За горизонтом: Иная реальность

      

Глава 4. Рассвет вечного дня

      

«VENI, VIDI, VICI»

      За 1NUI4Ir7E35D дней до …       Последнее, что помнил Догдей, — это боль.       Она была везде: в сломанных ребрах, в вывернутых суставах, в голове, где, казалось, кто-то методично сверлил череп изнутри. Он лежал на холодном полу, и где-то над ним, в расплывающемся мраке, маячил фиолетовый силуэт. Кэтнап. Кот с пустыми глазами и улыбкой, в которой не было ничего, кроме тьмы.       А потом была вспышка. После — темнота, но совсем скоро она начала отступать. Она уходила неохотно, цепляясь за края еле живого сознания липкими, тяжелыми щупальцами. Догдей чувствовал, как они скользят по лицу, по шее, по рукам, и не мог пошевелиться — тело было чужим, ватным, оно не слушалось.       Где-то далеко, словно из-под воды, доносились голоса. Они звучали приглушенно, обрывисто, и он поначалу не мог разобрать слов, только интонации. Тревога… Усталость… Надежда…       — …дышит… — пробилось сквозь шум в ушах. — …пульс слабый… ровный…       — …похож что он… да? Солнце… На груди…       — …тише… Не надо… его трогать, пусть сам…       Солнце на груди. Догдей попытался осмыслить эти слова, но они ускользали, таяли, как дым. Он снова провалился в темноту.       Но очнулся от запаха.       Он был резким, горьким, щипал ноздри — что-то травяное, настоянное на спирту, смешанное с дымом и чем-то соленным. Догдей открыл глаза и тут же зажмурился — даже тусклый свет масляной лампы казался невыносимо ярким. Он полежал несколько секунд, привыкая, потом снова приоткрыл веки.       Над ним был потолок. Деревянные балки, грубо оструганные, с темными пятнами в углах — то ли от сырости, то ли от копоти. Где-то слева потрескивали дрова в печи. Справа, за тонкой перегородкой, кто-то тяжело, надрывно кашлял.       Лазарет. Он понял это, даже не видя комнаты целиком. Запах, звуки, ощущение жесткой койки под спиной — все складывалось в картину, знакомую до боли. Но он хотя бы помнил, всегда знал, как туда попал. А сейчас — провал, пустота.       — Догдей?       Голос был дрожащим. Слишком эмоциональным для лазарета, слишком личным. Догдей кое-как повернул голову — движение далось с трудом, шея затекла, — он увидел ее.       Она стояла в дверях, прижимая к груди чистую тряпочку и смотря на него так, будто увидела призрака. Розовая. Нет, не одежда — кожа. Свинка в застиранном переднике, с растрепанными волосами, собранными в небрежный пучок, и с глазами, которые уже успели наполниться слезами.       — Догдей, — повторила она, голос сорвался. — Это правда ты?       Он не успел ответить. Она бросилась к нему, обхватила за плечи, прижалась щекой к его груди — и разрыдалась. Громко, взахлеб, не стесняясь, не сдерживаясь.       — Ты живой… ты здесь… я думала… мы думали, что ты… — Она всхлипывала, вцепившись в его рубашку так, будто боялась, что он исчезнет. — Пятьдесят лет, Догдей. Пятьдесят лет мы не знали, вернешься ли ты. Бобби говорила, что нужно верить… но я… я боялась…       Догдей лежал неподвижно, не зная, что делать. Руки не слушались, тело было слабым, но он чувствовал ее тепло, ее слезы на своей груди, ее дрожь. И где-то глубоко, там, где память еще не вернулась, что-то отозвалось — тепло, тоска.       — Пигги, — сказал он. Имя пришло само собой, без усилий, будто пес всегда его знал. — Пигги, я… я не понимаю.       Она отстранилась, вытерла лицо рукавом, шмыгнула носом.       — Не понимаешь? Чего?       — Ничего. — Он посмотрел на нее в упор, сел. — Как… где я. Что вообще было? Имя свое помню, и тебя… и других вроде. Но не целиком. Как… как картинки, которых не хватает.       Пигги всхлипнула снова, но уже тише. Она взяла его за руку — крепко, по-родственному, — и сказала:       — Ничего, вспомнишь. Или не вспомнишь — мы расскажем. У нас у всех было нечто подобное в первый день. Главное, что ты вернулся, что ты жив.       Она помолчала, потом вдруг рассмеялась — сквозь слезы, срывающимся голосом.       — А я ведь торт пекла. Вчера. Думала… — Она махнула рукой. — Дура. Надо было сегодня печь, для тебя.       Догдей смотрел на нее и не понимал, почему эта розовая свинка, которую он почти не помнил, вызывает в нем такое острое, щемящее чувство. Будто он вернулся домой, о существовании которого забыл.       — Пигги, — сказал он. — Кто я? Что это за место?       Она вытерла последние слезы, глубоко вздохнула и села на табурет у его койки, не отпуская его руки.       — Это долгая история, — сказала она. — Но я тебе расскажу, тебе нужно знать.       Она начала рассказывать. Про Идеон — мир после смерти. Про Кендро — город, который они строят вот уже как пятьдесят лет. Про Бобби, Буббу, Кикена, Хоппи, Крафти, про всех, кто ждал его возвращения. Про легенду о восьми героях — Эросе, Кроносе, Харите, Кое, Зефире, Уране, Гемере и… Нюке.       — Ты — Гемер, — сказала Пигги, кивнув на его грудь. — День. «Тот, кто гонит ночь.»       Догдей опустил взгляд. На шее, на тонкой кожанной нити, висел маленький медальон. Солнце. Простое, без лишних деталей, отлитое из чистого светлого золота — гладкое, теплое, невесомое. Оно совсем не походило на тот тяжелый значок, который он носил в прошлой жизни. Этот же был… его частью. Свободной. Легкой. Он провел пальцем по гладкой поверхности — металл был теплым, живым.       — Я не чувствую себя героем, — сказал он.       — Поначалу никто не чувствует. Ну… кроме Хоппи, та сразу загорелась идеей, — Пигги чуть посмеялась, уводя взгляд в сторону. — Так что пока нет. Но ты можешь им стать. Если, конечно, захочешь.       Он хотел ответить, но не успел. Воспоминания хлынули внезапно — без предупреждения, без затишья. Не картинками — обрывками. Звуками. Ощущениями.       Холод. Каменный пол под щекой. Запах крови — собственной, чужой. И скрежет. Металлический, противный, от которого сводило зубы. Крик. Чей-то крик — не его, нет, он давно не кричал, у него не осталось голоса. Просто хрип. И снова скрежет.       Тьма. Слепящая, давящая. А в ней — два огонька. Глаза.       Догдей не понимал, что это. Обрывки. Осколки. Ни начала, ни конца. Просто — боль, которая была везде. И голос — ровный, спокойный, будто читал лекцию:       — Ты — еретик.       — НЕТ!       Догдей дернулся на койке так резко, что та заскрипела, готовая перевернуться. Он не почувствовал этого — только то, что в груди разрывается что-то, что воздуха нет, что стены давят, что сейчас… сейчас… сейчас…       Он не кричал. Звук застрял в горле — хриплый, рваный, похожий на вой раненого зверя. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в простыни — ткань затрещала.       Пигги отшатнулась, она не ожидала такой реакции.       — Догдей? Догдей, что с тобой?       Он не слышал. Он сжимал собственные плечи, раскачивался вперед-назад — ритмично, будто пытался убаюкать себя. Глаза его были широко раскрыты, но ничего не видели — только те места. Только те глаза.       — Не надо… — прошептал он. — Не надо, не надо, не надо…       Слова были бессвязными, почти детскими. Это не мольба — спазм. Тело помнило то, что разум не мог переварить.       Пигги протянула руку, чтобы коснуться его плеча — и тут же отдернула, когда он дернулся, будто от удара током.       — Догдей, это я, Пигги! Слышишь? Эй!       Он не слышал. Он вообще ничего не слышал. Перед глазами стоял фиолетовый силуэт. Скрежет металла. Улыбка убийцы.       — У меня… ног, — выдохнул он, глядя на свои колени, но не видя их. — У… нет ног, Пи… Я не… нету…       Он запнулся. Всхлипнул — резко, по-детски. И снова затрясся.       В этот момент дверь лазарета распахнулась. Пигги не заметила, как он вошел. Бубба возник из полумрака бесшумно, будто материализовался. В его руке блеснула игла. Он не спросил разрешения, ничего не объяснил, просто шагнул к койке, резким, отработанным движением схватил Догдея за плечо и воткнул иглу — прямо в мышцу, сквозь тонкую ткань белой рубашки.       Догдей вскрикнул — коротко, удивленно — и потом обмяк. Сразу, будто кто-то перерезал нити, которые держали его тело в напряжении. Он завалился на бок, голова упала на подушку. Глаза закрылись не сразу — сначала закатились, показав белки, потом веки дрогнули и опустились. Дыхание выровнялось. Стало глубоким, ровным.       Пигги смотрела на Буббу, прижав ладонь у рта.       — Ты… ты что сделал?       Бубба уже убирал шприц в небольшой кожаный саквояж, который держал в другой руке.       — Это снотворное, — ответил он ровно. — Минимальная доза. Проспит до утра.       — Но зачем?! Он и так…       — Он был в истерике. — Бубба резко перебил, затем поднял на нее глаза. Спокойные, серые, без тени сомнения. — Ты видела. Он не слышал тебя. Если бы это продолжалось, он мог навредить себе, или тебе.       Он посмотрел на спящего Догдея. Тот лежал неподвижно — только ресницы чуть подрагивали, будто во сне он продолжал с кем-то сражаться.       — Он был там слишком долго, — добавил Бубба тише. — В отличие от всех нас, его реакция после пробуждения непредсказуема. Очевидно, что с ним что-то произошло. Что-то страшное, ведь он оставался там с ним наедине. Мы не знаем, что он видел, что он помнит, что вообще пережил, но сейчас ему так будет легче, поэтому я и сделал это.       Пигги молчала. Она смотрела на Догдея — на его лицо, которое во сне наконец расслабилось, перестав быть маской боли.       — Ладно, ты был прав, — сказала она наконец. — Прости. Я… просто растерялась.       Бубба кивнул, убирая саквояж под мышку.       — Когда проснется — будь рядом. И сразу позови меня, а не точи лясы о том и сем, когда его даже не осмотрели должным образом. Я в соседней палате обосновался, буду приглядывать за ним какое-то время.       Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Пигги осталась сидеть у койки, глядя на спящего друга.       Его рубашка — простая, белая, из тонкого льна — сбилась, обнажив ключицу. Широкие серые брюки из мягкой ткани лежали свободно, не сковывая движений. Вся одежда была легкой, почти невесомой — будто специально подобрана для того, кто только начал дышать заново.       На груди, на кожаном шнурке, поблескивал маленький золотой медальон. Солнце. Гладкое, теплое, без единой царапины. Пигги осторожно взяла его в пальцы, повертела. Простая работа — но дорогая. Чистое золото, без примесей.       — Ты вернулся, — прошептала она. — А это главное.       В лазарете стало тихо. Только потрескивали дрова в печи, да где-то за стеной тихо переговаривались санитары. Догдей спал.

