больше и богаче, чем повозка Тима. Крытая, с плотными темными занавесками.       Когда лошади остановились, из повозки первой вышла Бобби. Красная медведица в своем строгом бордовом платье. Она окинула взглядом сначала Монимус, потом Кэтнапа.       — Вижу, ты собрался, — сказала она ровно, но без холода. — Хорошо.       Следом из повозки выбрался Догдей. Кэтнап непроизвольно сжался, ожидая удара или крика. Но Догдей просто встал у колеса, скрестив руки на груди, и уставился на него. Его взгляд был тяжелым, как солнечный удар. Ни ненависти, ни злобы — только ледяное, оценивающее спокойствие воина, разглядывающего новобранца перед боем. И от этого спокойствия Кэтнапу стало еще страшнее — это еще хуже, нежели бы тот начал кричать.       — Монимус, — Бобби кивнула Архивариусу. — Спасибо за службу. Доклады о его успехах были исчерпывающими.       — Это было взаимовыгодное сотрудничество, — ответила Монимус. — Позаботьтесь, чтобы его потенциал не пропал даром.       — Постараемся, — Бобби перевела взгляд на Кэтнапа. — Ты готов?       Кэтнап сглотнул. Его взгляд заметался между Бобби и Монимус.       — Я… да, — выдавил он, это «да» прозвучало жалко.       Монимус едва заметно кивнула ему — жест поддержки, понятный только им двоим.       Кэтнап закинул мешок в повозку и, не оглядываясь, забрался внутрь. Бобби села напротив, Догдей — рядом с ней, загородив собой выход.       Повозка тронулась. Через несколько минут, когда колеса застучали по мосту, Кэтнап решился выглянуть в щелку между занавесками. Он увидел Монимус. Она стояла у врат, опираясь на трость, и смотрела им вслед. Одинокая изумрудная фигура на фоне черного мрамора.

***

      Путь до Кендро прошел в напряженном молчании. Догдей вообще смотрел только в стенку повозки, будто кота здесь и не было. Бобби, напротив, сидела напротив и не сводила с Кэтнапа своего спокойного, изучающего взгляда. Кот чувствовал себя препарированным жуком под стеклом.       — Как ты себя чувствуешь? — вдруг спросила она. Голос ее был мягок, но лишен навязчивой ласки.       Кэтнап вздрогнул. Вопрос был настолько простым и человеческим, что он растерялся.       — Я… нормально, — выдавил он, глядя в пол.       Бобби чуть склонила голову.       — Монимус говорила, ты стал лучше спать. Кошмары еще мучают?       Кот сжал челюсть. Ему не хотелось говорить об этом, тем более при Догдее. Но врать открыто он тоже не решался.       — Уже реже, — ответил он коротко.       — Это хорошо, — кивнула Бобби. — Ты, наверное, догадываешься, почему я решилась на этот перевод, а не оставила все как есть?       Кэтнап поднял на нее глаза. В них читалась смесь страха и вызова.       — Потому что я все еще инструмент, — сказал он тихо, но с затаенной горечью. — Оружие должно быть под рукой.       Догдей бросил на него короткий, ничего не выражающий взгляд. Бобби же едва заметно улыбнулась.       — Нет, если бы я считала тебя просто оружием, ты бы остался в Ните навсегда. Оружие не учат, его хранят в сейфе, а не переводят в более комфортные условия.       Она наклонилась чуть вперед, заставляя его смотреть ей прямо в глаза.       — Я хочу, чтобы ты понял одну простую вещь: я не ради легенды это делаю. Я делаю это, потому что верю — Теодор все еще где-то внутри тебя. И я хочу дать ему шанс на жизнь.       Кэтнап отвел взгляд первым. В горле встал ком. Он ничего не ответил, и до самого Кендро в повозке снова царила тишина.       В Кендро, у подножия Башни Закона, повозка остановилась. Бобби легко спрыгнула на землю и обернулась.       — Дальше вы вдвоем. Догдей, помни, о чем мы говорили.       Догдей кивнул.       Бобби еще раз заглянула внутрь, встретилась взглядом с Кэтнапом.       — И постарайтесь не поубивать друг друга раньше времени, — добавила она с тенью улыбки, но в глазах у нее была тревога.       Она захлопнула дверцу, и повозка, сменив направление, покатила к другим воротам — тем, что вели в Имеру.       Кэтнап сидел, вжавшись в угол. Догдей напротив него напоминал каменную скульптуру. Молчание давило. Кот не выдержал первым.       — Ты… наверное, хочешь меня убить, — прошептал он.       Догдей медленно, словно нехотя, перевел на него взгляд. Его голос прозвучал глухо и хрипло:       — Хотел. Очень долго хотел.       Он замолчал, и пауза затянулась на целую вечность.       — Но Бобби сказала, что ты нужен. И я доверяю ее чутью больше, чем своей ненависти. Пока что.       Он отвернулся к занавескам, давая понять, что разговор окончен. И Кэтнап понял — это не прощение. Это приговор, который привели в исполнение, но оставили в живых, чтобы использовать. И от этого осознания почему-то стало легче. Ложь была бы хуже.       Повозка катила в Город Вечного Дня, увозя Кэтнапа навстречу его самому страшному экзамену.

***

      За плотными занавесками повозки мир изменился. Кэтнап не видел этого, но чувствовал каждым обостренным нервом. Вечная ночь Ниты, холодная и серебристая, осталась позади. Воздух, просачивающийся сквозь щели, стал теплее, суше, и в нем появился запах — не пыли и старого пергамента, а раскаленного металла, дыма кузниц и дорогих пряностей.       Сначала до его ушей донесся шум. Гул тысяч голосов, который не спутаешь ни с чем — так шумит только богатый, уверенный в себе город. Ритмичный, оглушительный звон молотов по наковальням доносился сразу с нескольких сторон, сливаясь в единую симфонию войны. Где-то рядом протопал отряд воинов — Кэтнап слышал тяжелую поступь, лязг металла, обрывки команд. «Город воинов», — вспомнил он слова Догдея.       Повозка катила дальше, к шуму кузниц добавился смех — раскатистый, сытый, гортанный. Крики торговцев, расхваливающих «лучшее оружие», сменялись обрывками разговоров о политике, о новых налогах и победах над тварями. Пахло жареным мясом с тимьяном, свежим хлебом и оливковым маслом. Этот запах, такой густой и манящий, ударил в нос Кэтнапу, его желудок болезненно сжался. Здесь не экономили на еде. Здесь просто наслаждались жизнью.       Один раз повозка остановилась, пропуская процессию — судя по громкой, ритмичной музыке и пению гимнов, это было какое-то торжество. Кэтнап вжался в угол, молясь, чтобы никто не отдернул занавеску. Но стража лишь выкрикнула приветствие, и повозка покатила дальше, унося его в самое сердце этого чуждого, пугающего великолепия.       Повозка замедлила ход. Кэтнап услышал, как заскрипели массивные ворота, и сердце его пропустило удар. Догдей по-прежнему сидел напротив, словно высеченный из куска гранита, и не проронил ни слова.       Наконец, повозка остановилась. Догдей откинул полог и первым вышел наружу, в ослепительный золотой свет. Кэтнап зажмурился. Когда он, щурясь, выбрался следом, то замер, пораженный.       Они стояли в замкнутом дворе, вымощенном плитами белого мрамора с золотыми прожилками. Впереди возвышалась резиденция архонта — не просто дом, а настоящая цитадель посреди скалы.       Это было массивное двухэтажное здание, вырубленное прямо в теле одной из гигантских скал. Его фасад, выступающий из камня, был отделан полированным мрамором и бронзой. Высокие колонны ордера поддерживали треугольный фронтон, на котором была высечена сцена битвы — воины в античных доспехах поражали чудовищ, выполненных с такой детализацией, что казалось, они вот-вот оживут. Огромные кованые двери были распахнуты, и оттуда лился мягкий свет масляных ламп.       Сам двор был окружен высокой каменной стеной, которая отгораживала резиденцию от остального города. Внутри периметра росли кипарисы и оливы, а в центре бил небольшой фонтан.       — Это… — выдохнул Кэтнап, забыв о своем страхе.       — Это резиденция архонта Имеры, — сухо ответил Догдей, проходя мимо него. — Идем. Не задерживайся.       Внутри роскошь давила на глаза. Огромный атриум с бассейном-имплювием в центре. Стены отделаны фресками, изображающими подвиги героев: Кэтнап с ужасом узнал в одном из них Догдея, поражающего золотым мечом черное сердце Коррозии.       Их встретила пожилая женщина. Она была худощава, одета в строгое серое одеяние без единой складки. Ее седые волосы были собраны в тугой пучок, а лицо, изрезанное морщинами, выражало такую непреклонную суровость, что Кэтнап невольно выпрямился. Она поклонилась Догдею с безупречной, но лишенной лести грацией.       — Архонт, — произнесла она голосом, которым можно резать сталь.       — Эгидия, — кивнул Догдей, в его голосе послышалось нечто похожее на почтение. — Это наш… гость. Он будет жить в восточном крыле. Распорядись, чтобы ему принесли ужин.       Эгидия перевела взгляд на Кэтнапа. Ее глаза, острые как булавки, окинули его с ног до головы. Кот почувствовал себя так, будто его взвесили, измерили и нашли совершенно несоответствующим здешним стандартам.       — Вот как, — сухо произнесла она. — Ужин будет. Но, гость, если вы еще раз пройдете по этому полу в уличной обуви, отмывать мозаику будете лично. Здесь у каждого есть обязанности.       Догдей кашлянул.       — Эгидия, гость только прибыл…       — А порядок должен быть всегда, архонт, — не оборачиваясь, отрезала женщина и, стуча каблуками, удалилась в сторону кухни, раздавая на ходу указания застывшим слугам.       Догдей устало вздохнул и потер переносицу. Похоже, даже Верховный Архонт Имеры не всегда мог спорить со своей экономкой.       Догдей провел его через атриум, затем по широкой лестнице на второй этаж, в восточное крыло. Он остановился у простой деревянной двери, которая разительно контрастировала с окружающей роскошью. Архонт толкнул ее.       Комната была маленькой и простой. Узкое окно выходило на внутренний двор, но сейчас его закрывали тяжелые, пыльные занавески. У стены стояла простая койка, застеленная серым шерстяным одеялом. Рядом — грубый деревянный стол, табурет и пустой платяной шкаф. Ни фресок, ни мозаик. Только холодный камень и минимум мебели.       Это была комната слуги. Или пленника? Догдей не говорил этого вслух, но каждая деталь здесь кричала: «Ты здесь никто. Ты здесь по необходимости. Не расслабляйся».       — Правила, — голос Догдея разорвал тишину. — Ты не выходишь из резиденции без меня или Крафти. Ты не вступаешь в разговоры с прислугой без крайней необходимости. Еду тебе будут приносить сюда. Тренировки начинаются завтра на рассвете. Опоздаешь — будешь отрабатывать до полудня.       Он сделал паузу, его взгляд стал еще тяжелее.       — И самое главное: никто в Имере не знает, что ты здесь. Для всего мира ты — Нюк, Страж Ниты, который несет свою участь в Городе Смерти. Твое перемещение сюда — тайна, и от ее сохранения зависит не только твоя жизнь, но и безопасность города. Все внутри резиденции предупреждены. Если кто-то узнает, что легендарный герой тайно живет в моей резиденции, начнутся вопросы, на которые у меня нет ответов для толпы. Ты понял?       Кэтнап сжал челюсть и кивнул.       — Завтра будет тяжелый день, — добавил Догдей, уже стоя в дверях. — Ложись спать.       Он вышел, и тяжелая дверь захлопнулась, оставив Кэтнапа одного.       Кот подошел к окну и резко отдернул тяжелую занавеску. В комнату хлынул свет.       Он замер.       Солнце висело низко над горизонтом, огромное, золотое. Оно не слепило, а заливало мир теплым, живым сиянием. Небо было кристально чистым, бело-голубым. Его комната находилась высоко, и из окна открывался захватывающий вид на обе гигантские скалы, между которыми раскинулся город.       Прямо перед ним, перекинутые через головокружительную пропасть, висели массивные каменные мосты. По ним, словно муравьи, сновали люди — блестели на солнце начищенные доспехи воинов, развевались на ветру яркие плащи богачей. Сами скалы были усеяны зданиями: колоннады и портики выступали прямо из грубого камня, соединяясь ажурными переходами, и в этом танце архитектуры и природы было что-то нереальное.       Внизу, на дне ущелья, блестела полоска воды, а воздух дрожал от жара десятков кузниц, дым от которых тонкими струйками поднимался вверх. Это был не рассвет и не закат. Это был вечный, недвижимый миг начала. День, который никогда не кончится.       Кэтнап смотрел на это чудо, в его груди что-то болезненно сжалось. Красиво. Слишком красиво для такого, как он. Он резко задернул занавески, погружая комнату в искусственный сумрак, и вновь остался наедине со своей тьмой.       Стянул сапоги, лег на жесткую койку и закрыл глаза.       В Ните была вечная ночь, и он был ее частью. Здесь был вечный день, и он чувствовал себя лишним. Чужеродным пятном тьмы в царстве света. Он — Нюк. Ночь. И, похоже, Догдей намерен выжечь из него эту тьму. Или сломать.       Завтра он узнает, что страшнее — кристальные твари или взгляд пса, которого он когда-то предал.

