чхве во снах и наяву

      Наблюдают за белым рассветом они еще до будильника, когда, кажется, весь мир еще спит. Так тихо всегда, умиротворенно.       Сынхён покачивается на краю кровати, а Джиён сзади примостился, ногами обвил его живот, руками — плечи мягко. Моргает каждым глазом поочередно, щекой ластится к хёновым лопаткам.       Джиён отдаст все на свете, чтобы можно было просыпаться вот так. У своего замечательного хёна в кровати, когда он укутан в одеяла, натянув капюшон до носа, когда такой холодный, но при этом согревающий. В комнате у него всегда по-своему прохладно.       Чувства эти оседают инеем на ребрах.       Джиён любит каждую секунду, что Сынхён его греет. Даже от его ледяных пальцев тепло. Просто где-то внутри, ручки-то все равно будут дрожать.       Ночи бывают разные. И обжигающе-горячие, и такие пугающе-мерзлые. Джиён каждую любит, если Сынхён ему тогда дышал в шею или в затылок. Пока его руки осязаемы, пока он весь ощутим — Джиён будет улыбаться.       Никто не умеет смотреть в настоящие зеркала. Никто не видит дальше существующего.       Джиёну вдруг хочется ткнуться носом Сынхёну в шею, ключицу, запах его ощутить. Родной и добрый, приветливый. Еще никакой аромат не улыбался в ответ так, как улыбается аромат кожи Сынхёна.       Одежды слишком много, а настаивать не хочется.       Джиён бывает нестабилен. Слишком много мыслей могут бить разом. Он мнет ткань кофты у Сынхёна на груди, прижимаясь ближе и пряча лицо меж его лопаток. Губами безрезультатно тычет, а того вкуса, в котором нуждается, так и нет.       За окном снежное солнце все мнется у горизонта. Чем-то похоже на Джиёна. Только не такая из него звезда громадная, а совсем маленькая звездочка, поблескивающая и желающая внимания.       Джиён руками хочет под все слои одежды сынхёновой залезть — а тот не позволяет, хлопает по пальцам и одергивает подолы вниз.       Невозможно. Временной парадокс.       Но эта линия еще реальна: здесь Сынхён уляжется на подушки и будет самым-самым красивым в свете поднимающейся метели-рассвета. Небо там белое, серое, невкусное. Пустое. Бетонное, полое.       Джиёну хватит и лечь сверху, приласкаться. Растрепанным и бледным играть в котенка, будто оттого, кошачьим, его полюбят больше. Сынхён полюбит — будет приглаживать волосы его, за ухом водить пальцами холодными. Воображаемый джиёнов хвост преспокойно уляжется.       Глупо это все, глупо и бессмысленно. Джиён хихикнет — драгоценное время, которое можно было провести в священном сне, тратится на нелепые ласки.       Лучше Сынхёна любить во сне, в темноте, тесно-тесно и близко-близко, или здесь, реальным холодным утром, в сером рассвете?       Во снах Сынхён молчит, смотрит своими стеклянными глазами-океанами и будто зашитым ртом хочет чего-то сказать. Шевелит губами, а Джиён его в этих картинках расплывчатых за щеки держит и улыбчиво не понимает. Наверное, это хён его заботливо будить пытается прямо из сна. До чего милый — уже настоящего Сынхёна, не из снов, Джиён гладит по груди.       И здесь разговоров не так уж и много. Утром все молчат. Утром все тихо, а они должны оркестру тишины подыгрывать. Поскуливает только биение сынхёнова сердца под ладонью. У Джиёна непонятно, шепчет в ответ или нет — там не пусто, но очень тускло.       Джиёну хочется думать, что у него в животе лампочки гореть умеют. Не может же там быть полной черноты, откуда ведь тогда бабочки? Мотыльки нежности на свет слетаются. Значит, есть там что-то светящееся.       Видения иногда бывают страшные. Иногда будто дышать нереально, а иногда Сынхён наконец заверяет, что все хорошо. С ним не бывает плохо.       