***

      Дни в лазарете тянулись медленно, но Догдей не жаловался. Они были заполнены простой, понятной работой — такой, где не нужно думать, вспоминать, бояться. Руки делают, голова молчит. Он менял повязки, разливал отвары по кружкам, выносил грязные тряпки, мыл полы. Иногда помогал переносить тяжести — мешки с травами, ящики с бинтами, корзины с одеждой.       Пигги, которая заправляла здесь всем, сначала пыталась его оградить:       — Ты еще не окреп, — говорила она, отбирая у него очередной мешок. — Тебе нужно отдыхать, а не спину гнуть.       — Наотдыхался уже, — отвечал Догдей. — Хватит.       Она смотрела на него, вздыхала и уступала, потому что понимала: без дела он начнет думать, а думать ему сейчас было вредно. Мысли возвращали туда, откуда он только что выбрался. К тем глазам. Поэтому он работал.       Лазарет располагался в центральной части Кендро, в здании из грубого серого камня, которое когда-то было складом. Внутри пахло травами, известкой и деревом — недавно пристроили новое крыло, и запах еще не выветрился. За тонкими деревянными перегородками стояли койки с ранеными — теми, кого успели вытащить с передовой. Кто-то стонал во сне, кто-то тихо переговаривался с санитарами, кто-то просто лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.       За окнами, сквозь мутное стекло, доносился шум строящегося города. Стук молотков, визг пил, крики рабочих. Кендро рос — быстро, жадно, будто торопился наверстать упущенное за годы скитаний. Улицы расширяли, дома достраивали, новые кварталы поднимались из земли на глазах. Говорили, что до полного завершения оставалось еще процентов тридцать, но на глаз казалось, что работа никогда не кончится.       Догдей не выходил за пределы лазарета. Ему хватало и этих стен. Он знал, что город большой. Знал, что там, за дверями, живут люди — сотни, тысячи, — которые строят, торгуют, спорят, мечтают, что среди них есть те, кто когда-то был ему близок и есть те, которые считают его «героем».       Но он пока не был готов их видеть. Пигги не торопила. Бубба, который все еще заходил раз в несколько дней проведать его состояние, вообще был немногословен. Кикен, когда прибегал с грузом медикаментов, болтал без умолку, но не о прошлом: о настоящем. О том, кто что построил, кто куда сходил, кто кого случайно толкнул на рынке. Догдей слушал вполуха, кивал, запоминал имена. Спрашивать сам он не решался.       Слишком много всего навалилось в первый же день. Воспоминания, которые хлынули, будто прорвало плотину. Паника. Укол Буббы. Сон без сновидений. Потом — тишина. Он боялся, что если начнет задавать вопросы, то сорвется снова. Что вернется туда. Что не сможет остановиться.       Поэтому он работал. И молчал.

***

      За -u9GIwIfb дней до …       В один из дней, когда Догдей разбирал ящики с бинтами, дверь лазарета распахнулась с таким грохотом, что с полки упала глиняная кружка.       — Догдей! Привет!       Кикен влетел внутрь — взъерошенный, запыхавшийся, с огромным тюком на плече. Одежда на нем была простая: льняная туника сероватого оттенка, подвязанная веревкой, штаны до колен, сандалии на босу ногу. Крафти, которая шила одежду для всех, не баловала излишествами.       — Тебе чего-то там привез! — Он с грохотом опустил тюк на стол, отряхнул руки. — Бубба передал. Сказал очень нужно, сам не может, а я как раз был рядом, ну я и… ну, в общем, держи.       Догдей подошел, развязал узел. Внутри лежали аккуратно упакованные склянки с мутной жидкостью, свертки с травами и несколько чистых бинтов. Он кивнул, принимая груз.       — Спасибо.       — Да не за что! — Кикен махнул рукой и тут же запрыгнул на соседнюю койку, свесив ноги. — Слушай, а ты же знаешь про собрание?       Догдей поднял бровь.       — Какое собрание?       — Ну общее. В башне которое. Бобби собирает всех. — Кикен болтал ногами, глядя в потолок. — Обычно раз в месяц, но в этот раз внеплановое. Говорят, что-то серьезное. Хоппи аж сама приехала с передовой, прикинь? Она обычно на такие вещи забивает, но тут…       Он говорил, а сам искоса поглядывал на Догдея. Слишком внимательно для болтовни ни о чем.       Догдей насторожился.       — И? К чему ты это все? Я же даже на них не хожу.       — Знаю, — Кикен кивнул, и его клюв расплылся в улыбке. — Но в этот раз… может, сходишь?       — С чего вдруг?       — Ну, не знаю. — Кикен пожал плечами, но улыбка не сходила с его лица. Он смотрел на Догдея в упор, будто ждал чего-то. — В общем, просто подумал, что тебе может быть интересно.       Догдей замер. Внутри что-то щелкнуло. Он посмотрел на Кикена — на его прищуренные глаза, на эту странную, застывшую улыбку. И понял.       — Меня зовут, — сказал он. Это был не вопрос — утверждение.       Кикен моргнул. Улыбка стала чуть шире.       — Не знаю, о чем ты, — сказал он. — Я просто спросил.       — Кикен.       — Ладно-ладно! — Тот спрыгнул с койки, поднял руки в примирительном жесте. — Я ничего не говорил! Я просто волонтер, я ничего не знаю.       Он уже пятился к выходу, Догдей не успел его остановить — только крикнул вдогонку:       — Зачем?!       Кикен замер в дверях, обернулся.       — Не знаю, — сказал он, его голос вдруг стал серьезным. — Честно. Бобби просто сказала, что она хочет тебя видеть. А зачем — не объяснила. — Он помолчал. — Но она никогда не зовет просто так.       И выскочил, прежде чем Догдей успел задать следующий вопрос.

***

      Пигги пришла только под вечер. Она устало опустилась на табурет, вытерла лицо краем передника и посмотрела на Догдея.       — Слышала, Кикен сегодня забегал, — сказала она.       — Ты знала, что он скажет?       — Нет, но догадываюсь. — Она вздохнула. — Этот болтун языком мелет быстрее, чем думает. Вечно выбалтывает то, что не надо.       — Он сказал, что Бобби хочет меня видеть.       Пигги помолчала.       — Да, — сказала она наконец. — Я хотела сказать тебе об этом, ибо Бобби сама меня об этом просила, но он меня опередил.       — Зачем?       — Слушай, Бобби хочет, чтобы ты пришел на собрание не для того, чтобы что-то делать. Просто посидеть, послушать, немного влиться. — Она посмотрела на него внимательно. — Ты уже почти три месяца здесь, а видел только нас троих. Буббу, меня, да Кикена иногда. Это неправильно.       — Я не готов, — сказал Догдей.       — Ты никогда не будешь готов, если будешь сидеть в четырех стенах, — мягко ответила Пигги. — Она не требует от тебя подвигов. Просто… будь рядом. Посмотри, как мы работаем. Услышь, что происходит в мире. А дальше — как пойдет.       Догдей молчал. Он думал о том, что за эти три месяца ни разу не видел Бобби. Только слышал о ней — от Пигги, от Кикена, от редких слов Буббы. Ее называли Архонтессой, говорили, что она построила Кендро почти с нуля, что люди верят ей безоговорочно, что она сердце этого города.       Он не знал, чего ожидать.       — Ладно, — сказал он. — Я приду.       Пигги улыбнулась — тепло, с облегчением.       — Вот и хорошо, я ей передам. Через три дня, в Башне Закона.