***

      Сон был рваным, поверхностным, без сновидений. Кэтнап провалился в него, как в черную яму, и, казалось, лишь на мгновение закрыл глаза, хотя это не так, когда дверь в его комнату распахнулась без стука.       — Подъем.       Голос был сухим и резким, как щелчок хлыста. Кэтнап подскочил на койке, рука машинально дернулась к клинкам, лежащим у изголовья. В дверях стояла Эгидия. В одной руке она держала поднос с едой, в другой — небольшой масляный светильник, хотя в щели между плотными занавесками уже пробивался вечный золотистый свет.       — В Имере встают с рассветом, даже если рассвет здесь никогда не кончается, — произнесла она, проходя в комнату и ставя поднос на стол. Ее взгляд скользнул по клинкам в руках кота, но на ее лице не дрогнул ни один мускул. — Уберите оружие, гость. Здесь на вас никто не нападет, пока архонт Догдей не даст на это приказа.       Она водрузила поднос на стол. Кэтнап ожидал увидеть что-то простое, но тарелка была из тонкого фарфора, а приборы — из начищенного серебра. На тарелке лежала порция пшенной каши на воде, ломоть серого хлеба и кусочек вяленого мяса. Ничего лишнего, но все высшего качества. Рядом стоял кувшин с ледяной водой.       — Завтрак, — коротко пояснила Эгидия. — Ешьте быстро. Через полчаса быть в тренировочном зале на первом этаже, в западном крыле. Архонт не любит опозданий.       Она уже повернулась, чтобы уйти, но на мгновение задержалась в дверях. Ее пронзительные серые глаза встретились с его растерянным взглядом.       — И еще, гость, — ее голос стал чуть тише, но от этого не менее строгим. — Я знаю, кто вы. Все в этой резиденции знают. Скрыть вашу природу так же сложно, как спрятать солнце в Имере. Но здесь, в этих стенах, вы не легендарный герой. Вы просто гость. И правила для вас такие же, как для всех. Я не потерплю беспорядка, от кого бы он ни исходил. Вам ясно?       Кэтнап медленно кивнул. Дверь за Эгидией закрылась с тихим, но категоричным щелчком.       Он быстро съел безвкусную, но сытную кашу, запил водой и, натянув свой костюм направился в западное крыло. Эгидия встретила его у входа в просторный, залитый светом зал и молча указала на дверь, ведущую во внутренний двор — широкую, вымощенную каменными плитами площадку, окруженную высокой стеной. Это был личный тренировочный плац Догдея. В центре уже стоял он сам, скрестив руки на груди. Его тень была длинной и резкой в свете вечного утра.       — Ты опоздал на три минуты, — произнес он вместо приветствия. Голос его был лишен злобы, но звучал как приговор. — Три круга по периметру в полной выкладке. Бегом.       Кэтнап открыл было рот, чтобы возразить, но встретился с тяжелым взглядом Догдея. Слова застряли в горле. Он просто кивнул и побежал.       Следующие несколько часов слились в один изматывающий, бесконечный поток боли и пота. Они начали с бега, затем последовали упражнения с собственным весом, затем Догдей приказал ему таскать на спине мешки с песком. Кэтнап, привыкший к взрывным, быстрым схваткам с тварями Ниты, задыхался от этой монотонной, изнуряющей работы на выносливость. Мышцы горели, легкие хватали воздух, как выброшенная на берег рыба. Догдей не подбадривал, не насмехался. Он просто следил, поправлял, требовал сделать еще одно повторение. Его присутствие давило, как каменная плита.       — Достаточно, — бросил он, когда кот уже готов был рухнуть без сил. — Теперь у тебя спарринг. Идем.       Он привел Кэтнапа обратно в здание, но не в главный зал, а в смежное с атриумом помещение — просторную комнату с высоким потолком и окнами, выходящими в небольшой внутренний садик. Пол здесь был из отполированного темного дерева с мягкими матами. Вдоль стен стояли стойки с деревянным оружием. Это был личный тренировочный зал Крафти.       Она ждала их в центре зала. Кэтнап замер на пороге, забыв о своей усталости. Сейчас она стояла прямо перед ним, и ее образ был… не тем, что он ожидал.       Перед ним была высокая, стройная единорожка в облегающем, но строгом платье цвета слоновой кости. Ткань матово мерцала в лучах вечного дня. Асимметричный вырез оставлял открытым одно плечо, подчеркивая изящную линию ключиц. Ее белоснежная грива, с вплетенной в нее тонкой серебряной нитью, была собрана в идеально гладкий пучок на затылке. Ни одной лишней пряди. Накидка пепельного цвета небрежно, но элегантно свисала с одного плеча, закрепленная простой серебряной фибулой.       Но больше всего Кэтнапа поразило ее лицо. Оно было прекрасным и абсолютно пустым. Ни тени тепла, ни проблеска гнева. Огромные глаза смотрели сквозь него, будто он был пустым местом. Она не улыбнулась, не нахмурилась. Просто смотрела, спокойно и бесстрастно, в этом спокойствии было что-то гораздо более жуткое, чем в открытой ненависти.       — Это твой партнер по спаррингу на сегодня, — сухо сказал Догдей, кивая на Кэтнапа. — Разминку он уже получил.       Крафти чуть склонила голову, разглядывая кота. Ее взгляд профессионально скользнул по его стойке, по напряженным плечам, по все еще вздымающейся от усталости груди.       — Он вымотан, — произнесла она ровным голосом. — Ты загнал его перед первым же занятием. Это неэффективно.       Догдей хмыкнул.       — Зато показательно. Он должен привыкнуть сражаться на пределе. Условия никогда не будут идеальными.       — Разумно, — констатировала Крафти без каких-либо эмоций. Она сняла с пояса два деревянных тренировочных клинка и бросила один Кэтнапу. Он поймал его дрожащими руками.       — Защищайся, — произнесла она и, без предупреждения, без боевой стойки, просто шагнула вперед.       Ее атака была молниеносной и бесшумной. Кэтнап едва успел подставить блок. Дерево ударилось о дерево с сухим треском. Стиль Крафти был быстрым, точным, смертоносным. Это был не бой на силу, а математический расчет траекторий. Каждый ее выпад был экономным и неотразимым, как движение иглы, прошивающей ткань.       Она не давала ему продохнуть. Ее клинок мелькал со всех сторон, заставляя Кэтнапа уклоняться, нырять, падать и перекатываться. Этот стиль был ему знаком — Монимус учила его тому же. Но Монимус двигалась с грацией змеи, а Крафти — с механической, идеальной точностью автомата.       Кэтнап пропустил удар. Деревянное лезвие хлестнуло его по ребрам. Боль была резкой и отрезвляющей.       — Ты думаешь, а не чувствуешь, — произнесла Крафти, замирая на мгновение. Ее дыхание даже не сбилось. — Мысли замедляют реакцию. Тело должно знать ответ до того, как мозг задаст вопрос.       Она снова атаковала, и на этот раз Кэтнап поддался инстинктам. Он перестал думать, позволив телу вспомнить уроки Монимус. Он стал уклоняться быстрее, двигаться резче. Один раз ему почти удалось задеть ее плечо, но Крафти в последний момент ушла от удара с нечеловеческой грацией.       — Хорошо, — сказала она, отступая на шаг. — На сегодня достаточно. Твои мышцы это запомнили. Завтра начнем с повторения.       Она опустила клинок, и ее взгляд впервые за все время сфокусировался прямо на Кэтнапе. В этих глазах была не пустота — в них был холодный, аналитический интеллект. Она видела его насквозь, оценивала его потенциал и недостатки.       — У него есть способности, — сказала она Догдею, даже не поворачиваясь к нему. — Но он все еще сражается с тенью прошлого. Это делает его уязвимым. Нужно время.       — Не переживай, время у нас есть, — ответил Догдей.       Крафти кивнула, и, не прощаясь, вышла из зала. Ее каблуки простучали по деревянному полу ровным, затихающим ритмом. Кэтнап остался стоять на матах, тяжело дыша и прижимая руку к ушибленным ребрам.       Догдей приблизился к нему и, понизив голос, произнес:       — Запомни раз и навсегда: для всего мира Крафти — гениальный дизайнер одежды, не более. То, что ты видел здесь, — тайна. Никто за пределами этой комнаты не знает, с какой скоростью она способна убивать. И она предпочла бы, чтобы это оставалось так и впредь. Если хоть один слух просочится наружу, я лично прослежу, чтобы твое обучение закончилось тем, чем и началось.       Кэтнап ничего не ответил. Он просто смотрел на закрытую дверь, за которой скрылась Крафти, и в его голове медленно укладывался еще один слой этой сложной, опасной реальности.