Таким утром, будь Джиён один, первым делом бы заплакал. Серо-кристальные чернила слезок размазались бы по лицу, руки в лед, а в висках пустое ощущение дежавю. Противного, мерзкого дежавю о будущем. Ни у Джиёна, ни у Сынхёна будущего нет. Для них есть все время мира.       И это время они проводят в сырых нежностях, когда Джиён вьется клубком у Сынхёна в ногах, а тот наблюдает за его подергивающимися от нервозности плечами. Мальчик неусидчив, непокорен спокойствию. Дрожащее тело ищет тепла, ползая вдоль и поперек по хёну — везде находит, но прибиться не может.       Рожденный кричащим, Джиён не затыкается по сей день — рвет глотку уже лет двадцать, может, чуть больше. Еще пока относительно маленький.       А Сынхён спокоен, как удав, пусть в глазах его и читается необъятный страх, кипящая паранойя. Это чувство невыразимого они делят на двоих — день сегодня странный. Что-то есть чужое, чего в их общежитии конца двухтысячных никогда не было, не должно было быть.       Но Джиён улыбнется ласково, нависнув сверху. Сынхён обращается к телу: широкая его футболка сползает с плеча, дает взор ключицам и кусочку груди, выпирающим очень неприятно ребрам. Невозможно не сунуть ладони на талию маленького в ощущении Джиёна, забраться ими под его майку, огладить хрупкие изгибы.       Джиён весь невозможный — от его умилительных тонких бедер до блестящих то ль от слез, то ль от восторга глазок. Или это видение в его темных зрачках чуть глубже, чем пудровая очарованность. Джиён влюблен, напрочь влюблён. Болен.       Хотя и с другой стороны вполне здоров — температуры нет, сердце бьется ровно, давление в норме. Сынхён ведь здесь.       Джиён грызет ноготь с глупым привкусом мыла под ним, а потом мягко опускается на Сынхёна сверху, пока тот продолжает его по спине гладить, оставляя за своими ладонями отпечатками мурашки.       Все хорошо. Все всегда будет хорошо. Время бесконечно.       Этот мир в форме сердца, он бьется в унисон с чувствами, горячими и одновременно пустыми, бессмысленными, ненавистными. Мороза больше — заледенеют ли они? Где-то в солнечном сплетении разгорается.       Никто не создан для любви, человечество вымрет.       Джиён поерзает на Сынхёне сверху, подышит ему в драгоценный изгиб шеи, полижет-полижет, Сынхён вздохнет — и не надо ничего больше, а человечество пусть вымирает дальше.       Будет ли когда-то не так хорошо?       А плохо будет?       Это будет больно?       Джиён спрашивает вслух. Сынхён размеренно целует его в уголки поджатых губ, ответа не дает. Разве он сам знает?       Конечно, плохо будет.       Конечно, больно будет.       Неизвестно только, когда и насколько.       Сынхён не обнадеживает, но и не врет. Держит Джиёна за щеки, будто тот стеклянный и собирается разбиться, а дрожит от приступа треска — Сынхён почти готов увидеть, как по милому лицу мальчика расползется острый, неровный и страшный скол.       Но Джиён не разбивается на осколки, не трещит. Прячет хрустальный взгляд у Сынхёна в груди, укладывается.       Утром надо молчать.       Туманный Сынхён разрешает Джиёну целовать его запястья, дрожащими зубками покусывать. Любовь такая. Дрожащая и зубастая. Безгранично заботливая.       Джиён зевает ему в ладонь — Сынхён в секунду хочет укрыть его снова одеялом, отложить все дела и им спящим любоваться.       Они ворочаются, путаются в пледе, пока не разворачиваются друг к другу лицом.       Джиён слабо улыбается. Сынхён медленно моргает.       Губами друг в друга тычутся, как слепые котята. Мило, может, даже успокаивает.       Джиён цепляет кофту Сынхёна, царапает, сжимает.       Поцелуй сухой, почти безвкусный.       Джиён не видит смысла.       Сынхён глаз не открывает.       А сильно будет больно, если он уйдет? Исчезнет? Пропадет? Разлюбит...