All is well in Afton Jr.'s head...

      На то, чтобы хотя бы собраться с духом и прийти в ту злополучную пиццерию Фредди, Майклу потребовался год. Причина крылась не только в страхе перед неизвестностью. Не в том, что он не знал, что с ним станет, когда он пройдет в скрытую комнату и столкнется с доказательством смерти отца — одновременно самого любимого и ненавистного человека в его жизни. Все было гораздо проще, почти до нелепости. Каждое утро Майкл просыпался с мыслью, что однажды он докажет тому, что тоже чего-то стоит. За прошедший с известия о гибели отца год эта мысль была единственной вещью, что помогала ему двигаться дальше, когда казалось, что не только Уильям Афтон, но сама земля под ногами Майкла перестала существовать. Пусть даже теперь что-либо доказывать было уже некому.       Но увы, навязчивые идеи не так легко выбросить из головы. Уж точно не те, что живут в твоей голове столько, сколько ты себя помнишь. Точно не те, что поместили туда его руки. Его жестокие слова и не подразумевающие отказа команды. Его холодный, пробирающий до мурашек равнодушный взгляд глаз, за которыми, казалось, не было ни отголоска доброты, ни хотя бы проблеска души. Они преследовали Майкла во снах. Появлялись наяву, но почему-то Майкл оставался единственным, кто их видел. Из-за этого в первое время он боялся задерживать взгляд на своем отражении слишком надолго. С едва уловимыми внешними сходствами он смирился давно, и они уже почти не вызывали в нем отвращения. Даже наоборот — за годы на смену отвращению пришло странное волнение, что почему-то всегда скапливалось теплом на дне живота, стоило ему дольше положенного задуматься о том, что благодаря этому сходству в нем, подобно шраму от раскаленного клейма, навсегда останется частичка Уильяма. Но в своем отражении он видел не только это. Еще там была высокая фигура, появляющаяся у него за за спиной, возвышаясь над ним почти на голову, хотя Майкл больше не оборачивался на нее в испуге, с тех пор как окончательно убедился, что там никого нет. Как и в том, что рука, привычно обхватывающая его горло, на самом деле не оказывает никакого давления, и ни от груди, прижатой к его спине, ни от фантомного дыхания чуть выше уха не исходит тепла. Холода от лезвия ножа, что иногда заменял ладонь у горла, он не чувствовал тоже. «Это все лишь в моей голове» — успокаивал себя Майкл. Но порой, в худшие из дней (их было большинство), это утешение отдавало привкусом какого-то извращенного разочарования.       Если верить словам Ванессы, ее кошмары об отце и близко не были похожи на то, что он видел. Впрочем, в последнее время она совсем перестала делиться с братом своими переживаниями, найдя себе того, кто, как она наивно считала, понимает ее лучше. Поначалу Майкла это бесило. Что этот сонливый выскочка вообще мог понимать об их семье?! Об их с Ванессой отце, которого не понимали даже они сами? Имеет ли он хотя бы малейшее представление о том, каково это — любить, бояться и ненавидеть кого-то настолько сильно, что при любом раскладе он остается центром твоей вселенной?! Но это было раньше. Теперь Майкл видел в решении сестры порвать с ними все связи возможность: вдруг, потеряв контроль над своей любимицей, отец наконец увидит того, кто ни разу не оступился и не дал повода усомниться в своей верности, а потому действительно заслуживал его расположения! Эта надежда воодушевляла Майкла, давая ему сил продолжать дело, которое в глубине души он ненавидел почти так же сильно, как свою бесхарактерность. Конечно, он бы ни за что в этом не признался, но решение сестры бесило его не столько за факт предательства, сколько за то, что ей хватило духа совершить то, на что никогда бы не решился он сам. Ванесса вырвалась на свободу. Пусть временно. Пусть совершенно бессмысленно. Но она смогла это сделать.       В то время как Майкл стоял на пороге комнаты, не существующей ни на одном из чертежей здания, и чувствовал, как у него подкашиваются колени. Потому что он не справился. Год работы ушел насмарку. А значит, папа будет в нем очень, очень разочарован.       Казалось бы, трупу должно быть уже все равно. Трупов вообще глупо бояться. Но даже мертвый, Уильям Афтон обладал над сыном такой властью, которой не владел над собой он сам. Разбирая и собирая его заново на свой лад столько, сколько Майкл вообще себя помнил, отец лично позаботился об этом.       — Здравствуй, отец. Я… я пришел… — начал было Майкл, но почти сразу же растерянно замолк, опустив глаза и лишь теперь заметив, что все это время он нервно перебирал пальцами.       А правда… зачем он вообще пришел в этот жуткий склеп? Что тут еще можно было сказать? Этот человек, если когда-либо мог им считаться с моральной точки зрения, не заслуживал ничего, кроме ухода в полнейшем забвении. Ни слез по нему, ни хотя бы пылких проклятий. И все же Майкл был тут. Как его верный, послушный мальчик. Майклу было бы смешно, если бы не так тошно от себя. Отец, наверное, тоже нашел бы его жалкость чертовски забавной.       Майкл зло тряхнул головой, отгоняя самоуничижительные мысли, отчего темная прядь упала ему на лоб. Если повезет, сегодня вечером он избавится не только от груза ожиданий отца-тирана на его душе, но заодно и от них. Собравшись с духом, Майкл поднял голову, дрожащей ладонью отбросив с лица мешающие волосы. Так, еще раз…       — Вернее, я хочу…       Извиниться за свою бесполезность? Увидеть тебя в последний раз? Убедиться, что ты действительно сдох и теперь горишь в аду, поэтому больше никогда не сможешь причинишь вреда ни нам с сестрой, ни невинным детям?       — …я пришел попрощаться.       Да, это неплохой вариант. Может, хоть так кошмары наконец уйдут, и он сможет вздохнуть спокойно. Лежащий в поломанной позе среди кучи хлама в слабом свете кое-как работающих ламп, он должен был вызывать жалость и отвращение. Вид его поверженного тела, изуродованного и никому ненужного, должен был стать поводом для триумфа. Радостью осознания долгожданного освобождения от монстра, отравлявшего его жизнь. Но сколько бы Майкл ни пытался вызвать в себе эти чувства, он не мог обмануть собственное сердце, которое бешено стучало вовсе не от навязанных эмоций. Оно обливалось болью. Не за отца, но за себя, отныне и навсегда бесконечно одинокого в мире, ко встрече с которым его никто не готовил. Сжималось от страха так сильно, что, казалось, вот-вот остановится. Агонизировало в любви, больной и неправильной, но его собственной, единственной, которую он знал, и которую более не мог выразить ни поступками, ни хотя бы словами, потому что тот, кого он любил так же сильно, как ненавидел, умер, и он ничем не мог этому помешать.       — Майкл…       Майкл рвано вздохнул, опасливо осмотревшись по сторонам, но тотчас оцепенел от осознания. В шоке он перевел взгляд на тело, приютившееся у стены. Вот только голос шел не из костюма. Да и откуда ему там взяться? Голосовые связки отца уже давно сгнили, чтобы продолжать работать. Нет, он звучал прямо у Майкла в голове. И это совершенно точно был его голос. Майкл не забыл бы этот обманчиво дружелюбный, располагающий к себе баритон и спустя двадцать и тридцать лет.       Будь на его месте кто-то другой, он бы решил, что, наверное, спятил, но Майкл уже давно об этом знал и даже успел примириться с этой мыслью. С той жизнью, что отец уготовил им с Ванессой, ты либо плывешь по заданному тем течению, либо бессмысленно сопротивляешься, приближая этим свою кончину. И Майкл боялся смерти. Но еще больше он боялся своего отца, зная, что тот не позволит ему так просто умереть. А даже если у него это получится, после смерти его будет ждать не долгожданный покой, но ад даже больший, чем тот, в котором он уже находился. Потому что этот Уильям Афтон уже не был плодом его больного воображения. У этого Уильяма Афтона была очень живая, почти осязаемая усмешка в голосе, теперь подернутом электронной рябью:       — Наконец-то соизволил меня навестить?       — Отец…? — резко севшим голосом кое-как выдавил из себя Майкл.       — Тцк-тцк-тцк, к чему такой официоз? — насмешливо отозвался живой мертвец. — Успел разлюбить меня за год? Серьезно?       — К-конечно нет, пап.       — Уже получше, но все еще как-то неубедительно. Подойди ближе. И попробуй еще раз.       Не осознавая собственных действий, Майкл сделал несмелый шажок навстречу неподвижно сидящему у стены костюму кролика, вопреки тому, что все в нем противилось этому. Потому что выучка была сильнее любого инстинкта. Она напоминала ему про самое главное правило в семье Афтонов: отец приказывает — ты исполняешь. Иначе последует наказание. Но несмотря на то, что Майкл всегда делал то, что от него требуется, он почти не знал ни похвалы, ни поощрения, ни тем более ласки, которой порой грезил прямо наяву. Вся она доставалась Ванессе. Для него же отец всегда находил повод наказать его за что-то. От Майкла здесь зависело лишь то, как часто он подвергался наказанию.       — Ближе, Майкл… — чуть ли не нежно позвал его отец. В любой другой ситуации нечто столь непривычное бы Майкла как минимум насторожило, но эта ситуация была далека от обычной. Собравшись с духом, на негнущихся ногах Майкл подошел к костюму вплотную. Усталый, будто бы разочарованный вздох стал для него единственным предупреждением прежде, чем рука костюма внезапно пришла в движение, схватила его за запястье и бесцеремонно дернула на себя. С тихим вскриком неожиданности Майкл рухнул вниз, чуть не ткнувшись носом в морду кролика, если бы вовремя не выставил руку, опершись ей о плечо костюма, и теперь пораженно глядел в его безжизненные глаза. Пусть из них двоих костюм кролика был не на нем, сейчас Майкл гораздо больше походил на застывшего над пастью удава пугливого зверька.       — А теперь обними папулю и повтори, — все так же тошнотворно мягко сказал Уильям в его голове. Как если бы ослушайся сейчас Майкл приказа, за этим не последовало бы никакого наказания. Но он как никто другой знал, что это обманка. — Но так, чтобы я поверил тебе.       — Конечно нет, па… — несмело прижимаясь к поистине ледяной груди костюма, повторил Майкл, буквально почувствовав, как на этих словах его скулы наливаются краской, словно ему снова восемь, и он, заикаясь и проглатывая окончания в волнении, впервые пытается выдавить из себя ложь, глядя отцу в глаза. — …папочка.       Как бы он хотел, чтобы этот ответ тоже являлся ложью. Может, хотя бы так он не чувствовал себя самым больным человеком на свете. Черт, кажется, его начинало тошнить. То ли от смущения с положения, в котором они оказались. То ли от нервов. А может, просто от омерзительного сладкого запаха гнили, который теперь ощущался особенно сильно из-за близости к источнику разложения. Он очень старался не слишком уж очевидно кривить лицо. Получалось скверно.       — Так намного лучше. Я ведь тоже скучал по тебе, сынок. Здесь так одиноко, — если бы Майкл не знал, он бы подумал, что Уильям действительно пытался вызвать в нем жалость. — Даже те пятеро неблагодарных поганцев в конечном итоге оставили меня, представляешь?       Вспомнив о причинах, по которым они ушли, и печальных лично для него последствиях этого, Майкл стыдливо повернул голову вбок. Но долго смотреть в сторону ему не позволила чужая рука. Он едва не вздрогнул всем телом, почувствовав, как массивная лапа сомкнулась у него на подбородке, поворачивая голову в прежнее положение. Так, чтобы Майкл снова смотрел в безжизненные глаза некогда золотого, а теперь скорее грязно-зеленоватого кролика.       — Смотри на меня, когда я с тобой говорю.       Майкл невольно сглотнул, лишь сейчас осознав, что силы в стальных пальцах, все еще лежащих у него на подбородке, отцу запросто хватило бы, чтобы свернуть ему шею.       — Значит, ты стал как они? — дабы скрыть собственную неловкость, Майкл потянулся было рукой к кроличьей пасти, чтобы приоткрыть ее пошире и заглянуть внутрь. Но вторая лапа, переместившись с его талии на руку, остановила его. Сжала запястье чуть ли не до хруста в хрупких костях, напоминая о хранящейся в ней силе. Жест столь знакомый, если не сказать родной, что вместе с болью весь сжавшийся изнутри Майкл также испытал радость, которой сам испугался. На краткий миг ему даже почудилось, что его запястье теперь обрамляли пальцы живой, человеческой руки, а под ягодицами пылал жар чужих бедер, ощутимый даже сквозь ткань джинс. Но наваждение прошло так же быстро, как возникло. И он снова видел под собой жесткий, холодный, зловонный костюм с гниющим телом его отца внутри. Это нисколько не умаляло его полубессознательного желания качнуться тазом навстречу. Майклу пришлось до крови закусить щеку изнутри, чтобы отрезвить себя болью. Но давно привычное к ней тело лишь восприняло это за дополнительную стимуляцию. Тогда ему захотелось провалиться под землю прямо здесь и сейчас. Но, кажется, после подобных порывов относительно твоего мертвого отца-маньяка еще ниже падать было уже просто некуда.       — Лучше это не делать. У меня сейчас… — на миг Уильям замолк, будто подбирал подходящие слова, произнесенные следом с хриплым смешком, — скажем так, не самый презентабельный вид. Не хочу тебя напугать.       «Словно тебя это когда-то останавливало» — едко подумал, но не стал озвучивать Майкл, который и так пребывал в состоянии чего-то среднего между робким счастьем, жутким смущением с неуместности своей реакции и абсолютным ужасом от происходящего. Впрочем, по голосу Уильяма и так было понятно, что тот и не планировал скрыть насмешки над ним. Если Майкл что-то и знал о своем отце наверняка, так это то, что мало что приносило тому такое же удовольствие, как осознание собственной власти над своими детьми. Он не просто любил вызывать в них страх. Он им упивался. Их боль, крики и слезы были ему самой большой наградой. Казалось даже, что Уильяма ничуть не волновало его нынешнее состояние. И несмотря на сковавший его страх, в остатке рациональности Майкл не мог не задуматься про себя: неужели безразличие — это побочный эффект отсутствия души? Но чем тогда было то, что поддерживает в нем эту пародию на жизнь? Сила воли? Или же внутренняя тьма, которой не требуется физическая оболочка, чтобы существовать? Пожалуй, ответа на эти вопросы не смог бы дать даже сам Уильям. Будь ему хотя бы немного не наплевать на то, что теперь он по факту мертв.       — Но как это возможно?       — Уже забыл, Майки? — утробный, низкий смех, пустивший дрожь вдоль позвоночника Майкла, стал ему ответом. Если бы он мог, сомкнул бы ноги, чтобы не выдать того, чего выдавать ни в коем случае было нельзя, но, к сожалению, на пути мешались массивные бедра костюма. — Я всегда возвращаюсь.       После этого снова без всякого предупреждения две мощных лапы схватили его за талию и подняли в воздух, словно Майкл был одним из тех маленьких, беззащитных мальчиков и девочек, что ничего не весили в руках Уильяма даже тогда, когда он не находился в пружинном эндоскелете. Он встал как ни в чем не бывало, будто прежде ему ничто не мешало это сделать, и все это время он просто ждал, что за ним придут. Точно он знал, что Майкл это сделает. И от того Майкл презирал себя еще сильнее за то, что его отец оказался прав. Он был почти уверен, что Уильям сейчас просто-напросто закинет его к себе на плечо, как порой делал это с ним в детстве, безразличный к тому, как мальчик брыкался, кричал и плакал, безуспешно пытаясь вырваться. Но нет. К удивлению Майкла (и легкому разочарованию, в котором он не признался бы даже под пытками), неуклюже поднявшись на ноги, отец еще более удивительно в своей аккуратности опустил его на пол рядом и, не оборачиваясь, дерганым шагом направился к проему двери.       — А теперь идем. У нас впереди много работы, — бросил он за плечо.       Майкл поколебался, и Афтон заметил его замешательство, должно быть, по отсутствию явно ожидаемого им незамедлительного звука шагов позади. Только после этого он, встав вполоборота, оглянулся. Голова уродливого кролика накренилась чуть вбок. Повалилась резко, как у тряпичной куклы, будто за год разложения в шее отца рассыпались все позвонки. В таком положении было видно лишь отчетливо выделяющийся в полумраке комнаты глаз на левой стороне его морды, светящийся тусклой белизной. Чуть приоткрытая пасть костюма создавала иллюзию зловещей улыбки.       — Майкл, — его имя, мелодично растянутое Уильямом, прозвучало скорее с угрозой, чем в предупреждении. — Не заставляй меня повторять дважды.       И несмотря на то, что губы Майкла заметно дрожали, а в глазах уже начинало предательски щипать; несмотря на то, что каждый шаг навстречу его не столько воскресшему, сколько восставшему из самой преисподни отцу давался ему с трудом, который лишь больше усиливался, чем меньше между ними становилось расстояние; несмотря на то, что его личный ад вовсе не закончился, а похоже, только начинался; помимо страха, обиды и отчаяния… Майкл чувствовал, что в его жизнь наконец вернулся смысл. Его папочка снова был рядом. А значит, у Майкла, на чьи губы вопреки всему теперь так и просилась триумфальная улыбка, появился шанс доказать Уильяму, что он всегда был, есть и будет его самым преданным и послушным мальчиком.

И тогда, возможно, он станет еще и самым любимым.