***

      После обеда — сытной, но незамысловатой похлебки — Догдей привел его обратно в пустой тренировочный зал. Но вместо мечей на столе теперь лежала большая, искусно выполненная карта Идеона, испещренная пометками, и несколько тактических фигурок из бронзы и обсидиана. Пес опустился на тяжелый стул и жестом приказал Кэтнапу сесть напротив.       — Твое тело будет готово, — начал Догдей, его голос звучал как лекция, выверенная и спокойная. — Но это лишь половина дела. Твой настоящий враг, — он постучал пальцем по виску, — находится здесь. Коррозия не прощает ошибок, и если ты не научишься думать прежде, чем действовать, ты не просто погибнешь сам — ты погубишь тех, кто окажется рядом.       Он взял одну из фигурок — золотистого воина с мечом — и поставил его в центр карты.       — Это твой отряд. Тридцать бойцов. Твоя задача — провести их через ущелье и занять стратегическую высоту. Вот здесь, — он указал на возвышенность, — засели твари Коррозии. Их численность неизвестна, но разведка предполагает, что их не меньше полусотни. В лобовой атаке ты потеряешь минимум треть отряда. Каков будет твой приказ?       Кэтнап смотрел на карту. Первым его побуждением было сказать: «Атаковать быстро и задавить числом». Это было в духе Прототипа — не считаться с потерями, идти напролом. Но он уже понимал, что такой ответ здесь не примут. Он задумался, пытаясь вспомнить, чему его учила Монимус.       — Я бы… разделил отряд, — неуверенно начал он, беря еще одну фигурку. — Одна часть отвлекает тварей на себя, а вторая в это время заходит с фланга и наносит удар с тыла.       Догдей выслушал его, не перебивая. Затем он взял обсидиановую фигурку, изображающую монстра, и поставил ее прямо на пути обходного маневра.       — Ты исходишь из того, что местность пуста и что твари лишены тактического мышления. Это ошибка. Коррозия может оставлять «сюрпризы» в самых неожиданных местах. Твой фланговый отряд нарвался бы на споровую ловушку и погиб бы за секунды, не успев даже сообщить об этом. Основной отряд остался бы без прикрытия и был бы уничтожен в узком ущелье, как скот на бойне. Провал.       Кэтнап сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Ему казалось, что его загоняют в угол, не оставляя ни одного верного пути.       — Я предлагаю тебе подумать еще раз, — холодно произнес Догдей. — У тебя есть тридцать человек. Ты умеешь пользоваться своей головой. Какой еще вариант есть, кроме лобовой атаки и обхода?       Кот снова уставился на карту. Лобовая атака — потери. Фланг — ловушка. Отступление — провал миссии. Он чувствовал, как мысли путаются, но вдруг в его голове что-то щелкнуло.       — Засада, — сказал он тихо. — Мы не идем к ним. Мы… заставляем их прийти к нам. Разведка могла ошибиться. Значит, мы используем меньшую группу как приманку в ущелье. Они провоцируют тварей на атаку, заманивают их в узкую горловину, где численное преимущество не имеет значения, а основные силы бьют сверху, используя высоту.       В зале повисла тишина. Догдей смотрел на карту, постукивая пальцем по столу.       — А если они не пойдут за приманкой? — спросил он, но в его голосе уже не было жесткости экзаменатора. Это был вопрос напарника.       — Тогда… мы меняем тактику, — ответил Кэтнап, чувствуя, как внутри рождается странное, забытое чувство уверенности. — Но у нас будет время подготовиться. Мы не проиграем из-за спешки.       Архонт медленно кивнул.       — Это уже больше похоже на план, — сказал он. — Не идеальный, но жизнеспособный. Ты перестал думать о людях как о ресурсе. Это главное.       Он откинулся на спинку стула, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, остановился прямо на глазах Кэтнапа.       — Ты привык, что за тебя всегда думал кто-то другой, — произнес он медленно, каждое его слово падало в тишину, как камень. — Сначала Прототип. Потом Бобби. В Ните ты выполнял приказы, даже не понимая их смысла. Ты был идеальным слугой для своего бога и идеальным оружием для всех остальных. Но здесь это должно закончится. Легенда говорит не о восьми рабах, которые слепо подчиняются судьбе. Она говорит о восьми сердцах, которые должны биться в унисон. Ты должен стать тем, с кем я смогу встать плечом к плечу, не опасаясь удара в спину. Ты должен стать союзником. Личностью. А для этого ты должен научиться выбирать. Не потому что приказали, а потому что ты сам понял, что это правильно.       Кэтнап молчал, переваривая услышанное. В его груди что-то болезненно сжималось. Его прежний «бог» никогда не искал путей. Он требовал жертв. Каждая жертва была лишь ступенькой к чужой, непостижимой цели. Сейчас Догдей говорил о другом — о ценности каждого человека, о доверии, о том, чего Кэтнап никогда не знал.       — Я… не уверен, что смогу, — прошептал он, глядя в стол.       — Я тоже не уверен, — жестко ответил Догдей, поднимаясь. — Поэтому у нас и есть тренировки. Завтра ты расскажешь мне, как вывести отряд из окружения в болотистой местности. И помни: если ты предложишь пожертвовать слабейшими, чтобы спасти сильных, я вышвырну тебя с этого занятия. Лидер отличается от убийцы тем, что ищет путь для всех.       И он вышел, оставив Кэтнапа одного в пустом зале. Кот долго сидел неподвижно, глядя на карту, на золотистую фигурку воина, на темные метки врагов. Впервые в жизни он понял, что победа — это не просто выжить. Это — сохранить других. Это было сложнее любого боя.

***

      Вечером, после простого ужина и нескольких минут под ледяной водой в тесной каменной душевой каморке, в дверь снова постучали. На этот раз вошел Догдей. В руках он держал три тяжелые книги в кожаных переплетах.       Он молча положил их на стол перед Кэтнапом. Тот прочитал названия: «Основы геодезии и картографии», «Государство» и «Трактат о природе Коррозии» за авторством Буббы.       — Отныне твой день будет заканчиваться этим, — произнес Догдей. — Ты будешь читать. У тебя будет ровно одна неделя на каждую книгу. Через семь дней ты во всех подробностях расскажешь мне, о чем прочитал и что ты из этого понял. Если не сможешь — я пойму, что ты либо ленив, либо глуп. И то, и другое меня не устраивает.       Кэтнап смотрел на книги. В приюте он едва научился читать. Сейчас он мог делать это лучше, благодаря тому, что практиковался на письмах Бобби. Но эти толстые тома вызывали в нем почти суеверный ужас.       — Время пошло, — сказал Догдей и, развернувшись, вышел из комнаты, оставив Кэтнапа наедине со сложной наукой, античной философией и тактическими выкладками.       Кот потянулся к первой книге. Его тело гудело от усталости, глаза слипались. Все его существо требовало лечь на жесткую койку и провалиться в сон. Но он знал, что завтрашний день будет точно таким же. И послезавтра. И послепослезавтра. И только от него зависело, сломается он под этим прессом или станет крепче.       Он открыл книгу и начал читать. Строчки плыли перед глазами, но он упрямо продирался сквозь текст. Он должен понять. Не для Догдея. Для себя. Чтобы наконец узнать, кто он — игрушка в руках мертвого бога или тот, кто сможет написать свою историю сам.       Через час, когда буквы окончательно слились в мутное пятно, Кэтнап отложил «Государство» и потянулся к своему заплечному мешку. Там, на самом дне, завернутый в запасную тунику, лежал дневник.       Он достал его, провел ладонью по истертой черной коже. Этот блокнот прошел с ним через Ниту, через монстров, через Монимус. Он был его единственным молчаливым свидетелем.       Кэтнап обмакнул перо в чернила и написал всего несколько строк — на большее не было сил:       «Первый день. Меня будят на рассвете. Догдей гоняет до рвоты. Крафти избивает деревянным мечом и говорит, что я думаю, а не чувствую. Я не понимаю разницы.       Вечером он принес книги. Сказал, что я должен стать личностью. Как будто личность можно выковать, как меч.       Я устал. Я не знаю, зачем я здесь. Но я все еще жив».       Он перечитал написанное, затем аккуратно спрятал дневник обратно в мешок и задвинул его под кровать, подальше от чужих глаз.