***

      Зал совета находился на седьмом этаже Башни Закона.       Догдей поднимался по широкой каменной лестнице медленно, стараясь не запыхаться. Тело еще не до конца окрепло, и каждый подъем давался с трудом. Стены здесь были из полированного серого мрамора с бронзовыми вставками — строгие, величественные. По бокам висели факелы, отбрасывающие теплый свет.       Он не знал, что надеть: Пигги сказала, что строгой формы нет, можно в обычном. Он пришел в том, в чем ходил по лазарету: белая льняная рубашка, свободные серые брюки, сандалии. Единственное, что выделялось — золотой медальон на груди. Солнце. Он не снимал его с того самого дня, как очнулся.       Дверь в зал была приоткрыта. Изнутри доносились голоса — несколько, перебивающих друг друга.       Догдей толкнул створку и вошел.       Помещение было просторным, с высоким сводчатым потолком, расписанным фресками. В центре стоял длинный стол из темного дерева, за которым сидели все.       Он узнавал их по описаниям Пигги.       Бобби — во главе стола. Красная медведица в строгом бордовом платье-тунике с высоким воротником. Она держалась прямо, спокойно, и в ней чувствовалась та самая властность, о которой говорили.       Дальше — Хоппи. Зеленый кролик в потертой бронзовой броне, с небрежно замотанными ушами. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и вертела в руках какой-то наконечник стрелы. При появлении Догдея она подняла глаза, окинула его быстрым взглядом и снова вернулась к своему занятию.       Крафти. Светлое платье, отстраненный взгляд. Перед ней лежал чистый лист пергамента. Просто смотрела на него, иногда проводя пальцем по пустой поверхности, будто проверяла текстуру.       Пигги, которую он уже знал, сидела ближе к концу стола и улыбнулась ему, когда он вошел.       Кикен — на своем обычном месте, подпрыгивал на стуле и что-то шептал соседке.       Буббы не было.       Когда Догдей вошел, разговор на секунду стих. Все повернулись к нему — кто с любопытством, кто с настороженностью, кто с равнодушием.       Бобби поднялась:       — Догдей, — сказала она. Голос был ровным, спокойным. — Рада, что ты пришел. Садись, где удобно.       Он кивнул и сел на свободное место в конце стола — подальше от всех, ближе к выходу. Бобби опустилась обратно.       — Продолжим.       Собрание шло своим чередом. Каждый докладывал о своей работе — коротко, по делу, без лишних эмоций, что казалось Догдею крайне неестественным для прежней компании.       Пигги говорила о запасах продовольствия: урожай в этом году хороший, но нужно больше складов, потому что старые уже не справляются.       Хоппи — о положении на передовой. Коррозия активизировалась на северо-востоке, новые твари появляются чаще, солдаты не успевают отдыхать. Нужно подкрепление.       Кикен — о волонтерах. Людей много, но не хватает координации. Он предложил разбить их на отряды и закрепить за опытными специалистами.       Крафти молчала. Она вообще не проронила ни слова за все время, только иногда водила пальцем по пустому листу перед собой, будто что-то проверяла. Догдей заметил, что она ни разу не посмотрела на остальных.       Бобби слушала всех, кивала, задавала уточняющие вопросы. Когда нужно было — перебивала, возвращая разговор в нужное русло.       А потом она подняла главный вопрос:       — Мы планируем военную кампанию, — сказала она. — На северо-востоке, оттуда, откуда приходят проявления Коррозии, за холмами, есть земли, которые мы давно хотели освободить. Они плодородны, там есть вода, и, если мы сможем их отбить, то это даст нам пространство для роста.       Она развернула карту.       — Твари Коррозии обосновались там давно. Их много, они сильны, но они не бессмертны. Хоппи считает, что мы можем провести операцию в ближайшие месяцы. Вопрос — готовы ли мы к потерям? Сразу уточню: Бубба считает, что да, но спешить с этим не стоит.       Началось обсуждение. Догдей слушал, стараясь не вмешиваться. Он не знал этих земель, не знал этих тварей, не знал тактики. Он просто сидел и впитывал информацию. Говорили о маршрутах, о припасах, о подкреплении. Кто-то спорил, кто-то соглашался, кто-то предлагал альтернативы.       Еще через час собрание закончилось.       Люди начали расходиться — кто-то быстро, кто-то задерживаясь у карты, чтобы обсудить детали. Пигги кивнула Догдею на прощание и вышла вместе с Кикеном. Хоппи, не глядя ни на кого, направилась к выходу, разминая шею.       В зале остались только Бобби и Догдей. Он подошел к столу, за которым она сидела, и остановился в нерешительности.       — Не стой, — сказала Бобби, не поднимая голову. — Садись.       Он сел на стул — теперь он оказался напротив нее.       — Ты хотела меня видеть, — начал он.       — Да, — она подняла глаза. — И я хотела поговорить с тобой. Давно.       Догдей нервничал. Он не ожидал, что она будет выглядеть так… обычно. В его голове Архонтесса Кендро была кем-то грозным, недосягаемым. А перед ним сидела красная медведица в строгом платье, с усталыми глазами и мягкой улыбкой.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила она.       — Нормально, — ответил он. — Пигги хорошо заботится.       — Это да, — Бобби кивнула. — Она у нас лучшая. — Она помолчала. — Я знаю, что тебе тяжело. Знаю, что воспоминания вернулись не все, а те, что вернулись, — не из приятных. Я не буду тебя торопить.       — Зачем тогда позвала?       — Чтобы ты знал, что мы здесь, что ты не один. — Она посмотрела ему в глаза. — И чтобы ты начал наконец хоть чем-то интересоваться.       Догдей замер.       — И чем же я должен?       — Этим миром, Коррозией. Тем, что здесь происходит. — Она откинулась на спинку стула. — Ты уже почти три месяца в Кендро, но до сих пор не спросил ни о чем, кроме работы. Пигги говорит, ты помогаешь, но не говоришь. Это неправильно.       Догдей молчал.       — Спрашивай, — сказала Бобби. — Я отвечу.       Он подумал. Вопросов было много — но все они путались, налезали друг на друга, и он не знал, с какого начать.       — Легенда, — сказал он наконец. — Я слышал о ней. Восемь героев, титаны, все такое. Вы в это верите?       Бобби усмехнулась — невесело, скорее устало.       — Сначала — нет, — сказала она. — Когда мы только оказались здесь, мы думали, что это сказки. Красивые слова для тех, кому нужно на что-то надеяться. Бубба вообще назвал это «мифологическим мусором, не имеющий научной ценности».       — А потом?       — А потом случилась Нита.       Она замолчала. Догдей видел, как напряглись ее пальцы на столе.       — Это было давно, — продолжила Бобби. — Пятьдесят лет назад. Мы построили город. Не Кендро — другой. Он назывался Нита. Красивый, большой, с садами, библиотеками, театрами. Мы думали, что наконец-то нашли покой.       — Что случилось?       — Коррозия, — Бобби произнесла это слово тихо, но оно повисло в воздухе тяжелым грузом. — Она пришла ночью. Кристаллы росли из стен, из земли, из людей. За несколько часов город погиб. Из десяти тысяч выжило меньше сотни.       Она посмотрела на Догдея.       — Я была там. Бубба был там. Крафти — она до сих пор не оправилась до конца, ты, наверное, заметил. Других еще не было тогда. Мы потеряли всех. Друзей, соседей, детей. Все, что построили.       — И после этого вы поверили в легенду?       — После этого мы поняли, что не все можем объяснить, — ответила Бобби. — У меня появилась сила. Я могу влиять на людей. Не словами — чем-то другим. Я говорю — и они слушают, потому что я буквально заставляю. Также улучшились физические показатели и… в общем, я во всех смыслах сильнее стала.       Догдей нахмурился.       — Как это работает?       — Не знаю. — Бобби покачала головой. — Бубба предполагает, что это связано с легендой. Что мы — не просто люди, которые умерли и воскресли. Что мы — часть чего-то большего. Инструменты. Или оружие.       — Оружие против чего?       — Против Коррозии. Против того, что за ней стоит. — Она вздохнула. — Легенда говорит, что когда все восемь соберутся, они смогут победить тьму. «Не мечом, не кровью — единством.» Я не знаю, правда ли это. Но после Ниты я поняла: мы не можем позволить себе не верить, иначе это бы приравнивалось к игнорированию реальной угрозы.       Догдей молчал. В голове шумело.       — И ты хочешь, чтобы я тоже поверил? — спросил он.       — Я хочу, чтобы ты был готов, — ответила Бобби. — Когда придет время, потому что оно точно придет. Коррозия не исчезнет сама собой. Твари, которые плодятся на северо-востоке, — это только начало. Если мы не остановим их сейчас, они доберутся до нас.       — И что я могу сделать?       — Пока — учиться, как и остальные. — Бобби посмотрела на него в упор. — Ты — Гемер. День. Не потому, что я так решила или легенда так говорит. А потому, что это твоя суть. Ты должен понять, что это значит. Научиться пользоваться своей силой.       — У меня нет никакой силы.       — Пока нет, — согласилась Бобби. — Но она есть. Просто спит. Как спала у меня до Ниты. Как спала у Хоппи, пока она не вышла на передовую. Но она проснется, когда понадобится. А до тех пор… ты должен быть готов.       Она помолчала, давая ему время переварить услышанное.       — Ты уже три месяца здесь, Догдей. Ты помогал в лазарете, это хорошо. Но этого мало. Город строится, люди работают, солдаты сражаются. Мы все вносим свой вклад. И ты должен вносить.       — Что я умею? — спросил он. — Я ничего не умею.       — Ты? Многое, — ответила Бобби. — Еще в прошлой жизни, вспомни, ты был лидером, Догдей. Ты вел за собой других. Не потому, что тебя заставляли — потому что мы сами шли за тобой. Это не уходит, и это часть тебя.       — Часть, которую Кэтнап убил, — глухо сказал Догдей.       — Нет. — Бобби качнула головой. — Часть, которую Кэтнап не смог убить. Ты здесь, ты жив, значит, эта часть осталась.       Догдей сжал кулаки.       — Я не готов, — сказал он.       — Никто не готов, — ответила Бобби. — Но время не ждет. Мы должны действовать сейчас, или будет поздно.       Она встала, подошла к окну. За стеклом — вечерний Кендро, огни, рабочие, которые заканчивали смену.       — Я не прошу тебя идти на передовую завтра, — сказала она. — Я прошу тебя начать. Начать учиться. Начать пробовать. Начать быть частью этого мира, а не просто наблюдать со стороны.       Она обернулась.       — Ты нужен нам, Догдей. Не легенде, не титанам. Именно нам. Живым людям, которые пытаются выжить в этом аду. Если ты откажешься — мы сможем продолжить без тебя, но будет тяжелее, причем намного.       Догдей молчал. Внутри все клокотало — страх, неуверенность, гнев.       — Я подумаю, — сказал он.       Бобби кивнула.       — Это все, о чем я прошу.       Она вернулась к столу, села.       — Еще вопросы?       — Нет.       Она подошла к нему, положила руку на плечо.       — Ты не один, Догдей. Запомни это.       Он поднял на нее глаза. В ее взгляде не было жалости — только твердость и… тепло. Понимание.       — Спасибо, — сказал он.       — Не за что. — Она убрала руку. — Иди отдыхай. Завтра будет новый день.

***

      Он шел по ночным улицам Кендро, не замечая ничего. Город жил своей жизнью, строился, рос — а Догдей думал о том, что услышал.       Нита. Десять тысяч мертвых. Легенда, в которую не верили, но которая оказалась правдой. Сила, которая спит внутри и ждет своего часа. Он думал о том, что этот мир — не награда. Не второе дыхание, не райский сад, где можно забыть прошлое. Это поле битвы. И за свое место здесь нужно сражаться.       Он вернулся в лазарет, когда уже стемнело. Пигги не было — ушла к себе. В одной из комнат горела только одна лампа, у койки дальнего раненого.       Догдей сел на свою кровать, снял сандалии, положил руки на колени. Золотой медальон на груди тускло поблескивал в полумраке.       — Я должен попробовать, — прошептал он.       И впервые за три месяца подумал не о прошлом. О будущем.

***

      За VCFVh дней до …       Этот лазарет был не похож на тот, к которому привык Догдей.       Если в центре Кендро царил относительный порядок — чистые бинты, ровные ряды коек, размеренная работа санитаров, — то здесь, на краю города, у самой границы с еще неосвобожденными землями, царил хаос.       Здание было старым, массивным, сложенным из темного камня, который, казалось, насквозь пропитался запахом крови и гноя. Когда-то здесь был склад, потом казарма, сейчас — лазарет, ибо раненых стало слишком много для центральных больниц. Перестраивали наспех, без особой любви: кое-где стены были подперты деревянными балками, полы скрипели под ногами, а в углах плесневели мешки с песком — защита от обстрелов, которые, впрочем, сюда пока не доходили.       Догдей пришел под утро. Пигги попросила его помочь — сама не могла, слишком много дел в центре, а здесь людей не хватало просто катастрофически. Раненых везли каждый день, иногда по нескольку раз, и санитары работали на износ, не успевая даже менять повязки.       — Только на один день, — сказала Пигги, когда объясняла ему дорогу. — Поможешь, чем сможешь, а к вечеру вернешься. Я не хочу, чтобы ты там задерживался.       — Почему? — спросил Догдей.       — Потому что это опасно, — ответила она. — Твари Коррозии подбираются все ближе. В прошлую неделю прорвались к внешним укреплениям. Солдаты отбили, но многие пострадали… — она замолчала, покачала головой. — Просто будь осторожен.       Догдей кивнул и пошел.       Дорога заняла около получаса. Он шел по еще не достроенным улицам, мимо досок, мимо спящих рабочих и редких патрулей. Город затихал перед рассветом, и только на востоке, в стороне передовой, иногда вспыхивали далекие зарницы — там снова бились с этими тварями.       Лазарет встретил его запахом. Смесь йода, гниющей плоти и чего-то сладковатого, приторного, от чего к горлу подступала тошнота. Догдей задержал дыхание на секунду, привыкая, и вошел внутрь.       Внутри было тесно. Койки стояли в три ряда, забитые ранеными. Кто-то стонал, кто-то лежал неподвижно с остекленевшими глазами, а кто-то просто бредил, выкрикивая бессвязные слова. Санитары уставшие, с красными глазами, в запачканных передниках; они сновали между койками, меняя повязки, вливая в рты раненых горькие отвары, перевязывая то, что еще можно было перевязать.       Догдея встретил главный лекарь: высокий, худой мужчина с седыми висками и вечно нахмуренными бровями.       — Пигги прислала? — спросил тот без приветствия.       — Да.       — Иди в третью палату, там сегодня двое умерли, нужно освободить места. Тела в морг, койки вымыть. Потом поможешь с перевязками.       Догдей кивнул и пошел.

***

      День тянулся медленно, наполненный болью и смертью.       Он выносил тела — тяжелые, еще теплые, с застывшими лицами. В морге, куда он их относил, уже не хватало места; трупы складывали прямо на пол, накрывая простынями. Запах там был такой, что Догдей едва сдерживал рвотный рефлекс.       Он мыл койки жесткой щеткой, смывая кровь и черную слизь, которую оставляли раненые, зараженные Коррозией. Он разливал отвары по кружкам, раздавал бинты, менял повязки. Работал молча, механически, стараясь не думать о том, что каждый второй из этих людей, возможно, не доживет до следующей недели.       К вечеру он выдохся так, что едва стоял на ногах. Главный лекарь кивнул ему, оценивая работу:       — Можешь отдохнуть пару часов, — сказал он. — Потом, если будут новые, поможешь принять.       Догдей нашел свободную койку в дальней палате, где лежали те, кто уже не нуждался в постоянном уходе — только в покое. Сел, прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. Он не планировал засыпать, но усталость взяла свое.