***

      На 17 день после переезда Кэтнапа в Имеру.       Дни потекли один за другим, как звенья одной бесконечной, выматывающей цепи. Подъем с первыми лучами вечного солнца, изнурительные тренировки с Догдеем, от которых мышцы выли, а легкие горели огнем. Затем — спарринг с Крафти, чей безэмоциональный, математический стиль боя заставлял его чувствовать себя неуклюжей марионеткой. После обеда — тактический разбор, где каждое его решение препарировалось с холодной беспощадностью. Вечером, после скудного ужина и ледяного душа, его ждали книги — неподъемные тома, которые он продирался читать, пока глаза не начинали слипаться от усталости.       Кэтнап изменился даже внешне. Его движения стали более скупыми, точными. В глазах поселилась постоянная, затаенная усталость, но в ней же прорезалось что-то новое — угрюмая, непреклонная решимость. Он больше не был потерянным призраком из Ниты. Он был солдатом на изнурительной, бесконечной войне с самим собой.       В этот вечер все повторилось, но с одним отличием. Догдей, зашедший к нему с очередной стопкой книг, задержал взгляд на его фигуре. Плащ и комбинезон, в которых Кэтнап проходил все последние месяцы, уже никуда не годились. Ткань на локтях и коленях истерлась, кое-где виднелись грубые, неумелые швы, поставленные самим котом в Ните. Вышивка полумесяцев потускнела, а сам плащ из глубокого фиолетового стал серо-бурым от пота и пыли.       — В этом ты похож на пугало, а не на воина, — холодно констатировал Догдей, окидывая его взглядом. — Сними и отдай Эгидии. Она выдаст тебе новую форму.       Кэтнап молча кивнул, чувствуя укол стыда. Он уже потянулся к застежке плаща, когда архонт вдруг передумал.       — Хотя стой. Отставить, — его голос прозвучал резко. Он задумался на секунду, потирая переносицу. — Твои размеры слишком специфичны, чтобы брать готовое. И стандартная форма легионера тебе не подойдет — она будет сковывать твой стиль боя, который так старательно вдалбливает в тебя Крафти. Нужно шить новое.       Он развернулся к двери.       — Жди меня. Ближе к ночи поедем в «Акме». К Крафти. Заодно и посмотришь на город, не высовывая носа из повозки.

***

      Ночь в Имере ничем не отличалась от дня — то же золотое солнце, навечно застывшее в зените своего восхода. Но жизнь в городе затихала согласно внутреннему распорядку. Когда Догдей и Кэтнап вышли во внутренний двор, воздух был все так же тепел, но шум кузниц стих, а крики торговцев сменились редкими голосами патрулей.       Они сели в ту же крытую повозку и покатили по мостовым. На этот раз Кэтнап не боялся. Он прислушивался к городу, с жадностью впитывая его вечерние звуки: цокот копыт, далекий смех из-за закрытых ставен, звон колокольчика на шее у какого-то ночного разносчика. Запах жареного мяса сменился запахом цветущих олив.       Повозка остановилась. Кэтнап выглянул наружу, когда Догдей уже открывал дверцу. Перед ними возвышалось «Акме» — самое высокое здание Имеры. Оно было построено из полированного белого мрамора с золотыми прожилками и представляло собой ступенчатую башню, каждый ярус которой был украшен колоннадой. Но если остальные здания Имеры были встроены в скалы, то «Акме» гордо возвышалось само по себе, на центральной площади, являясь символом богатства и власти. Окна верхних этажей, где располагался главный офис, были огромными, сейчас они были темны. Крафти ждала их после закрытия.       Они вошли через массивные бронзовые двери в вестибюль — «Пропилеи». Внутри было тихо и пусто, лишь свет нескольких масляных ламп отбрасывал тени на пол из черного мрамора. За высокой стойкой ресепшена, отделанной слоновой костью, сидела молодая девушка-секретарь. При виде вошедших она подняла голову, тогда ее глаза, подведенные по последней моде, расширились до размеров блюдец. Она узнала Догдея, но когда она перевела взгляд на его спутника, фиолетового кота в плаще с полумесяцами, то едва не выронила стилос. Перед ней стоял Нюк. Легендарный герой, страж Ниты, о котором писали в газетах и слагали легенды.       — А-архонт Гемер! Господин... Нюк? — пролепетала она, вскакивая и кланяясь одновременно.       Догдей подошел к стойке и заговорил тихим, но исполненным такой спокойной власти голосом, что девушка замерла, боясь вздохнуть.       — Добрый вечер. Господин Нюк прибыл в Имеру с кратким секретным визитом, чтобы обсудить с госпожой Харитой важный государственный заказ. Я лично сопровождаю его. Мы бы не хотели, чтобы о его присутствии здесь стало известно до официального объявления. Вы понимаете?       Девушка судорожно закивала, ее лицо стало серьезным.       — Д-да, конечно, архонт! Я все понимаю! Я никому не скажу ни слова! — выпалила она, прижимая руку к груди. Попробовал бы кто отказать самому Верховному Архонту.       — Благодарю, — кивнул Догдей и, жестом указав Кэтнапу следовать за ним, направился к широкой лестнице.       Они поднимались по пустым, идеально чистым коридорам и лестничным пролетам. Их шаги гулким эхом отдавались в тишине спящего здания. Стены были увешаны эскизами и гобеленами, на манекенах стояли полуготовые наряды, похожие в полумраке на безмолвных стражей. Догдей специально выбрал это время — когда все сотрудники, стремящиеся к непостижимым идеалам своей начальницы, уже разошлись, выжатые как лимон.       Наконец, они достигли последнего этажа. Догдей толкнул высокую дверь из матового стекла, и они вошли в главный офис Крафти.       Это было огромное, залитое светом пространство с окнами от пола до потолка, выходящими на обе скалы и мосты между ними. Идеальный порядок. Ни одной лишней вещи. Повсюду стояли стойки с одеждой и столы с разложенными лекалами. В воздухе витал запах дорогой ткани, мела и сухих духов. Это был не просто кабинет. Это был командный центр, алтарь совершенства, где верховная жрица Крафти вершила свои обряды.       Она стояла к ним спиной у главного стола из цельного куска оникса, перебирая какие-то эскизы. Услышав шаги, она обернулась. На ней было то же безупречное платье цвета слоновой кости, ниспадающее идеальными складками.       — Догдей, — произнесла она ровным голосом, кивнув. Ее взгляд скользнул по Кэтнапу, оценивая масштаб бедствия с его одеждой. — Я так понимаю, вы не с социальным визитом.       — Ему нужна новая форма, — без предисловий начал Догдей. — Что-то функциональное, не сковывающее движений. Он тренируется с тобой, ты знаешь его стиль. Стандартное не подойдет. Справишься?       Крафти подошла ближе к Кэтнапу. Под ее пристальным, изучающим взглядом он почувствовал себя манекеном. Она обошла вокруг него, что-то прикидывая в уме.       — Материал — усиленный лен с кевларовой нитью. Цвет — антрацит. Разрезы на рукавах и по бокам для свободы движений, — произносила она не Догдею, а скорее в воздух, фиксируя в уме техническое задание. — Крой по фигуре, но без облегания. И убрать эту безвкусную вышивку с полумесяцами. Она привлекает внимание.       Догдей удовлетворенно кивнул.       — Оставлю вас. Ей нужно снять мерки, — сказал он Кэтнапу и, не прощаясь, вышел из кабинета.       Повисла тишина. Крафти взяла со стола сантиметровую ленту и приблизилась к Кэтнапу. Он стоял неподвижно, стараясь даже не дышать. Когда ее холодные пальцы коснулись его плеча, чтобы измерить длину руки, он непроизвольно вздрогнул. Не от страха, а от странного чувства. Это было первое прикосновение, в котором не было ни насилия, ни угрозы. Только работа.       — Ты напряжен, — констатировала она, делая пометку в блокноте. — Это мешает. Мне нужно, чтобы ты стоял ровно.       — Прости, — прошептал Кэтнап.       Она продолжала работать. Молчание давило. Кэтнап, наконец, решился заговорить. Последние дни он чувствовал, как одиночество и изнурительный ритм жизни медленно сводят его с ума. Ему нужно было поговорить. А Крафти, которая не проявляла к нему ни ненависти, ни страха, казалась почти что безопасным слушателем.       — Догдей сказал, что ты ничего не чувствуешь, — тихо произнес он. — Это правда?       Ее руки на мгновение замерли. Затем она продолжила измерять обхват его груди.       — Правда, — ровно ответила она. — Моя эмоциональная сфера была разрушена. Я могу анализировать чувства, но не испытывать их. Это делает мою работу эффективной.       — Ты… прям совсем ничего? — в его голосе прозвучала странная смесь ужаса и надежды. — Даже страха? Или гнева?       — Даже их, — Крафти закончила измерения и записала последние цифры. Она подняла на него свой пустой, янтарный взгляд. — Это просто химические реакции в мозге. Когда они пропадают, остается только математика. А в математике нет ошибок. Есть только верные и неверные решения.       Кэтнап смотрел на нее, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он думал, что она нашла покой. Но то, что он увидел, было гораздо хуже. Это была пустыня.       — Я… я хотел бы так же, — прошептал он, в его голосе прозвучала такая боль, что даже Крафти на мгновение замерла. — Я хочу, чтобы это прекратилось. Кошмары, страх. Тени прошлого, которые преследуют меня каждую секунду. Я хочу просто… выключить это.       Крафти положила блокнот на стол и посмотрела на него. Впервые в ее взгляде промелькнуло что-то, похожее не на чувство, а на сложную аналитическую оценку.       — Ты ошибаешься, — сказала она медленно. — То, что ты чувствуешь боль, страх и вину, означает, что ты все еще жив. Твоя личность борется. Моя — сдалась. Я — идеальный инструмент. Ты — сломанный инструмент, который пытается стать кем-то другим. В этом разница.       Она подошла к закрытому шкафу, открыла, и сняла с вешалки простой, но элегантный темно-серый тренировочный костюм, который по счастливой случайности был почти его размера.       — Это временная замена, — сказала она, протягивая его Кэтнапу. — Заказ будет готов через три дня. И, Кэтнап, не пытайся стать мной. Ты для этого недостаточно мертв.       Кэтнап молча взял костюм. В горле стоял горький ком. Он хотел найти рецепт избавления от боли, а нашел подтверждение того, что боль — это и есть жизнь. Он поклонился и, не говоря ни слова, вышел из кабинета. Странный разговор с Крафти оставил после себя чувство холода, но в то же время — странное, болезненное утешение. Он хотел снова стать человеком. А это, как оказалось, было чертовски больно.       Вернувшись в свою каморку, Кэтнап аккуратно повесил новый тренировочный костюм на спинку стула. Слова Крафти все еще звучали в голове: «Ты для этого недостаточно мертв».       Он достал дневник.       «Я думал, что хочу стать как она. Без чувств, без боли. Но она сказала, что я недостаточно мертв. И я понял, что это не проклятие. Это... шанс?       Крафти — идеальный инструмент. Она сама так сказала. Я не хочу быть инструментом. Я устал от этого. Но я не знаю, как стать чем-то другим».       Он захлопнул дневник, задвинул его подальше под матрас и закрыл глаза.

***

      Прошел месяц. Месяц изнурительного, бесконечного дня, который не желал сменяться ночью. Месяц, который перемолол Кэтнапа, как жернов перемалывает зерно, и начал лепить из него что-то новое.       Утро началось так же, как и все предыдущие — с сухого стука в дверь и бесстрастного голоса Эгидии: «Подъем. Завтрак на столе». Кэтнап поднялся с койки. Движения его были отточены до автоматизма, но в них больше не было той упругой, звериной энергии, что появилась после тренировок Монимус. Теперь он двигался как хорошо смазанный, но смертельно уставший механизм.       Взгляд, которым он окинул комнату, был тусклым. На столе громоздились книги, взятые у Догдея. За этот месяц он прочитал и пересказал трактат по фортификации, основы логистики и теперь заканчивал «Экономику полиса» за авторством какого-то философа. Знания, которые он вдалбливал в себя по ночам, смешивались в голове в тягучую кашу из цифр, терминов и тактических схем. Он стал больше знать, но легче от этого не становилось. Знания лишь подтверждали, насколько сложен и опасен мир, и как много он не понимал раньше, слепо следуя за Прототипом.       Кэтнап машинально доел кашу и, убедившись, что дверь заперта, вытащил дневник из тайника. За последний месяц записи становились все короче и суше. Сил на размышления почти не оставалось. Но сегодня он заставил себя написать хоть что-то:       «Месяц. Я уже не сбиваю дыхание на пробежке. Крафти больше не задевает меня так часто. Но когда я выхожу на спарринг с Догдеем, я все еще вижу его горло и свои когти.       Я до сих пор боюсь. Не их — себя.».       Он убрал дневник в тайник. Пора было идти на тренировку.       Догдей гонял его с той же беспощадностью, но теперь к простой физической усталости добавилось нечто новое. Во время спарринга на деревянных мечах, Кэтнап, проведя блестящую серию уклонений, вышел на идеальную позицию для контратаки. Его клинок замер в миллиметре от горла архонта. Но вместо того чтобы завершить удар, Кэтнап одернул руку, и его клинок дрогнул. Догдей легко ушел из захвата и своим ударом выбил оружие из его рук.       — Ты опять! — прорычал Догдей, в его голосе звучала не просто злость, а глубокое, горькое разочарование. — Ты провалил идеальный момент! Ты испугался победы!       Кэтнап тяжело дышал, глядя в землю.       — Я мог ранить, — тихо сказал он.       — Нет! — рявкнул Догдей, подходя вплотную. — Ты мог нанести учебный удар! Но ты до сих пор видишь на моем горле не тренировочный клинок, а свои когти! Ты до сих пор сражаешься с самим собой. И пока ты будешь бояться того монстра, которым ты был, ты никогда не станешь тем воином, которым должен быть. Страх навредить парализует тебя. В настоящем бою это убьет не только тебя, но и тех, кто будет рядом.       На спарринге с Крафти было еще хуже. Она двигалась с той же механической точностью, и каждый раз, когда Кэтнап замедлялся, боясь задеть ее слишком сильно, ее деревянный клинок безжалостно хлестал его по незащищенным местам, оставляя новые синяки поверх старых. Она не ругала его; лишь один раз, после особенно глупой ошибки, замерла и произнесла своим бесстрастным голосом:       — Ты боишься повторить прошлое. Это понятно, но это ошибка. Рассчитывай силу удара. Ты не был способен на это, когда был зверем. Стать человеком — значит научиться контролю. Твой страх — это та же несдержанность, только наоборот. Ты все еще позволяешь эмоциям управлять твоим телом.       Их слова были разными, но посыл один: его страх — это не добродетель, а слабость. И от нее нужно избавиться. Но как избавиться от страха перед самим собой?

***

      Вечером Кэтнап стоял в кабинете Догдея. Его голос, монотонный и безжизненный, как скрип старого механизма, бубнил пересказ «Экономики полиса»:       — Оптимальное налогообложение ремесленных цехов должно учитывать… сезонную волатильность спроса и обеспечивать стабильный приток серебра в казну для… поддержания постоянной армии. В третьей главе автор утверждает, что девальвация обола на две десятых процента приведет к…       — Достаточно, — перебил его Догдей. Он сидел за своим столом, подперев голову рукой, и внимательно смотрел на кота. — Ты выучил текст. Почти наизусть.       Кэтнап замолчал, глядя в одну точку перед собой. В его глазах не было ни гордости, ни облегчения. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.       — Ты рассказывал это как мертвый, — холодно заметил Догдей. — От тебя веет пустотой за версту. Это не знание, это имитация. Но на сегодня достаточно.       Он встал и подошел к окну.       — Сегодня вечером у меня в резиденции состоится важный ужин. Будет Бобби и еще несколько человек.       Кэтнап никак не отреагировал. Ему было все равно.       — Ты будешь на нем присутствовать, — произнес Догдей, в его голосе не было места для возражений. — Хватит прятаться в своей комнате, как крыса. Пора начинать видеть людей, с которыми тебе, возможно, придется работать.       Он направился к двери, но на пороге остановился.       — И еще. Через час явишься на кухню. Поможешь Пигги с приготовлением ужина. Это не просьба.       И вышел.