***

      Проснулся от крика.       Не от одного — от множества. Где-то рядом, совсем близко, люди орали — от боли, страха. Смешанный хор, который невозможно было не услышать.       Догдей вскочил. В палате было темно — лампы погасли, только редкие языки пламени от опрокинутых светильников освещали коридор за дверью. Пахло гарью, кровью и еще тем самым сладковатым запахом, который он чувствовал утром в морге.       Он выглянул в коридор. А там горело. Несколько факелов упали на пол, подожгли разлитое масло, и огонь медленно расползался по деревянным перекрытиям. В дыму мелькали силуэты — люди бежали, кричали, падали. Эти твари — их было много, даже слишком много — медленно, но уверенно продвигались вперед, хватая тех, кто не успел убежать.       Догдей бросился к выходу, но не добежал.       Что-то тяжелое обрушилось на него сверху — балка, выбитая взрывом, или обрушившаяся часть стены, он не понял. В голове взорвалась боль, перед глазами вспыхнули белые пятна, и мир погрузился в темноту.       …       Он очнулся в тишине.       В той особенной тишине, которая бывает только после массовой гибели. Не полной — где-то далеко, за стенами, все еще раздавались крики, лязг металла, но здесь, в лазарете, было почти беззвучно.       Догдей с трудом приподнялся.       Балка, придавившая его, была не такой тяжелой, как ему это сначала показалось, — или он просто был сильнее, чем думал. Голова гудела, по лицу текла кровь из рассеченного лба. Он вытер ее рукавом, огляделся.       Лазарет превратился в руины. Стены были пробиты в нескольких местах, койки перевернуты, повсюду валялись обломки мебели, осколки посуды, бинты, пропитанные кровью. И тела. Много тел. Одни мертвые, с застывшими лицами, другие — шевелящиеся, поднимающиеся, превращающиеся в тех самых тварей.       Догдей встал, пошатываясь. Нужно было выбираться.       Он двинулся к главному выходу, но тот оказался завален — груда камней и деревянных обломков преграждала путь. Сквозь щели было видно, что творится снаружи: огонь, дым, сражающиеся солдаты — те немногие, кто сумел выжить. И твари. Много тварей.       Он развернулся и пошел в другую сторону.       Догдей пробирался через разрушенные палаты, перешагивая через трупы, стараясь не смотреть на тех, кто еще шевелился.       Первый коридор, в который он свернул, вел в операционную. Дверь была выбита, внутри — разгром: стол перевернут, инструменты разбросаны, на полу — лужа черной крови, уже застывшей, похожей на смолу. В углу, сжавшись в комок, лежал санитар — мертвый, с перерезанным горлом. Кто-то из своих? Или он сам? Догдей не стал разбираться.       Он пошел дальше.       Второй коридор вел к черной лестнице, которая спускалась в подвал. Оттуда тянуло холодом и сыростью — и тем самым сладковатым запахом, который Догдей уже ненавидел. Но наверху, судя по звукам, было не лучше: где-то над головой раздавались тяжелые шаги, скрежет, и иногда — хриплое, булькающее дыхание.       Он решил спускаться.       Лестница была узкой, каменной, с выщербленными ступенями. Свет сюда почти не проникал — только редкие языки пламени сверху да отблески откуда-то снизу. Догдей шел медленно, стараясь не шуметь, прижимаясь к стене.       На полпути он услышал шаги. Тяжелые, мерные, нечеловеческие. Они раздавались где-то наверху, в том коридоре, откуда он только что пришел.       Кто-то, или что-то, спускалось за ним.       Догдей ускорился. Перепрыгивая через две ступеньки, едва не поскользнувшись на мокром камне, он добежал до нижней площадки и свернул в боковой проход.       Шаги не отставали.       А внизу было еще хуже. Подвал оказался лабиринтом из узких коридоров, маленьких комнат и огромных, ржавых труб, тянущихся под потолком. Здесь когда-то были склады. Теперь это было царство смерти.       Догдей бежал, не разбирая дороги.       Он свернул налево — тупик, заваленный мешками с песком. Направо — длинный коридор, в конце которого маячил силуэт. Эта мразь. Она стояла неподвижно, но, когда Догдей замер, медленно повернула голову в его сторону.       Он рванул обратно.       Шаги сзади приближались. Огромный монстр — тот, что спускался по лестнице, — уже был где-то рядом. Догдей слышал его дыхание — хриплое, булькающее, как у того, кто тонет в собственной крови.       Он нырнул в боковой проход, пригнулся, замер за грудой ящиков.       Она прошла мимо.       Он видел ее тень на стене — огромную, с длинными конечностями и неестественно вытянутой головой. Она двигалась медленно, но неумолимо, и каждый ее шаг отдавался в груди Догдея глухим, давящим звуком.       Когда шаги стихли, он выдохнул и двинулся дальше.

***

      Он нашел Лию случайно.       Она сидела в маленькой кладовой между мешками с бельем, забившись в угол. Светлые волосы спутаны, на щеке — глубокая царапина. Она смотрела на Догдея широко раскрытыми глазами, полными ужаса, и зажимала рот ладошкой.       — Тихо, — сказал он. — Тихо. Я не они.       Она не ответила.       — Как тебя зовут?       — Л-лия, — выдавила она.       — Лия. Я Догдей. Мы сейчас выберемся, поняла?       Она кивнула, но не двинулась.       Догдей протянул руку. Она вцепилась в нее — маленькими, холодными пальцами — и он потянул ее за собой.       Они пошли к черному ходу — единственному выходу отсюда.       Догдей держал Лию за руку, второй рукой сжимая железный прут, который нашел в одной из палат. Они двигались медленно, стараясь не шуметь, прячась за углами, пережидая, когда твари проходят мимо.       В какой-то момент им пришлось залезть под перевернутую койку, когда мимо прошла целая стая — человек пять, превратившихся в монстров, с белыми глазами и черной, трескающейся кожей. Лия дрожала, прижималась к Догдею, но не издавала ни звука.       Потом они свернули не туда. Коридор привел их в тупик — заваленный обломками стены. Догдей развернулся, потянул Лию обратно — и в этот момент услышал шаги: те самые, тяжелые, мерные.       Огромный монстр стоял в конце коридора, перекрывая выход.       Он был вдвое выше человека, с длинными, неестественно тонкими конечностями и головой, похожей на череп, обтянутый черной кожей. Его глаза — белые, мутные — смотрели прямо на них.       — Беги, — прошептал Догдей. — Беги обратно, я задержу.       — Нет! — Лия вцепилась в его рукав.       — БЕГИ!       Она рванула обратно, а Догдей поднял прут.       Монстр сделал шаг вперед.       Догдей ударил — прут вошел в черную плоть, но тварь даже не пошатнулась. Она отшвырнула его в сторону, как куклу, и двинулась дальше — за Лией.       Догдей поднялся, бросился следом.       Он бежал, спотыкаясь, обдирая руки о стены, и кричал:       — Лия! Сюда! Беги сюда!       Но она свернула не туда.

***

      Он потерял ее из виду на несколько минут.       Когда он нашел ее снова, она сидела за бочкой у черного выхода, прижимая колени к груди. Дверь была заперта.       — Ключ, — прошептала она. — Нужен ключ. Я уже пыталась…       — Я найду, — сказал Догдей. — Жди здесь. Никуда не уходи.       — Обещай, что вернешься.       — Обещаю.       Он побежал.

***

      Кабинеты были разгромлены.       Он обыскал три — везде пусто. В четвертом нашел мертвого врача, но ключа не было. В пятом — только разбросанные бумаги.       Шаги за стеной напоминали, что время уходит.       Тогда он вспомнил про морг.

***

      Дверь в морг была приоткрыта. Догдей толкнул ее — и замер.       Запах ударил первым. Тот самый сладковатый, приторный запах, который он чувствовал весь день, но здесь он был в сотню раз сильнее. Он заполнял легкие, оседал на языке, заставлял желудок сжиматься в спазмах.       Потом он увидел тела.       Их было не два, не три, не десять. Десятки. Сотни. Они лежали прямо на полу, наваленные друг на друга, как дрова. Некоторые — прикрытые простынями, другие — с открытыми лицами, с застывшими глазами, с черными прожилками под кожей — теми самыми, что появляются перед тем, как человек превращается в Тварь Коррозии.       И среди них — те, кто еще не умер.       В дальнем углу кто-то стонал. Тихо, безнадежно. Кто-то уже и не человек, но еще не монстр — бился в конвульсиях, и из его рта текла черная, маслянистая жидкость.       Догдей стоял посреди этого кошмара и не мог двинуться.       Он понял, что весь день — все эти раненые, которых он перевязывал, которых он выносил, которых он укладывал на койки, — они все здесь. Те, кто не выжил. Те, кто превратился, кого не успели спасти.       Он сжал кулаки, заставил себя дышать.       Нашел ключ на поясе у мертвого лекаря — того самого, что встретил его утром. Сорвал связку, трясущимися руками перебрал, нашел нужный.       И побежал обратно.

***

      Лия была на месте.       Она сидела за бочкой, обхватив колени, и дрожала. Увидев Догдея, она подорвалась.       — Я нашел ключ, — сказал он. — Идем.       Он подбежал к двери, вставил ключ в замок, повернул. Механизм щелкнул — и в этот момент из темноты коридора донесся тяжелый, мерный шаг.       Огромный монстр.       Он шел прямо на них, неспешно, но неумолимо. Его глаза — белые, мутные — смотрели на девочку.       — Открывай! — закричала Лия.       Догдей дернул ручку. Дверь поддалась не сразу, заела от времени. Он навалился всем телом, дернул еще раз, створка наконец распахнулась, выпуская наружу холодный ночной воздух.       — Беги! — закричал он. — Беги!       Лия бросилась к выходу. Поздно, в этот момент монстр схватил ее.       Он не успел ничего сделать. Тварь настигла девочку в два шага, подхватила ее — и сжала. Догдей услышал хруст костей — и крик. Короткий, обрывающийся.       Лия упала. И затихла.       — НЕТ!       Догдей бросился на монстра с железным прутом, ударил — раз, другой, третий. Прут гнулся, скользил по черной плоти, не причиняя вреда. Тварь даже не заметила ударов — просто отшвырнула его в сторону.       Он упал, ударился головой о косяк, но не потерял сознание. Пополз к Лие — и увидел, что ее глаза уже остекленели.       Она не дышала.       — Лия… — прошептал он. — нет…       Тварь Коррозии приближалась.       Он не мог встать. Не мог даже поднять прут. Он просто сидел, прижимая к себе мертвую девочку, и смотрел, как черная тень нависает над ним.       Монстр наклонился. Длинные, тонкие пальцы сомкнулись вокруг его тела, подняли в воздух. Черная плоть сдавливала ребра, ломала их — одну за другой. Догдей слышал хруст, чувствовал, как воздух выходит из легких, как темнеет в глазах.       Он не мог дышать. Не мог кричать. Только смотрел в белые, мутные глаза, которые приближались к его лицу…       — СВАЛИ НАХЕР!       В воздухе что-то сверкнуло.       Золотая молния, тонкая и острая, пронзила голову монстра насквозь — так, что даже от шеи не осталось и следа. Черная кровь брызнула в стороны, огромное тело дернулось, разжало пальцы — и Догдей упал на пол.       Он упал рядом с Лией, не чувствуя ни боли, ни страха. Только пустоту.       В проеме двери стояла Хоппи.       Ее бронзовая броня была залита черной кровью, уши растрепаны, в руке — копье, с которого еще капала маслянистая жидкость. Она тяжело дышала, но в глазах горел холодный, яростный свет.       — Догдей, — сказала она. — Жив? Посмотри на меня.       Он не ответил.       Она подошла, присела на корточки, заглянула в его лицо.       — Ну?       — Лия… — прошептал он.       — Девочка? Мертва, — жестко сказала Хоппи. — А ты — нет. Вставай.       Она взяла его за плечо, помогла подняться. Он шатался, но стоял.       — Идем, раны не критичны, идти можешь — сказала она. — Бобби ждет.       Он кивнул и, не оборачиваясь, пошел к выходу.       В проеме двери, вдалеке, среди дыма и огня, мелькнул красный силуэт. Бобби. Она стояла на развалинах, говорила с солдатами, координировала — и на секунду, когда Догдей проходил мимо, их взгляды встретились.       Она ничего не сказала, просто кивнула. Он не кивнул в ответ.       Перед глазами все плыло. Он сделал еще несколько шагов — и ноги подкосились. Он упал на колени, потом на бок, и провалился в темноту.