***

      Час спустя Кэтнап спустился на первый этаж и направился к кухне. Он чувствовал себя измотанным и опустошенным. Ему хотелось одного — упасть на койку и забыться сном без сновидений. Но приказ архонта не обсуждался.       Подходя к двери кухни, он услышал громкие, возбужденные голоса и замедлил шаг. Дверь была приоткрыта. Он остановился, прислонившись к косяку, и заглянул внутрь.       Пигги, раскрасневшаяся от жара печей, стояла, уперев руки в бока, и смотрела на Догдея с вызовом, на который мало кто из живущих осмеливался.       — Я же сказала тебе, Догдей, мне не нужна помощь! — ее голос звенел от негодования. — Да, я отпустила всех поваров по домам. Так и понятное дело: рабочий день закончился! Да, я одна. Но я и одна прекрасно справлюсь! Я и не с такими зваными ужинами справлялась, когда ты еще был простым солдатом!       Догдей стоял к ней спиной, скрестив руки на груди. Его фигура излучала спокойную, непоколебимую власть.       — Ты справишься, я не сомневаюсь, — ответил он ровным, не терпящим возражений тоном. — Но дело не в тебе. Дело в Кэтнапе.       Пигги фыркнула.       — А что с ним? Ты его весь месяц до полусмерти гоняешь, а теперь решил поварскому искусству обучить?       — Ну да, — отрезал Догдей. — Тренировки тренировками, но дисциплина — это всеобъемлющий контроль, включая способность выжить в любых условиях. Он должен уметь позаботиться о себе. Вскипятить воду, приготовить простую пищу. Чтобы, оставшись один, он не сдох от голода в комнате с полной кладовой. Это один из методов моей дисциплины. Ты смеешь ставить мои решения под сомнение?       В его голосе прорезалась сталь. Пигги замолчала на мгновение, но все же не отступила.       — Я не ставлю их под сомнение, — сказала она уже тише. — Я просто…       В этот момент Кэтнап толкнул дверь и вошел. Взгляды обоих скрестились на нем. Догдей кивнул ему как пустому месту и, быстро попрощавшись с Пигги, вышел, оставив их вдвоем.       Повисла напряженная тишина, нарушаемая только шипением масла на сковороде. Пигги смотрела на Кэтнапа. Кэтнап смотрел на гору немытых овощей. Наконец, она тяжело вздохнула.       — Ладно, — сказала она, бросая ему передник. — Не стой здесь как столб. Надевай передник и мой руки. Будешь чистить овощи и резать мясо. И если порежешься, то будешь жрать свою порцию без соли. Это одно из моих правил, его все повара знают.       Они начали работать. В огромной, жарко натопленной кухне, наполненной ароматами специй, меда и свежего мяса, они вдвоем готовили пир для избранных. Пигги руководила процессом четко и с той же требовательностью, с какой Эгидия управляла слугами. Она ставила перед ним задачи одну за другой, и Кэтнап, вымотанный до предела, выполнял их механически, стараясь не думать и не чувствовать.       Они молча готовили креокакавос — свинину, маринованную в меду и уксусе, которая сейчас томилась в печи, источая божественный аромат. Вместе скручивали долмадес, аккуратно заворачивая рис с травами в нежные виноградные листья. Кэтнап, вспотев от напряжения, нанизывал маринованное мясо на шпажки для сувлаки, стараясь делать это ровно и красиво, как показывала Пигги. Рядом, на огромном блюде, уже лежали свежие овощи с сыром для хориатики, сбрызнутые оливковым маслом, а на отдельном столе остывали десерты с орехами и медом.       Сначала Пигги молчала, сосредоточившись на работе. Но постепенно ее взгляд все чаще останавливался на коте. Она видела, как он устал, тусклый, почти мертвый блеск в его глазах. Видела, как он старается не делать резких движений, как инстинктивно отстраняется, если она подходит слишком близко. И она начала говорить. Сначала — о простых вещах: о качестве оливкового масла, о том, что мясо сегодня на удивление свежее. Потом, словно пробуя воду, задала первый осторожный вопрос:       — Догдей говорил, ты хорошо двигаешься в спарринге с Крафти. Это правда?       — Пытаюсь, — глухо ответил Кэтнап, не поднимая глаз от разделочной доски.       — Он сказал, тебе мешает страх, — тихо произнесла Пигги, помешивая соус. — Страх снова навредить.       Рука Кэтнапа с ножом замерла. Он не ответил.       — Это… понятно, — продолжила она, тщательно подбирая слова. — Я тоже… иногда просыпалась от собственного крика. Мне снился тот день. И твои глаза. Пустые.       Она замолчала. Молчание было тяжелым, но она не уходила.       — Почему ты это делаешь? — вдруг спросил Кэтнап, его голос дрогнул. — Почему ты просто не боишься меня, как в первый день? Зачем присылала инжир? Зачем… вообще говоришь со мной сейчас?       — Потому что я вижу тебя, — ответила Пигги просто. — Не Кэтнапа или Нюка. Я вижу того, кто боится самого себя больше, чем любой другой. И кто старается. Изо всех своих сил.       И тут его прорвало. Все напряжение, вся боль, вся бесконечная усталость этого месяца — все прорвало плотину. Он уронил нож, и его плечи затряслись. Он плакал, не стесняясь, не скрываясь, сжимая в руках кухонное полотенце. Слезы текли по его фиолетовой шерсти, капая на разделочную доску.       — Я не хочу… причинять боль, — выдохнул он сквозь рыдания. — Я каждую секунду жду, что оно вернется. Это безумие. Я боюсь закрывать глаза, потому что вижу вас всех… вижу, что я сделал… Я так устал, Пигги. Я так устал быть чудовищем. Я устал бояться себя.       Он говорил сбивчиво, захлебываясь слезами, выплескивая наружу всю ту грязь и боль, что копилась в нем годами. И Пигги слушала. Она не обнимала его, не пыталась утешить пустыми словами. Она просто стояла рядом, тихо, как мышка, в ее глазах больше не было страха. Только глубокая, всепроникающая грусть и понимание.       — Ты не был монстром, — сказала она, когда его рыдания стихли до тихих всхлипов. Ее голос дрожал. — Скорее, ты был такой же жертвой, как и все мы. Просто твой хозяин был куда страшнее, чем, например, просто смерть.       Она взяла из его ослабевших рук полотенце и протянула ему чистое.       — Я не могу простить тебя, — сказала она честно. — Пока что. Но я могу стоять с тобой на одной кухне и готовить ужин. Я могу говорить с тобой. И я могу обещать тебе, что сегодня ночью, когда ты будешь спать, я помолюсь не только за своих друзей, но и за тебя. За… Теодора.       Кэтнап взял полотенце дрожащей рукой. Он ничего не ответил. Да и не нужно было. Впервые за долгое время в его груди, среди усталости и боли, забрезжил крошечный, робкий лучик чего-то похожего на надежду.       После того как Пигги отпустила его приводить себя в порядок, Кэтнап поднялся в свою комнату, но не стал сразу умываться. Он сел на край кровати, достал дневник и начал писать. Руки все еще дрожали, а буквы плясали, но ему нужно было выплеснуть это.       «Я плакал перед ней. Перед Пигги. Я даже не помню, плакал ли я вообще, когда был... тем.       Она сказала, что помолится за меня. За Теодора. Никто и никогда за меня не молился. Прототип требовал поклонения. Бобби требовала отчетов. А она просто сказала, что помолится.       Я не знаю, есть ли здесь боги. Но если есть — пусть они услышат ее. А не меня. Я пока не заслужил».       Он закрыл дневник и прижал его к груди. Затем, оглядев комнату, опустился на колени и аккуратно отодвинул одну из незакрепленных каменных плиток в углу. Под ней была небольшая выемка — он обнаружил ее на второй неделе, когда изучал каждый сантиметр своей каморки. Кэтнап убрал дневник в тайник, вернул плитку на место и присыпал край пылью, чтобы никто не догадался. Эгидия была слишком наблюдательна, а Догдей — слишком подозрителен.       Спустя час, умытый и переодевшись в подобие приличного хитона, который ему выдала Крафти, Кэтнап вместе с Пигги накрывал на стол в малом приемном зале. Огромный стол из темного дуба был рассчитан на десять персон, но сегодня сервировали только на восемь. Кэтнап, расставляя серебряные приборы под чутким руководством Пигги, нахмурился:       — Восемь? — спросил он. — А кто будет?       Пигги на мгновение замерла, поправляя центральную вазу с фруктами.       — А ты не знаешь, что и кто здесь будут обсуждать? — она бросила на него короткий, немного удивленный взгляд. — Впрочем, откуда тебе знать, Догдей же тебе скорее всего не докладывает.       Она вздохнула и начала перечислять, раскладывая салфетки:       — Сегодня здесь соберутся: ты, я, Догдей, Кикен, Крафти со своей ассистенткой, Бобби и ее старшая советница Герта. Все, кроме тебя, конечно, входят в совет по подготовке к Пятидесятилетию Имеры. Это самый большой праздник за всю историю города. Будут обсуждать план мероприятия. Так что веди себя прилично. И, ради всего святого, не спорь с Крафти из-за салфеток. Она всегда права.       Кэтнап почувствовал, как внутри все сжалось. Бобби. Он не видел ее с того самого дня в повозке. И Кикен… еще одна его жертва. Разговор с Пигги немного успокоил его, но мысль о встрече с остальными снова заставила сердце биться чаще.

***

      Гости собирались постепенно. Первой, как всегда бесшумно, пришла Крафти. За ней — невысокая, но очень собранная девушка, ее ассистентка, которая смотрела на свою начальницу с немым обожанием и ужасом. Затем в зал буквально ворвался Кикен. Завидев Кэтнапа, он на секунду замер, его улыбка стала чуть натянутой, но он тут же отвернулся и начал что-то громко и весело рассказывать Пигги о своей новой доске для серфинга.       И, наконец, вошли они. Бобби, как всегда, величественная и спокойная в своем бордовом платье. Рядом с ней шла Герта. Худая, с темно-каштановыми волосами, убранными в строгий пучок, и глазами, которые, казалось, видели все насквозь. Она посмотрела на Кэтнапа, после по его спине пробежал неприятный холодок.       Когда все расселись, напряжение можно было резать ножом. Кикен старательно отводил взгляд от Кэтнапа. Крафти была безучастна. Герта, напротив, изучала кота с неприкрытым, холодным интересом ученого, разглядывающего подопытный образец. Бобби окинула всех взглядом и, слегка улыбнувшись, взяла слово.       — Итак. Давайте начнем. У нас много дел.       Первой, как обычно, докладывала Крафти. Она поднялась и развернула перед всеми большой эскиз, прикрепленный к деревянной рамке. Ее голос звучал сухо и деловито.       — К празднику я подготовила новую линию одежды. Это будет не просто коллекция для очередного «Эпидейксиса» для чиновников. Я предлагаю запустить в производство линейку для обычных граждан.       По столу прошел удивленный шепоток. Даже Бобби приподняла бровь.       — Для простых людей? — переспросил Кикен. — То есть, не из золотой парчи и шелка?       — Именно, — кивнула Крафти. — Материалы — плотный, качественный лен и хлопок. Крой элегантный, но функциональный. Никакой лишней роскоши, но при этом вещи будут выглядеть достойно. Символ единства жителей Имеры перед лицом праздника. Сделаем это традицией.       — Это великолепная идея! — воскликнул Кикен, хлопнув крылом по столу. — Давно пора! А то вся красота достается только тем, у кого кошелек толще доспеха!       — Идея и правда хорошая, — поддержала его Бобби, одобрительно кивнув Крафти. — Это объединит людей.       Догдей, который до этого молчал, взял слово:       — Я разработал основной план мероприятия. Начинаем с торжественного парада гвардейцев на центральном мосту. Затем, на главной площади, проведем церемонию награждения отличившихся воинов. Деньги на усиленную охрану и организацию уже выделены из казны.       — Ответственность за подготовку всей площадки, сцены и декораций я беру на себя, — тут же подхватил Кикен, став неожиданно серьезным. — Я уже подготовил черновой план работ. Все будет готово в срок.       — А я займусь закусками и питьем, — добавила Пигги. — Потребуется много еды, но у меня уже есть поставщики. Нужно будет только утвердить бюджет на дополнительные продукты.       — Я окажу любую помощь, какая потребуется, — резюмировала Бобби. — Финансами, людьми, связями. Имера — наш оплот, и его праздник должен быть безупречен.       Атмосфера стала почти деловой и спокойной, если бы не одно «но». Взгляды Кикена и Бобби то и дело возвращались к Кэтнапу, который сидел молча, как изваяние. Герта же не сводила с него глаз, и легкая, ничего не значащая улыбка играла на ее губах. Это напряжение не мешало, но оно ощущалось всеми.       Когда официальная часть была закончена и ужин подошел к концу, гости начали расходиться. Ассистентка Крафти упорхнула первой, за ней, извинившись, удалилась и сама Крафти. Кикен, натянуто попрощавшись, выскочил из зала едва ли не быстрее всех. Герта, бросив на Кэтнапа последний загадочный взгляд, покинула зал вместе с Бобби. Но медведица, шепнув что-то своей советнице, вскоре вернулась вместе с Крафти.       В приемном зале остались только четверо: Догдей, Бобби, Крафти и Кэтнап. Догдей плотно закрыл дверь. Атмосфера мгновенно сменилась с праздничной на боевую.       — А теперь к главному, — произнес Догдей, его голос зазвучал глухо и тяжело. — Праздник — это прикрытие. Или, вернее, возможное поле боя. Моя разведка перехватила донесение, — продолжил он. — «Дети Распада». Культ, поклоняющийся Коррозии. Они планируют использовать Пятидесятилетие Имеры для своей акции. Большое скопление людей — идеальный момент для удара.       — У нас есть данные, что они могут попытаться внедрить зараженных прямо в толпу, — добавила Бобби. — Или активировать некую «спящую» аномалию.       Догдей повернулся к Кэтнапу.       — Ты знаешь Коррозию, к тому же боевая подготовка имеется. Твоя задача — быть на празднике и наблюдать из тени.       — Значит, мы будем вашими козырями в рукаве, — раздался холодный, бесстрастный голос Крафти. Все посмотрели на нее. Она стояла скрестив руки. — Я чувствую ее. Лучше, чем кто-либо из вас. Вирус, который меня изменил, дал мне эту способность. Сейчас я буду работать над подготовкой к празднику. Но когда начнется Эпидейксис, я переключу все свое внимание на ощущения. Я буду ходить в толпе и искать Коррозию. Как только я почувствую ее источник, я начну действовать.       Кэтнап слушал их, усталость отступала, сменяясь холодной, знакомой решимостью. Вот оно. То, к чему его готовили.       — Мы справимся, — тихо, но твердо произнес он. — Я не подведу.       Затем Крафти вышла, ее шаги затихли в коридоре. Кэтнап, получив короткий кивок от Догдея, тоже покинул зал — ему еще предстояло помочь Пигги убраться на кухне. Дверь закрылась. В приемном зале остались только двое.       Бобби проводила кота взглядом и, когда его фигура скрылась за дверью, повернулась к Догдею. Ее лицо, только что спокойное, изменилось. Глаза сузились, а голос, когда она заговорила, звучал тихо, но в нем прорезалась та самая сталь, которую Догдей хорошо знал.       — Я хочу поговорить с тобой о Кэтнапе.       Догдей, уже направившийся к столу с картами, остановился. Он не обернулся, но плечи его напряглись.       — Я слушаю.       — Ты загоняешь его, — сказала Бобби ровно. — Я чувствую это через кулон. Каждый вечер, когда он ложится, его пульс зашкаливает. Он спит как мертвый, а просыпается с таким уровнем тревоги, что мне самой становится тошно. Ты не даешь ему ни минуты отдыха.       Догдей резко повернулся.       — Я делаю то, о чем ты меня просила, — его голос прозвучал глухо и жестко. — Ты хотела, чтобы он стал человеком и научился контролировать себя. Я учу его дисциплине. Без нее он сорвется.       — Дисциплина и пытка — разные вещи, — Бобби встала из-за стола и шагнула к нему, ее каблуки простучали по мраморному полу. Она остановилась в двух шагах, глядя на него снизу вверх, но в ее взгляде было столько спокойной силы, что Догдей невольно отвел глаза. — Я знаю, почему ты так суров с ним. Ты хочешь сломать в нем то, что причинило тебе боль. Но, Догдей, он уже сломан. То, что ты видишь — это осколки. Если ты продолжишь давить, ты не вылепишь из него воина. Ты уничтожишь то немногое, что осталось.       Догдей молчал. Его руки, сжатые в кулаки, медленно разжались.       — Я не… — начал он, но осекся. Потом тяжело вздохнул и провел ладонью по лицу. — Ты правда чувствуешь это через кулон? Ему настолько плохо?       — Да, настолько, — тихо ответила Бобби. — Он держится из последних сил. Дай ему передышку. Разумное время на труд и отдых. И хотя бы один свободный день в неделю. Ему нужно вспомнить, что он не просто твой солдат.       Повисла долгая пауза. За окном, в золотом сиянии вечного утра, ветер шевелил кроны кипарисов.       — Хорошо, — произнес наконец Догдей. Голос его звучал устало. — Я пересмотрю расписание.       — Спасибо, — Бобби чуть заметно улыбнулась и коснулась его плеча. — Я знаю, что ты не со зла. Но иногда, чтобы заставить человека идти вперед, нужно не толкать его в спину, а просто дать ему выдохнуть. Спокойной ночи, Догдей. — Она пошла к выходу.       — Спокойной ночи, Бобби, — ответил он, глядя в окно.       Когда дверь за ней закрылась, он еще долго стоял, глядя на залитый светом город, и о чем-то думал. А на следующее утро Кэтнап, явившись на тренировочный плац, с удивлением узнал, что после обеда у него будет не тактический разбор, а свободное время.