***

      За Ynezms дней до …       Раздевалка была устроена прямо под открытым небом. Четыре деревянных балки, вбитые в землю по углам квадратного участка, держали натянутые веревки, на которых висели белые простыни — дешевые, местами выцветшие, с дырами от времени. Они колыхались при каждом порыве, открывая то кусочек серого неба, то край соседнего здания. Внутри этого импровизированного шатра стояли грубо сколоченные лавки, на спинках которых висели ремни, фляги и запасные портянки. Пахло потом, ржавым железом и мокрой землей.       Догдей сидел в углу, на дальней лавке, положив руки на колени. Взгляд его был устремлен в одну точку — на мятую простыню, которая хлопала на ветру.       Он не слышал, о чем говорят вокруг.       Голоса сливались в однотонный гул. Кто-то смеялся, кто-то переругивался, кто-то громко обсуждал вчерашнюю вылазку. Догдей различал слова, но не вникал в них. Они проходили сквозь него, не задевая.       — Эй, Гемер!       Кто-то окликнул его по имени. Он не отреагировал.       — Слышишь, герой? — голос стал громче, насмешливее. — Ты хоть меч в руках держал когда-нибудь? Или только бинты перематывал?       В углу захихикали.       Догдей молчал. Он смотрел на простыню, на то, как она надувается и опадает.       — Да бросьте вы его, — лениво протянул кто-то. — Он же легенда-а-арный. Может, он одним лишь взглядом монстров убивает.       Снова смех. Теперь громче. Догдей не пошевелился.       Один из солдат — здоровенный, с обветренным лицом и коротко стриженными волосами — поднялся с лавки и подошел ближе. Он встал напротив Догдея, скрестил руки на груди.       — Че молчишь? Язык отсох?       Догдей поднял на него глаза. Спокойные, пустые, ничего не выражающие. Солдат опешил на секунду, но быстро взял себя в руки.       — Не смекаю, зачем нас с тобой в одну группу поставили. Мы тут воюем, кровь проливаем, а ты… — он оглянулся на остальных, ища поддержки. — Ты вообще кто? Герой без силы? Титан без титула?       Догдей молчал.       — Ты даже не знаешь, с какой стороны за меч браться, — сказал солдат, повышая голос. — Ты сдохнешь в первом же бою. И мы из-за тебя подохнем, если будем прикрывать твою задницу. Так всегда с новобранцами.       Догдей смотрел на него. Все так же спокойно. Все так же пусто.       — Оглох? — Солдат наклонился ближе, понизил голос. — Ты здесь никто. Герой из сказки. И когда выйдешь на настоящий бой, ты просто сломаешься.       Никто не смеялся. Солдаты замерли, глядя то на своего товарища, то на Догдея. Догдей не ответил.       Солдат выпрямился, сделал шаг назад — и вдруг резко занес кулак.       — Молчишь? Ты, сука, самый умный, да?!       Кулак пошел в лицо. В этот момент белая простыня, закрывавшая проход, с шумом отлетела в сторону. Все обернулись.       В проеме стояла Хоппи.       На ней была та же поношенная бронзовая броня, что и всегда, но сейчас она казалась выше, шире в плечах. Ее глаза — холодные, цепкие — скользнули по помещению, задержались на занесенной руке солдата, потом на лице Догдея.       — Построение, — сказала она. — Живо.       Солдат опустил руку, бросил на Догдея злой взгляд, но спорить не стал. Все начали собираться, хватать оружие, поправлять броню.       Хоппи смотрела на Догдея еще несколько секунд. Ничего не сказала. Просто кивнула, едва заметно, и вышла.       Тренировочная площадка располагалась за зданием, на пустыре. Никаких ограждений — только утоптанная земля, кое-где темнели пятна засохшей крови. Ветер гулял свободно, трепал одежду, поднимал пыль.       Солдаты выстроились в две шеренги. Хоппи стояла перед ними, сложив руки на груди.       — Сегодня у нас пополнение, — сказала она, кивнув в сторону Догдея. — Это Догдей. Будет воевать с нами. С сегодняшнего дня — он часть отряда.       Кто-то переглянулся, кто-то усмехнулся, кто-то просто смотрел вперед с каменным лицом.       — По традиции, — продолжила Хоппи, — вначале новичок проводит спарринг со мной.       По шеренгам пробежал шепот. Солдаты оживились — кто с любопытством, кто со злорадством.       — Хоппи его размажет, — шепнул кто-то.       — Смотрите, смотрите, шоу сейчас будет.       Они расселись на лавки, принесенные с собой, — кто-то прямо на землю, кто-то на перевернутые ящики. Догдей вышел в центр. Хоппи — напротив.       Они остановились в пяти метрах друг от друга.       Догдей поднял правую руку, приложил ее к левому плечу. Хоппи сделала то же самое. Поклон. Без лишних слов.       И тут они оба потянулись к оружию.       Хоппи достала свое копье — длинное, с тонким наконечником, покрытое царапинами. Догдей вытащил из-за спины большой меч — широкий, тяжелый, с темным лезвием.       По рядам солдат прокатился изумленный вздох.       — Он с оружием вышел? — прошептал кто-то. — Первый спарринг — и сразу с железом?       — Хоппи его убьет.       — Сумасшедший.       Но Догдей уже не слышал. Они стояли друг напротив друга, и в глазах Хоппи горел холодный, оценивающий огонь.       — Начинай, — сказала она.       Догдей не заставил ждать.       Он рванул вперед быстрее, чем солдаты ожидали. Меч пошел вниз, наискось — Хоппи едва успела подставить копье, блокируя удар. Лезвие и древко соприкоснулись с громким лязгом, Хоппи сделала шаг назад.       — Быстро, — сказала она, и в голосе мелькнуло уважение.       Она атаковала сама.       Копье взметнулось, как змея — несколько быстрых, колющих ударов подряд. Догдей уходил в сторону, блокировал, отступал, но не падал. Меч в его руках двигался тяжело, но точно, закрывая все уязвимые места.       Они кружили друг вокруг друга, и с каждым ударом темп нарастал.       Хоппи была быстрее. Ее копье мелькало в воздухе, нанося удары со всех сторон — сверху, снизу, сбоку. Но Догдей… его отличие от Хоппи было в том, что тот был сильнее. Его меч рубил тяжело, размашисто, заставляя Хоппи отступать, уклоняться, тратить большие силы на блоки.       В какой-то момент он пропустил удар — древко копья скользнуло по его броне, оставив глубокую царапину. Он отшатнулся, но не упал. И ответил — серией ударов, которые заставили Хоппи отпрыгнуть назад, в защиту.       Солдаты замерли.       Они смотрели на Догдея и не верили своим глазам.       Он не просто держался. Он теснил Хоппи. Он заставлял ее обороняться.       — Как… — прошептал кто-то.       Хоппи ускорилась. Ее копье стало почти невидимым — она била с такой скоростью, что воздух свистел. Догдей пропустил еще один удар — на этот раз по ноге. Пошатнулся, опустился на колено.       — Вставай, — бросила Хоппи, занося копье для финального удара.       Догдей встал. Он поднялся так резко, что Хоппи не успела среагировать. Его меч взлетел вверх, отбросил копье в сторону, и он пошел вперед — рубя, давя, ломая защиту.       Они столкнулись в центре площадки.       Копье Хоппи замерло в миллиметре от горла Догдея — острие уже касалось кожи. Но и меч Догдея застыл у ее шеи — широкое лезвие, холодное, тяжелое, готовое рассечь плоть.       Они смотрели друг на друга. Оба тяжело дышали. Оба не двигались.       Ничья.       Тишина на площадке была такой, что стало слышно, как ветер гоняет пыль по земле. Хоппи убрала копье, Догдей опустил меч. Они снова приложили руки к плечам — поклон. Без слов, без эмоций.       Догдей развернулся и пошел обратно в строй. С каждым его шагом солдаты на лавках сжимались. Кто-то отвел взгляд, кто-то побледнел, кто-то смотрел на него с открытым ртом. Тот самый солдат, что занес кулак в раздевалке, сидел как белый лист, неспособный вымолвить и слова.       Догдей прошел мимо них, не глядя. Встал на свое место.

***

      Тренировка продолжалась еще несколько часов.       Хоппи гоняла отряд без передышки: бег, упражнения с оружием, отработка ударов, спарринги в парах. Догдей делал все, что требовали, — молча, четко, без единой ошибки.       Он не выделывался. Не пытался показать, что он лучший. Он просто работал. Но солдаты видели, как он рубит мишени — с такой силой, что дерево разлеталось в щепки. Как он уходит от ударов — плавно, будто танцует. Как он не устает — даже когда все остальные уже едва дышали, он стоял ровно, сжимая меч.       К концу тренировки никто уже не смеялся. Никто не шутил.

***

      Когда Хоппи объявила об окончании, солдаты начали расходиться. Кто-то сразу направился к выходу, кто-то задержался, переглядываясь и кивая в сторону Догдея.       Тот стоял у края площадки, вытирая меч тряпкой. Взгляд — все такой же пустой, устремленный в никуда.       К нему хотели подойти, извиниться что ли. Несколько человек сделали шаг в его сторону, открыли рты — но так и не решились.       Догдей их не замечал.       В этот момент к нему подошла Хоппи. На ее лице красовалась редкая, почти добрая улыбка.       — Хорошо сегодня было, — сказала она. — Пойдем прогуляемся, мне надо с тобой кое-что обсудить. На ближайшем собрании в Башне Закона я предложу кое-какую идею, ты мне нужен. Тоже хоть что-то скажешь, а то сидишь и молчишь все время как лох, хватит уже.       Догдей поднял на нее глаза.       — Хорошо, — сказал он.       Хоппи обернулась, окинула взглядом солдат, которые все еще топтались неподалеку. Потом снова посмотрела на Догдея.       — Эти полудурки — она кивнула в сторону раздевалки. — Они тебя не доставали? А то знаю я этих.       Догдей помолчал секунду.       — Нет, — сказал он. — Они были довольно милы.       Хоппи посмотрела на него долгим взглядом. Что-то поняла, но спрашивать не стала.       — Идем, — сказала она.       Они вышли с площадки вместе. Солдаты стояли, глядя им вслед, никто не произнес ни звука.       Он их не выдал.