***

      На следующий день.       Мир для Крафти пробуждался не светом — свет в Имере был вечен. Он пробуждался звуком. Ровно в пять утра, когда колокол на башне Акрополя отбивал шесть ударов, ее внутренний механизм, более точный, чем любой хронометр, возвращал ее из состояния покоя. Она не видела снов. Она просто закрывала глаза, а через мгновение, лишенное сновидений, открывала их снова. Это не был отдых в человеческом смысле, но это восстанавливало ее силы.       Она поднялась с узкой, идеально застеленной кровати. Ни одного лишнего движения. Умывание ледяной водой, строгий пучок на затылке, в который была вплетена серебряная нить. Она надела одно из своих «рабочих» платьев цвета слоновой кости, с асимметричным вырезом, элегантное, но не сковывающее движений, и тонкую пепельную накидку. Она провела ладонью по левой голени — ткань платья на мгновение обтянула рельеф, который ни с чем нельзя было спутать. Тонкие, серебристо-белые линии под кожей, похожие на ветви старого дерева или карту звездного неба. Когда-то это была рваная, уродливая рана — след от кристалла, проросшего сквозь плоть в ту ночь, когда погибла Нита. Пятьдесят лет изменили ее. Теперь это был не шрам. Это был узор. Изящный, почти графичный, как татуировка, нанесенная рукой мастера. Он не уродовал — он украшал. Но Крафти знала его истинную цену.       Она никогда не прятала этот шрам. Длина платья — чуть ниже колена — оставляла его открытым ровно настолько, чтобы при ходьбе край узора мелькал серебристой вспышкой. Это не было вызовом — это было напоминанием. Себе — о том, что она выжила. Другим — о том, что даже в этой идеальной, почти нечеловеческой красоте есть память о боли.       Ее кабинет, расположенный в башне Акме, был ее крепостью и алтарем. Через полчаса она уже входила в Пропилеи. Здание было еще пустым, лишь редкие слуги заканчивали уборку. Ее каблуки простучали по черному мрамору, и она поднялась на верхний этаж.       Ассистентка, миниатюрная девушка по имени Кора, уже ждала ее. Ее рабочее место находилось в смежном помещении, отделенном от кабинета Крафти не дверью, а широкой аркой. Это позволяло Крафти в любой момент видеть, чем занята ее подчиненная, а Коре — всегда быть начеку.       — Доброе утро, госпожа Харита, — произнесла Кора, вытягиваясь по струнке. Ее голос был спокоен, но в глазах читалось то же благоговение и страх, что и у всех, кто работал с Крафти.       — Доброе, — коротко ответила Крафти, проходя к своему столу из цельного оникса.       Рабочее место уже было подготовлено с безупречной точностью. Слева — стопка самых важных отчетов от управляющих цехами: запросы на сырье, цифры по выработке, рабочие графики. Справа — несколько писем от иногородних заказчиков и коллег, с которыми она сотрудничала. В центре — предварительный эскиз нового номера ее журнала «Акме», задающего моду во всем Идеоне.       Крафти села и погрузилась в работу. Ее острый, как скальпель, ум анализировал цифры. Она не читала, а сканировала, мгновенно выхватывая ошибки и неточности. Пометки она делала быстрыми, точными движениями пера. Отчет из красильного цеха сообщал о задержке поставок пурпура. Она тут же набросала Коре распоряжение: «Найти альтернативного поставщика в Кендро. Предложить цену на десять процентов ниже рыночной. Если откажутся — лишить их государственного заказа на следующий квартал».       Ровно в одиннадцать Кора бесшумно вошла с подносом. Поздний завтрак, как и всегда. Ничего лишнего: чашка травяного отвара, два рисовых хлебца и несколько ломтиков свежего сыра с зеленью. Питательно и не отвлекает от работы. Кора забрала подписанные бумаги и так же бесшумно удалилась.       Покончив с завтраком, Крафти собрала папку с эскизами новой коллекции и направилась в конференц-зал. Там ее уже ждали: главы швейных цехов, маркетологи и несколько младших дизайнеров. Все они стояли, не смея сесть, пока та не разрешила. Крафти заняла место во главе стола и открыла папку.       — Новая линия для граждан «Имера Праксис», — начала она без предисловий, и в зале воцарилась мертвая тишина. — Показывайте раскладку по тканям.       Один из дизайнеров начал доклад, показывая на эскиз.       — Мы подобрали лен из северных провинций. Он дешевле, но достаточно прочен. А в качестве декора предложили использовать вышивку…       — Нет, — резко перебила его Крафти. Ее голос был абсолютно спокоен, но в нем звенела сталь. — Вышивка удорожает производство на пятнадцать процентов и увеличивает время изготовления. Это линейка для простых людей, а не для сенаторов. Уберите вышивку. Замените ее тиснением по коже на поясе. Дешево, быстро, элегантно.       — Н-но, госпожа… — попытался возразить дизайнер.       — Я не спрашивала ваше мнение, — обрубила Крафти, даже не подняв на него глаз. — Я озвучила решение. Следующий вопрос.       Никто не осмелился спорить. В словах Крафти не было высокомерия. Она просто просчитала все варианты и назвала единственно верный. Это была математика, а математика не терпит возражений.       После совещания она вернулась в свой кабинет. Там уже суетились модели и портные. На манекенах висели умопомрачительные наряды из новой коллекции для Эпидейксиса — шелк, золотая парча, драгоценные камни. Крафти обходила их, как генерал обходит строй, и отдавала приказы. При каждом шаге подол ее платья чуть приподнимался, открывая серебристый узор на левой голени. Никто не осмеливался спросить, что это. Одни считали татуировкой, другие — причудой гениального модельера, третьи — знаком избранности. И только единицы во всем Идеоне знали, что эти изящные линии — след от кристалла Коррозии, проросшего сквозь плоть пятьдесят лет назад.       — Этот шлейф укоротить на три сантиметра. На этом платье заменить золотую нить на платиновую. Этот головной убор дисгармонирует с линией плеч — убрать.       Один из новых ассистентов, желая выслужиться, возразил, указывая на головной убор из золотых нитей:       — Но это же классический имеровский силуэт, госпожа Харита. В этом сезоне он снова в моде. Мне казалось, он вполне уместен.       Крафти замерла. Весь кабинет затаил дыхание. Она медленно повернулась к молодому человеку и посмотрела на него своим пустым, пронзительным взглядом. В нем не было ни гнева, ни раздражения — только холод, в котором, казалось, застывало само время.       — Интересное замечание, — произнесла она тихим, лишенным всяких эмоций голосом. Она подошла к манекену и взяла в руки спорный головной убор. — Давайте проверим вашу гипотезу.       Она положила его на стол и начала говорить. Это была настоящая лекция.       — Термин «имеровский силуэт», который вы используете, подразумевает архитектурную основу кроя: вертикальные линии, свободное ниспадание ткани, геометрическая гармония. Пока что ваше утверждение верно. Это классический крой. Теперь перейдем к аксессуару. Этот головной убор состоит из семидесяти трех золотых нитей, свитых в спираль. Золото, из которого они сделаны, имеет коэффициент отражения света при нашем вечном восходе на восемнадцать процентов выше, чем матовая платина.       Она поднесла убор к свету, и он засиял так ярко, что все на мгновение зажмурились.       — Свет, концентрируясь на этих нитях, создает ореол вокруг головы, — продолжила она. — Ореол диаметром примерно сорок сантиметров. Яркость этого ореола перетягивает на себя внимание, делая практически невидимой главную деталь платья — ручную вышивку платиновой нитью на корсаже, которая и является смысловым центром всего ансамбля. Это первая причина, по которой убор неуместен. Вывод первый: аксессуар дисгармонирует с композицией, уничтожая задуманный фокус внимания.       Она положила убор обратно.       — Теперь о моде, — продолжала она. — Вы утверждаете, что он «снова в моде». Мода — это не субъективное понятие. Это контролируемый процесс. Мода — это уравнение, в котором переменными являются доступность материалов, сезонность, социальный запрос и авторитет источника. Источник моды в Имере, как и во всем Идеоне — это дом «Акме». Я определяю, что будет модным в следующем сезоне. Я. Не рынок, не история и не ностальгия по классике. Следовательно, утверждение «это в моде» является ошибочным, так как не было мной санкционировано. Вывод второй: ваша ссылка на моду не имеет под собой фактического обоснования.       Она замолчала, тишина стала звенящей.       — Суммируя: первая причина указывает на композиционную ошибку, вторая — на логическую. Следовательно, ваше мнение опровергнуто. Этот головной убор здесь неуместен.       Она даже не повысила голоса. Она просто доказала свою правоту, как доказывают теорему. И от этого молодому ассистенту, щеки которого залила краска стыда, стало в сто раз хуже, чем если бы на него накричали. Он пробормотал извинения и, мечтая провалиться сквозь землю, попятился назад.       Крафти уже забыла о нем.       После того как все правки были внесены и ассистенты разбежались выполнять поручения, Кора, как всегда, принесла обед. На этот раз — легкий рыбный суп и салат из свежих овощей. Рядом с подносом она положила свежий номер «Голоса Имеры», главной городской газеты.       Крафти ела, пробегая глазами по заголовкам. Ее губы чуть тронула тень презрения.       — «Желтая сплетня» … — прокомментировала она про себя, но продолжала читать.       Новости были занятными. На первой полосе красовался заголовок: «АРХОНТ ДОГДЕЙ СТАВИТ НА МЕСТО ТРУСЛИВЫХ МИНИСТРОВ». В статье описывалось, как на очередном собрании совета один из влиятельных чиновников, ссылаясь на угрозу Коррозии, потребовал, чтобы все Герои Легенды, включая Пигги, прошли обязательную боевую подготовку. Догдей, как сообщалось, поднялся со своего места и произнес речь, от которой у министров кровь застыла в жилах.       «Если каждый из нас возьмет в руки меч, кто будет править? Кто будет выращивать хлеб и писать законы? Вы хотите превратить весь Идеон в окровавленное поле боя?» — цитировала его газета. — «Мы, герои, уже делаем все возможное. У каждого из нас своя роль. И то, что кто-то не стоит на передовой с мечом в руках, не делает его бесполезным. Это делает его тем, кто создает тот самый мир, который мы защищаем».       Крафти хмыкнула. Догдей умел обращаться со словами не хуже, чем с мечом.       Ниже шла большая статья с ее собственным интервью. Заголовок гласил: «ГОСПОЖА ХАРИТА ГОТОВИТ РЕВОЛЮЦИЮ В МОДЕ ДЛЯ ПРОСТЫХ ГРАЖДАН». Далее приводились ее слова о новой линии одежды и комментарии горожан: от восторженных до скептических. «Это даст людям почувствовать себя частью великой Имеры», — писал один. «Очередная трата денег», — ворчал другой. Крафти отложила газету. Общественное мнение ее не интересовало. Она знала, что ее план сработает.       После обеда она покинула Акме и в сопровождении Коры отправилась в один из лучших ресторанов Имеры — «У Золотого Моста». Он располагался на верхнем ярусе одной из скал, и со смотровой террасы открывался захватывающий вид на ажурные мосты, перекинутые через пропасть.       Город жил своей обычной жизнью. По улицам маршировали отряды гвардейцев в начищенных доспехах, их шаг был тяжелым и ритмичным. Проезжали повозки, запряженные породистыми скакунами, в которых восседали богатые чиновники. Из открытых дверей таверн и пекарен доносились пьянящие запахи жареного мяса, пряностей и свежей выпечки. Город воинов и богачей, город силы и роскоши, залитый золотым сиянием вечного утра. Крафти чувствовала его ритм, как биение огромного сердца.       Она вошла в ресторан, ее тут же проводили к лучшему столику. Но едва она переступила порог, как внутри нее что-то произошло. Это было не чувство, а, скорее, сбой системы. Глухой, неприятный резонанс, похожий на удар молотком по больному зубу. Коррозия. Где-то здесь, совсем близко.       Она не подала виду. Ее лицо осталось бесстрастной маской. Она медленно шла к своему столику, сканируя пространство. Источник… он приближался. Им оказался ее коллега, почтенный торговец тканями, которого она знала много лет, тот приветливо улыбался, но Крафти чувствовала исходящий от него тошнотворный запах разложения, чего не могли чувствовать другие.       Она села. За чашкой кофе они обсудили предстоящий Эпидейксис, новые контракты и цены на шелк. Крафти говорила ровно, спокойно, ее ассистентка делала пометки в блокноте. Когда встреча закончилась, она попрощалась и, не оборачиваясь, покинула ресторан.       Вернувшись в Акме, она тут же села за стол и своим идеальным, каллиграфическим почерком написала короткое донесение.       «Архонту Догдею. Срочно. Объект «Ткач» идентифицирован как носитель Коррозии. Уровень угрозы неизвестен. Подробности при личной встрече. Жду дальнейших указаний».       Она вызвала Кору.       — Это письмо должно быть доставлено архонту немедленно. В руки. Жди ответа.       Кора, побледнев от серьезности тона, схватила послание и выбежала. Крафти погрузилась в работу, ожидая ответа. Ровно через час, когда она вносила правки в эскизы, в кабинет влетела запыхавшаяся Кора с ответным письмом.       Крафти сломала печать. Почерк Догдея был резким и отрывистым.       «Понял. Не вступай в контакт. Не выдавай себя. Продолжай наблюдение. Это наша единственная зацепка. Узнай, с кем он связан. Действуй через своих людей. Об исполнении докладывать лично».       Крафти прочитала письмо, а в ее холодных глазах на мгновение мелькнуло то, что можно было бы принять за удовлетворение. Охота началась.       Она аккуратно сложила письмо и бросила его в чашу, где оно мгновенно вспыхнуло бездымным пламенем. Затем она вернулась к эскизам. Враг был рядом, и она должна была быть готова. Холодная, точная, смертоносная, как и всегда.