***

      За G дней до …       Утро было прохладным, но солнце уже поднималось над крышами Кендро, обещая теплый день.       На скамейке у фонтана, в тени еще не достроенного портика, сидел старик. Его лицо было изрезано морщинами, руки — в шрамах, но глаза смотрели ясно и живо. Рядом, прижавшись к его боку, сидел внук — мальчик лет шести-семи, с взлохмаченными волосами и любопытными глазами.       — Деда, а что ты читаешь? — спросил мальчик, дергая старика за рукав.       — Газету, — ответил старик, поправляя очки на носу. — Свежий выпуск. «Кендро вестник».       — А что там пишут?       — Пишут про войну, — старик перевернул страницу. — Про то, как наши собираются освободить новые земли. Там, на северо-востоке, за холмами, где Коррозия хозяйничает.       — И кто пойдет? — мальчик вытянул шею, пытаясь заглянуть в газету.       — А вот тут написано. — Старик ткнул пальцем в разворот. — «Военную экспансию возглавит Стратег Кендро — Гемер. Под его командованием объединенные силы армии выступят на зачистку территорий, захваченных проявлениями Коррозии».       — Гемер? — мальчик нахмурился. — Это тот, про которого ты рассказывал? Герой легенды?       — Он самый, — старик кивнул. — Говорят, он стал лучшим воином из всех ныне живущих. Даже Хоппи, наша гроза передовой, признает, что он ее обогнал.       — Как это — обогнал? — мальчик округлил глаза. — Хоппи же самая сильная!       — Была самой сильной, — поправил старик. — А теперь — Гемер. Он не просто сильный, внучек. Он — Стратег. Это настоящий титул! Он видит бой на несколько шагов вперед. Он знает, куда ударить, когда отступить, когда надавить. И его назначили командующим не за геройский титул — за ум и волю.       — А он страшный? — спросил мальчик.       Старик помолчал, глядя куда-то вдаль.       — Не знаю, — сказал он наконец. — Говорят, он редко улыбается. Но люди за ним идут. Потому что он не бросает своих.       Мальчик задумался.       — А я хочу быть как он, когда вырасту, — сказал он твердо.       Старик усмехнулся, потрепал внука по голове.       — Для начала вырасти, — сказал он. — А там посмотрим.       Он перевернул страницу, и они оба замолчали, глядя на заголовок, который гласил: «ГЕМЕР ВЕДЕТ АРМИЮ К ПОБЕДЕ».

***

      Крайнее собрание проходило в Башне Закона, в том самом зале совета, где Догдей впервые увидел всех вместе.       Сейчас здесь было тише, чем обычно. Бобби сидела во главе стола, положив руки на развернутую карту. Хоппи стояла у стены, скрестив руки на груди. Пигги и Кикен заняли свои обычные места. Бубба, не было.       Догдей стоял у карты, указывая на отмеченные точки.       — Мы наступаем ночью, — говорил он. — Когда активность Коррозии минимальна. Разведка подтвердила: в центре зараженной зоны есть эпицентр. Черное ядро. Оно пульсирует, иногда светится тускло-желтым. Похоже на сердце.       — Сердце Коррозии… — тихо сказала Бобби.       — Да. Вокруг него — основные силы. Крупные, мелкие, и сама земля там другая. Не пустыня, как на подступах, — черная смола, гнилые ветки. Вязко, мерзко, но проходимо.       Он обвел рукой карту.       — План такой. Делим армию на три отряда. Первый отряд — мой, сорок процентов всех войск. Идем левее центра, наступаем агрессивно, жжем все на своем пути. Второй отряд — Хоппи, точно такой же, тоже сорок процентов. Идет правее, та же тактика. Третий отряд — остальные двадцать процентов, идут по центру, добивают то, что мы пропустили.       — А как вы будете жечь? — спросил Кикен. — У нас нет ни магии, ни «греческого огня».       — Есть взрывоопасные бочки, — ответил Догдей. — Их готовили неделями. Смола, масло, сера. Поджигаем — и твари горят. Тех, кто не сгорел, добиваем вручную. Это быстро и эффективно.       — А раненые? — спросила Пигги. — Их много будет.       — Сзади идут волонтеры и военные лекари. Они разворачивают лагеря прямо на тех местах, где только недавно был бой. Бобби будет координировать их оттуда.       Все повернулись к Бобби. Она кивнула.       — Я буду там, — сказала она. — Чтобы никто не остался без помощи.       Хоппи отлепилась от стены.       — А если ядро начнет сопротивляться? — спросила она. — Мы не знаем, на что оно способно.       — Предполагаем, что на многое, — ответил Догдей. — Поэтому идем быстро, бьем сильно, не даем опомниться.       Он посмотрел на Хоппи.       — Ты справишься с правым флангом?       — Справлюсь, — ответила она. — А ты с левым?       — Естественно.

***

      Когда собрание закончилось, Догдей задержался в зале.       Бобби, Пигги и Хоппи подошли к нему почти одновременно.       — Ты уверен, что хочешь сам вести левый фланг? — спросила Бобби. — Ты командир. Твое место в центре, где ты можешь видеть все поле боя.       — Если я буду в центре, левый фланг останется без сильного бойца, — ответил Догдей. — Я нужен там, где будет тяжелее всего.       — Хоппи справилась бы, — заметила Пигги.       — Хоппи нужна на правом, — сказал Догдей. — Мы оба знаем, что без нас там начнется хаос.       Хоппи усмехнулась.       — Ха, да ты стал уж больно самоуверенным — сказала она.       — Я стал реалистом, — ответил Догдей.       Пигги покачала головой.       — Будь осторожен, — сказала она. — Ты мне нужен живым.       — Я вернусь, — сказал Догдей.       — Обещаешь? — спросила она, глядя ему в глаза.       Его передернуло. Он помолчал, но потом выдавил:       — Обещаю.

***

      Вечером Догдей сидел в своем кабинете.       Это была маленькая комната на шестом этаже Башни Закона, которую ему выделили после назначения Стратегом. Стол, стул, карта на стене, койка в углу. Ничего лишнего. На столе горела масляная лампа, отбрасывая теплый свет на разложенные бумаги.       Он не работал, все уже и так готово. Он просто сидел и смотрел на карту.       В дверь постучали.       — Войдите.       Дверь открылась, и в кабинет вошла Хоппи.       Без брони, в простой льняной рубашке и штанах, она выглядела почти… обычной. Только уши, торчащие в разные стороны, выдавали в ней того, кем она была.       — Еще не спишь? — спросила она.       — Нет, — ответил Догдей.       Она села на край стола, посмотрела на карту.       — Готовишься?       — Думаю.       — О чем?       Он помолчал.       — О Лие, — сказал он тихо. — А вместе с этим — обо всем.       Хоппи не стала говорить «ты не виноват». Она знала, что это бесполезно.       — Завтра ты сможешь спасти многих, — сказала она вместо этого.       — Знаю.       Она положила руку ему на плечо — жест, который позволяла себе очень редко.       — Мы победим, Догдей. Ты победишь.       Он поднял на нее глаза.       — Откуда ты вообще знаешь? Откуда такая уверенность?       — Потому что я видела, как ты дерешься, — ответила она. — И потому что я буду рядом.       Она сжала плечо и встала.       — Отдохни. Завтра будет долгий день, силы нам двоим нужны будут как никогда ранее.       — Хоппи.       Она обернулась.       — Спасибо, — сказал он.       Она кивнула и вышла.       Догдей остался один. Он погасил лампу и долго сидел в темноте, глядя на карту, на которой черным было отмечено сердце Коррозии.

***

      Утро началось затемно.       Армия выстроилась на окраине Кендро, там, где еще не достроенные дома сменялись пустырем. Солдаты стояли ровными рядами — в кожаных доспехах, с мечами, копьями, щитами. За ними — телеги с бочками, запряженные лошадьми. Волонтеры и лекари собирались отдельно, готовя носилки и бинты.       Догдей вышел перед строем.       На нем была та же броня, что и всегда, — никаких украшений, только золотой медальон на груди. Меч висел за спиной. Лицо — спокойное, почти каменное.       Он обвел взглядом солдат. Тысячи глаз смотрели на него.       — Сегодня мы идем освобождать новые земли, — сказал он. Голос его был негромким, но его слышали все. — Там, за холмами, — тьма. Там — твари, которые убивают наших людей, которые отравляют нашу землю, которые не знают ни страха, ни пощады.       Он сделал паузу.       — Но и мы не знаем пощады, — продолжил он. — Мы будем жечь их огнем, рубить мечами, топтать ногами. Мы будем идти вперед, пока не останется ни одного. Потому что за нами — наш дом. Наши семьи. Наше будущее.       Солдаты молчали.       — Я не обещаю, что все вы вернетесь, — сказал Догдей. — Я не обещаю, что будет легко. Я обещаю только одно: я буду с вами. Я пойду туда же, куда и вы. Я буду рубить тех же тварей. Я не брошу вас.       Он поднял меч.       — За Кендро!       Тысячи глоток взревели в ответ:       — ЗА КЕНДРО!

***

      Солнце село за горизонт, и мир погрузился в темноту.       Но армия была готова.       Факелы зажглись — сотни, тысячи огней, освещающих лица солдат, бочки со смолой, телеги с припасами. Догдей стоял на небольшом холме, глядя вперед. Там, в темноте, угадывались очертания холмов — и за ними, в низине, начинались земли Коррозии.       — Начинаем, — сказал он.       Отряды двинулись.       Левый фланг, ведомый Догдеем, пошел в обход холмов, держась восточнее. Правый фланг, ведомый Хоппи, ушел на запад. Центр, с двадцатью процентами войск, ждал своей очереди.       Догдей шел впереди своего отряда. Земля под ногами была сухой, потрескавшейся — пустыня, которую создала Коррозия, высасывая жизнь из почвы. Ни травы, ни кустов. Только песок и камни.       Первую группу тварей они заметили через час.       Несколько десятков — мелких, быстрых, с белыми глазами и черной, трескающейся кожей. Они бросились на отряд, но солдаты были готовы.       — Бочки вперед! — скомандовал Догдей.       Тяжелые бочки со смолой покатились к тварям. Факелы полетели следом. Огонь взревел, осветив пустыню желто-оранжевым светом. Твари заверещали, забились в пламени, но некоторые вырвались, бросились на солдат.       — Вперед! — крикнул Догдей, обнажая меч.       Он рубил их десятками. Меч в его руках двигался быстро, точно, смертоносно. Рядом сражались солдаты — кто копьем, кто мечом, кто топором. Они продвигались вперед, оставляя за собой горящие тела.       Правый фланг тоже не отставал. Хоппи, как всегда, была впереди, ее копье мелькало в свете факелов, разя тварей одну за другой. Ее солдаты шли за ней, не отставая, поливая врага смолой и поджигая.       Центр медленно продвигался по их следам, добивая раненых и подгоревших.

***

      К полуночи они прошли половину пути.       Потом Коррозия ответила. Черное ядро, которое они видели издалека — тускло-желтая пульсация в центре зараженной зоны, — вдруг вспыхнуло ярче. Не просто ярче — оно загорелось, будто внутри него разожгли огромный костер. Свет был желто-черным, пульсирующим, больным. Он бил по глазам, заставлял отворачиваться, давил на психику.       Земля задрожала.       Сначала мелко, будто озноб пробирал ее до самых глубин. Потом сильнее — так, что солдаты начали падать, не удержав равновесия. Телеги с бочками заскрипели, покатились назад. Лошади заржали, забились, пытаясь сорваться с привязи.       А потом из трещин, из черной смолы, из самого воздуха начали рождаться новые твари.       Они вылезали отовсюду. Из земли — пробивая корку застывшей смолы, как ростки сквозь асфальт. Из воздуха — сгущаясь из черного тумана, становясь плотными, осязаемыми, смертоносными. Из тел павших товарищей — те, кто еще минуту назад были людьми, вдруг начинали дергаться, подниматься, и их глаза заливала белая муть.       — Держаться! — закричал Догдей. — Не отступать! Стоять!       Но солдаты начали падать.       Новые твари были не такими, как раньше. Они были огромными — вдвое выше человека, с черной броней, которую не брал обычный меч. Их когти оставляли глубокие борозды в земле, их рев заставлял закладывать уши, их глаза — белые, мутные, но при этом странно осмысленные — смотрели прямо в душу.       Они стали умнее.       Они обходили бочки со смолой, не подставляясь под огонь. Они нападали с флангов, отрезая группы солдат от основных сил. Они вырывали факелы из рук, гасили их о землю, оставляя отряд без света.       — Не подходите к ним близко! — орал кто-то. — Они слишком сильные!       — Отступаем! — кричал другой. — Нас же всех перебьют!       — Стоять! — рявкнул Догдей, и его голос перекрыл панику. — Ни шагу назад! Мы пришли сюда не для того, чтобы бежать!       Он рванул вперед, туда, где твари были самыми плотными. Меч в его руках пел, рассекая черную плоть, ломая кости, уничтожая все на своем пути. Но их было слишком много. На каждого убитого приходились двое новых.       Рядом падали солдаты.       Догдей видел, как молодой парень, который еще утром шутил в раздевалке, рухнул на землю с пробитой грудью. Как его товарищ, пытаясь прикрыть, получил удар по голове и замер, не успев даже вскрикнуть. Как их кровь смешивалась с черной смолой, становясь одним целым.       Он не мог смотреть. Но он смотрел.

***

      В это время, в нескольких сотнях метров позади, кипела другая битва.       Военные лагеря, развернутые на скорую руку прямо на месте боев, работали на пределе возможностей. Санитары и волонтеры — в основном те, кто не умел держать оружие, но хотел помочь, — вытаскивали раненых с поля боя, перевязывали, поили отварами, укладывали на носилки. Телеги с припасами одна за другой подъезжали к палаткам, разгружались и уезжали за новой партией.       Бобби была здесь.       Она не пряталась в безопасном месте — она ходила между палатками, помогала, где могла. Поддерживала умирающих. Успокаивала тех, кто потерял товарищей. Координировала поставки, отправляла гонцов, раздавала приказы. Ее платье было залито кровью — чужой, не своей. Руки дрожали от усталости, но она не останавливалась.       — Третья палатка переполнена, нужно еще носилки! — крикнул кто-то.       — Сейчас будут! — ответила она и побежала к телегам.       Она работала на износ. Глаза слипались, ноги гудели, спина болела от постоянных наклонов. Но она не могла остановиться. Потому что каждый, кто лежал на этих носилках, был ее солдатом. Ее человеком. И она не имела права подвести их.       — Архонтесса, вы бы отдохнули, — сказал кто-то из санитаров. — Вы уже больше суток на ногах.       — В гробу я отдых видала, сейчас работать надо, — ответила она.       И в этот момент она увидела свет.       Он возник далеко впереди, там, где шел бой. Золотой, ослепительный, выжигающий — такой яркий, что даже на расстоянии казалось, что на поле боя взошло второе солнце. Он поднимался над горизонтом, разгоняя тьму, заставляя черные тучи рассеиваться.       Бобби замерла.       — Гемер… Догдей — прошептала она.       Она не знала, что это значит. Не знала, жив ли Догдей, победили ли они. Но она знала одно: этот свет — их надежда. И она должна сделать все, чтобы эта надежда не погасла.       — Чего встали? Всем работать! Быстрее! — крикнула она, оборачиваясь к лагерю. — Раненых выносить, лечить, отправлять в тыл! Мы должны дать им возможность биться дальше!       И люди слушались.

***

      А на поле боя Догдей дрался как одержимый.       Он уже не видел ничего, кроме тварей. Не слышал ничего, кроме собственного дыхания и стука сердца. Меч в его руках стал продолжением тела — он рубил, колол, отбивал, уклонялся, снова рубил.       Но их было слишком много.       Он пропустил удар. Черная лапа скользнула по его броне, оставив глубокую царапину на боку. Он пошатнулся, но устоял. Ответил — разрубил тварь пополам.       Еще удар. На этот раз по ноге. Он упал на колено, но тут же вскочил.       — Вставай! — заорал он сам себе. — Вставай, твою мать, соберись!       Он снова бросился в бой.       Но меч не выдержал.       Он сломался в тот момент, когда Догдей заносил его для очередного удара. Лезвие разлетелось на осколки, оставив в руке только бесполезную рукоять. Тварь, которая должна была умереть, бросилась на него.       Догдей успел увернуться. Но оружия не было.       Он смотрел на обломок в своей руке и не верил. Твари наступали. Солдаты падали. Все шло к тому, что они проиграют. Что все эти жертвы — лазарет, Лия, тренировки, бессонные ночи — были напрасны.       — НЕТ! — заорал он.       Внутри него что-то прорвалось.       Он не знал, что это было. Не знал, откуда оно взялось. Но оно поднималось из самой глубины, из той части души, которую он считал мертвой. Из той части, где жила память о Лие. О лазарете. Обо всех тех, кого он не смог спасти.       Свет.       Золотой, ослепительный, выжигающий.       Он лился из его груди, из его рук, из его глаз и ран. Он заполнял все пространство вокруг, заставляя тварей шарахаться, отступать, сгорать. Обломок меча в его руке задрожал и начал расти.       Новое лезвие формировалось из света. Тяжелое, широкое, с золотистым отливом. Оно росло прямо на глазах, становясь длиннее, острее, смертоноснее. И когда Догдей сжал рукоять, он почувствовал, что этот меч — это часть его самого. Будто всегда был им.       Он поднял клинок и ударил.       Земля содрогнулась. Твари, попавшие под удар, разлетелись в прах. Черная смола закипела и испарилась. Даже те, кто был далеко, почувствовали эту силу — они замерли, повернули головы в его сторону, будто спрашивая: «Что это?»       А он уже бежал.       Он бежал вперед, не оглядываясь, рубя все на своем пути. Меч светился в его руках, оставляя за собой золотые полосы в воздухе. Твари падали десятками — он даже не считал. Он просто бежал, потому что знал: там, в центре, ждет главный враг.

***

      Хоппи увидела свет издалека.       Она сражалась на правом фланге, окруженная тварями, когда небо за спиной вдруг озарилось золотым сиянием. Она обернулась — и замерла.       Там, где только что была тьма, теперь стоял столп света. А в центре этого столпа — фигура с мечом, который горел ярче солнца.       — Догдей… — прошептала она.       Она поняла, что случилось. Что он наконец-то пробудил свою силу. Что теперь он — настоящий Гемер. Тот, о ком говорила легенда. Тот, кто может повернуть ход битвы.       Она подняла свое копье — уже надломленное, с трещиной на древке — и закричала:       — ЗА ДОГДЕЯ! ЗА ГЕМЕРА! ВПЕРЕД!       Солдаты, которые уже было начали отступать, услышали ее. Увидели свет. Увидели, как их командир бежит в самое пекло, не боясь смерти. И бросились за ним. Никого они в тот момент не любили больше, чем своего Стратега, те готовы были за него жизнь свою отдать.       — ВПЕРЕД! — орали они. — ЗА КЕНДРО! ЗА ГЕМЕРА!       Правый фланг ожил. Левый фланг, где дрался Догдей, уже прорывался к центру. Центр, который шел следом, получил передышку и начал добивать раненых.       Битва переломилась.

***

      Они пробились к ядру вместе.       Черное сердце пульсировало в центре огромной впадины, окруженное десятками щупалец — длинных, черных, усеянных шипами. Они хлестали по земле, отбрасывая солдат, ломая копья, разрывая броню. Некоторые щупальца были толщиной с руку, некоторые — с бревно. Они двигались быстро, неумолимо, будто у них была своя воля.       — Я беру на себя! — крикнул Догдей. — Хоппи, прикрой меня!       Она кивнула — не было времени на лишние слова.       Догдей бросился вперед.       Щупальца обрушились на него со всех сторон. Он рубил их, уклонялся, перепрыгивал. Меч в его руках горел золотым светом, и каждое прикосновение клинка к черной плоти оставляло дымящиеся раны, которые не заживали.       Но щупальца отрастали снова. И снова. И снова.       — Хоппи! — закричал он.       Она уже была рядом.       Ее копье сверкало, метая разряды в черную плоть. Она двигалась быстрее, чем когда-либо, уклоняясь от ударов, отвлекая тварей на себя. Ее броня была пробита в нескольких местах, из раны на руке текла кровь, но она не останавливалась.       — Я прикрою! — крикнула она. — Ты руби!       Догдей бил.       Он бил ядро снова и снова, и оно регенерировало, восстанавливало щупальца, пыталось отбросить его. Но Догдей не отступал. Он помнил Лию. Он помнил лазарет. Он помнил всех, кого не смог спасти.       И он бил.       Он бил до тех пор, пока ядро не перестало восстанавливаться. Пока черный свет не померк. Пока последнее щупальце не упало на землю и не застыло.       А потом он ударил в последний раз.       Меч вошел в самую сердцевину — туда, где пульсировал желто-черный огонь. Раздался звук — не крик, не взрыв, а что-то среднее между стоном и шипением, будто само ядро умирало, не желая сдаваться.       Черная смола вокруг начала закипать, испаряться. Земля перестала дрожать. Небо над головой — черное, тяжелое — начало светлеть.       Тишина.       Догдей упал на колени. Меч выпал из рук. Свет погас.       Он сидел на черной земле, сжимая в руке обломок лезвия, и смотрел на то, что осталось от сердца Коррозии — груду черного пепла, который развеивал ветер.       Хоппи подошла к нему, шатаясь, и рухнула рядом. Ее копье сломалось пополам, броня висела клочьями, из рассеченной брови текла кровь, заливая глаз. Но она улыбалась.       — Сделали, — выдохнула она.       — Сделали, — повторил Догдей.       А потом над горизонтом появился рассвет.       Солнце вставало медленно, заливая поле боя золотым светом. Оно было ярким, теплым, живым — таким, какого эти земли не видели уже много лет. Черная смола под его лучами съеживалась, превращаясь в сухую корку. Ветки, которые еще минуту назад тянулись к небу, опадали, рассыпаясь в прах.       Догдей поднял голову.       Солнце висело низко, огромное, ослепительное. Оно не двигалось дальше. Не поднималось выше, не опускалось. Оно застыло — ровно в том положении, когда день только начинается, а ночи уже не будет.       Вечный день.       Так и родилась Имера.

***

      За 14 дней до основания Имеры       Через неделю Догдей вернулся в Башню Закона.       Он был ранен — до сих пор болели ребра, на руке красовалась свежая повязка, левая нога чуть прихрамывала, — но он шел сам, без помощи.       Бобби ждала его в зале совета. Она стояла у окна, глядя в сторону того дальнего рассвета, который не кончался уже семь дней. Услышав шаги, обернулась.       — Догдей, — сказала она, ее голос дрогнул.       Она подошла к нему, не скрывая эмоций — впервые за долгое время, обняла, крепко, по-настоящему, как обнимают того, кто вернулся с того света.       — Ты живой, — прошептала она. — Я так боялась…       — Я обещал вернуться, — сказал Догдей.       Он обнял ее в ответ — осторожно, чтобы не причинить боль, — и они стояли так несколько секунд. Потом Бобби отстранилась, вытерла глаза и рассмеялась — с облегчением, с радостью.       — Садись, — сказала она, кивнув на стол, где уже дымились две чашки с чаем. — Рассказывай.       — Я должен доложить об итогах экспансии, — начал Догдей, но она перебила:       — Да к черту эти доклады! Я и так сама все знаю. Мои люди работали на поле, пока ты лежал в лазарете. — Она улыбнулась. — Пей чай.       Он сел, взял чашку. Чай был мятным, теплым, и он вдруг понял, как давно не пил ничего, кроме горьких отваров.       — Спасибо, — сказал он.       — Не за что, — ответила Бобби. — Это тебе спасибо. Ты сделал невозможное. Те земли теперь наши. Люди смогут там жить, строить дома, растить детей. И все это благодаря тебе.       Догдей покраснел, едва заметно, но Бобби заметила.       — Я просто делал свою работу, — сказал он.       — Ты спас тысячи жизней, — сказала Бобби. — Не скромничай.       Они пили чай и болтали о том, что было после битвы. Бобби рассказывала, как волонтеры вытаскивали раненых, как Бубба лично осматривал каждого, кто попал в лазарет, как Хоппи, несмотря на сломанную руку, помогала разбирать завалы.       — Она тебя ждет, кстати, — сказала Бобби. — Хочет провести еще один спарринг. Говорит, что после такой битвы он стала сильнее и теперь вы на равных.       Догдей усмехнулся.       — Пусть сначала руку вылечит.       Бобби рассмеялась.       Она допила чай, поставила чашку на стол и посмотрела на Догдея чуть более серьезно.       — Я хочу провести парад в честь победы, — сказала она. — Все ждут. Солдаты, жители — все. Мы победили, и это надо отпраздновать.       — Так проведи, — сказал Догдей. — Что тебя останавливает?       — Я хочу провести его сразу по трем поводам, — ответила Бобби. — Первый — победа. Второй — основание нового города. А третий…       Она сделала паузу.       — Третий — назначение нового архонта.       Догдей замер.       — Че?       — Нового архонта, — повторила Бобби. — Тех земель, которые мы отвоевали. Они теперь свободны, и кто-то должен ими управлять. Защищать их. Заботиться о людях, которые туда придут. Я не могу возложить на себя такую ответственность, если я буду управлять сразу двумя городами, то, скорее, просто сойду сума.       Она посмотрела на него в упор.       — Я хочу, чтобы этим кем-то был ты. Только ты подходишь на эту роль.       — Я… — Догдей не нашелся, что сказать. — Я не гожусь в правители. Я воин.       — Ты умеешь защищать, — перебила Бобби. — Ты умеешь вести за собой. Ты умеешь принимать решения, даже когда они трудны. Это и есть главное качество правителя.       — Но я не…       — ДоГдей, — мягко сказала Бобби. — Ты Уже лидер. Ты вел армию, и они победили. Ты стал Гемером не потому, что леГенда так сказаЛа. Ты стал им, потому что сам этого заслужил. ЛюДи верят в тебя, онИ тебя уже любят. А то, что ты не умеешь… Я имею в виду что ты не знаешь теорию управления, экономику… Этому можно научитьСя, каК и я когда-то училась. Тем более что у тебя сейчас есть я, естественно я тебя не брошу и буду помогать.       Он молчал.       — Слушай, я не буду тебя заставлять, — сказала Бобби. — Но я прошу, подумай. Людям нужен кто-то, кто будет рядом. Кто не бросит. Кто защитит.       Она встала, подошла к окну. Догдей смотрел на нее.       — Ладно, — сказал он. — Я согласен.       Бобби обернулась.       — Согласен? — переспросила она.       — Согласен стать архонтом, — сказал Догдей. — Если ты считаешь, что я справлюсь.       Она улыбнулась — тепло, открыто, по-настоящему.       — Естественно ты справишься, иначе быть не может — сказала она.

***

      Настоящее время. Покои Бобби в Башне Закона, Кендро.       Чай остыл уже давно, но ни Бобби, ни Догдей не замечали этого.       Они сидели на табуретах у окна — того самого, с которого открывался вид на Кендро. Солнце клонилось к закату, окрашивая крыши домов в оранжево-розовые тона. Внизу, на улицах, кипела жизнь: люди возвращались с работы, дети бегали между домами, торговцы сворачивали свои лавки. Город жил своей обычной жизнью.       Догдей смотрел в окно, но не видел этого.       Он смотрел сквозь стекло — туда, где в его памяти разворачивалась совсем другая картина. Черная смола. Твари, вылезающие из земли. Золотой свет, который вырвался из его груди. Хоппи, которая прикрывала его спину. И Лия. Маленькая девочка со светлыми волосами, которую он не смог спасти.       — …и тогда они сказали, что готовы на все, даже на смерть, лишь бы угодить своей «истинной реальности», — голос Бобби звучал ровно, но в нем чувствовалась усталость. — Я отправила разведчиков, но они пропали. Двое вернулись: один сошел с ума, второй умер через три дня от заражения. Об остальных… — она замолчала, покачала головой. — Мы ничего о них не знаем.       Догдей молчал.       — Эти «Дети Распада» становятся все опаснее, — продолжила Бобби. — Они находят отчаявшихся, тех, кто потерял надежду. Говорят им, что Коррозия — не проклятие, а дар. Что превращение в одну их этих тварей — это освобождение. И люди верят! Потому что им нужна хоть какая-то надежда, даже если она ложная.       Она повернулась к Догдею.       — Я хочу, чтобы ты мне помог в расследовании. Ты знаешь Коррозию лучше всех. Ты прошел через нее и выжил. Если кто и сможет понять их мотивы — так это ты.       Догдей не ответил. Он все еще смотрел в окно, но взгляд его был пустым, устремленным внутрь себя.       — Догдей?       Он не отозвался.       — Догдей! — Бобби повысила голос, и он наконец вздрогнул, моргнул, будто просыпаясь от долгого сна.       — Что? — спросил он. — Прости, я… задумался.       — Я заметила, — Бобби усмехнулась, но глазах была тревога. — Ты часто так делаешь в последнее время. Уходишь в себя. Я говорю с тобой, а ты будто не здесь.       — Воспоминания, — коротко ответил Догдей. — Я прокручивал те события двадцатилетней давности. Снова. Не знаю почему, это как-то само происходит.       — Ты всегда будешь их прокручивать, — тихо сказала Бобби. — Но ты должен понимать, что нельзя позволять этим чувствам управлять тобой.       — Я знаю.       Она посмотрела на него долгим взглядом, потом вздохнула.       — Ладно. Ты хоть слушал, о чем я говорила?       — О преступной организации, — Догдей нахмурился, пытаясь собрать обрывки разговора. — О тех, кто поклоняется Коррозии. Ты сказала, они называют себя… «Дети Распада», так?       — Да. — Бобби откинулась на спинку кресла. — Они появились несколько лет назад. Сначала были просто слухами, но теперь это полноценная организация. Они верят, что Коррозия — не болезнь, а что-то на подобии эволюции, а Идеон — это тюрьма, и Коррозия — ключ к освобождению. Они считают, что превращение в тварей — это не смерть, а нечто вроде перехода в высшую форму существования.       Догдей поморщился.       — Безумцы.       — Конечно. — Бобби пожала плечами. — Но у них есть оружие, ресурсы и, что самое страшное, последователи. Они находят отчаявшихся — тех, кто потерял семью, кто не нашел своего места в этом мире и дают им цель. И, по факту, эта цель — смерть.       — Откуда они берутся?       — Мы не знаем. Они появляются внезапно, наносят непоправимый ущерб и исчезают. Их лагеря находят уже пустыми — только черная смола на земле да обрывки странных ритуальных символов. — Бобби понизила голос. — Иногда мы находим тела. Людей, которые сами себя заразили, добровольно.       Догдей сжал челюсть.       — Ты хочешь, чтобы я нашел их лидера?       — Я хочу, чтобы мы нашли их всех, — ответила Бобби. — И остановили пока они не заразили пол Идеона, пока не стало слишком поздно.       Она помолчала.       — Мы справимся. Мы всегда справлялись.       Догдей посмотрел на нее. В ее глазах была не просьба — уверенность. Она не сомневалась в нем. Ни секунды.       — Я подумаю, — сказал он.       — Думай, — кивнула Бобби. — Но не слишком долго. Время не ждет.       Она взяла чайник, подлила ему в чашку. Чай был уже холодным, но Догдей сделал глоток, не замечая ни вкуса, ни температуры.       — А пока, — сказала Бобби, возвращаясь на свой табурет, — я хочу спросить тебя кое о чем. О другом.       Он повернулся к ней.       — О Кэтнапе.       Догдей напрягся. Не сильно — едва заметно. Но Бобби заметила.       — Все готово к его переезду? — спросила она. — Имера уже ждет нового гостя?       — Гостя, — повторил Догдей с кривой усмешкой. — Ты называешь это гостем?       — Ох, Догдей, ладно, давай я тогда скажу, что это «необходимость», — твердо ответила Бобби. — Легенда требует восьми сердец. Мы не можем победить Коррозию без него. Или без того, что в ней нуждается.       Догдей помолчал. Потом кивнул.       — Все готово. Комната в моей резиденции выделена. Выход — только с сопровождением. Людей я уже выделил, подготовил расписание занятий. Я… — он запнулся. — сам буду следить, чтобы он не нарушал правил.       — Ты уверен, что справишься? — мягко спросила Бобби. — Ты знаешь, кто он. Если это будет слишком тяжело…       — Я справлюсь, — перебил Догдей. Голос его был жестким, но не злым. — Я справлюсь, потому что выбора нет. Ты сама говорила: время не ждет.       Бобби посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась — благодарно, чуть печально.       — Спасибо, — сказала она. — За все. За то, что ты делаешь, за то, что ты сделал, и за то, что не сдался.       Догдей не ответил. Он снова посмотрел в окно, где над Кендро опускались сумерки.       — Когда он приезжает? — спросил он.       — Через три дня, — ответила Бобби. — Курьер недавно отправился в Ниту с моим уведомлением.       — Три дня, — повторил Догдей. — Хорошо.       Он встал, поправил ножны на поясе — привычный жест, который уже стал частью его.       — Мне пора, — сказал он.       Он направился к выходу, но на пороге остановился.       — Бобби.       — Да?       — Ты не ответила на мой вопрос. Тот, про Кэтнапа. Ты правда веришь, что он может измениться?       Она посмотрела на него долго. Потом ответила тихо, почти шепотом:       — Я верю, что каждый заслуживает второй шанс. Давай просто посмотрим, как он им воспользуется?       Догдей кивнул и вышел. Бобби осталась одна. Она подошла к окну, посмотрела на закат и тихо сказала:       — Береги его, Догдей. Как когда-то берег всех нас.