«Black hole»

Этот феномен Аманда Кифер позже опишет в статье с поэтичным названием «Dancing through the pain». В эпохи экономических потрясений люди не просто танцуют, но танцуют больше и отчаяннее, чем обычно. 

Адреналин делает человека способным на многое. Например, он может помочь вставать по утрам на двенадцатичасовую смену в пиццерии, а затем идти на репетицию, где организм отдает все свои ресурсы, чтобы еще чуть-чуть лучше чувствовать свой голос, дыхание, чужую работу. Глупо было ожидать, что с самого начала все будет идти гладко и безукоризненно. Себ был молодым, талантливым, увлеченным, но у всех были слабости, и его слабостью была тяга к скорости. Он торопился вступить, периодически ускорял ритм сильнее нужного, будто пытался выжать из песни все без остатка. Усталость усугубляла эту его черту, он будто хотел побыстрее закончить с песней и сбежать домой в объятия подушки.  — Никто и не ждал, что все будет идеально. Давай еще раз, — Марк потрепал его по плечу на третьей репетиции.  Осознание своих ошибок давило, заставляло задыхаться удушливой волной. Себ кивает и проглатывает эмоцию. В его гаражной группе такого не было, там девизом выступало «чем хуже, тем лучше».  — Дженс, дай начало снова, пусть привыкнет к ритму.  На лицах Кими и Дженсона тоже ни капли осуждения. Это выглядит обнадеживающе. Это выглядит так, как было когда-то в детстве, когда отец учил его играть на гитаре. Он хорошо помнит то лето на ферме друзей семьи. Жарко и скучно, особенно если не разделять любви к бесконечному чтению книг и играм с чужими детьми. Благо, на чердаке нашлась гитара в приличном состоянии, и они с отцом проводили на веранде часы, созерцая, как закатное солнце тонет в кукурузном поле, и стирая пальцы о струны до незаживающих ссадинок, которые к концу поездки превратились в мозоли. Себ потер подушечки друг о друга чтобы напомнить себе о реальности этих воспоминаний. Отец никогда не торопил его прогресс, не ругал, с философским спокойствием он объяснял раз за разом одно и то же и предлагал повторить.   В нежное подростковое воспоминание вступил неумолимый ритм палочек.  Раз, два, три, четыре.  Звонкий звук и простой ритм. Дженсон отбивает тихие слабые доли, и Себ не уверен, должны ли они там быть или это «костыли» для него.  В любом, случае озорная улыбка возвращается на его лицо.  Раз, два, три, четыре.  Да, у него выходит, правильно и чисто. Он все равно увлекается, забывает смотреть на остальных, но не сбивается и заканчивает так же ровно, как и начал. Открывает наконец глаза и замечает улыбки. Ему на мгновение кажется, что они за него рады. Даже Кими улыбается, несмотря на то, что трезвый. Себ выдыхает, и в этом выдохе — расслабление, благодарность, гордость.  Он на своем месте, и он этого не потеряет.  К концу репетиции Фернандо вплывает в комнату, в джинсовой куртке и в бейсболке козырьком назад.  — У меня для вас приятные новости! — начинает он с самодовольной улыбкой, пока поочередно за руку здоровается со всеми. Себ удостаивается на одно подмигивание больше, чем остальные. — Я организовал небольшой концерт в клубе. Площадка — не Карнеги Холл, но вам понравится их крафтовое пиво, обещаю.  — Ты сокровище, Нандо, — полу-серьезно, полу-иронично говорит Марк, выглядя при этом более чем удовлетворенным.  — Вы бы без меня пели в подземных переходах. У вас два дня на подготовку, он в следующую пятницу. Наш птенец готов надрать задницы всем, кто говорит, что мы потонем, не успев всплыть? Марк кивает.  Это приятно.  — Нандо, если ты в такие сроки успел все организовать, я начинаю догадываться, что это за площадка, — в словах Марка подозрение.  — Боюсь, что ты прав, — примирительно развел руками Нандо. — Но это лучшее боевое крещение, что можно придумать.  — С тобой спорить… — Верно, незачем спорить с человеком, который всегда прав. Ну что ж, если вы закончили, предлагаю немного расслабиться, — Нандо поиграл бровями.  Кими и Дженсон кивнули, Марк же на секунду стал более задумчивым.  — Вы идите, а я бы хотел еще показать Себу… то, что есть от второго альбома. Себ? — Да, конечно.  — Ладно, задроты, развлекайтесь, — Нандо отсалютовал, и трое, махнув рукой, скрылись. Марк буравил его взглядом.  — Ты выглядишь уставшим, точно не хочешь пойти отдыхать? На бледной коже под глазами Себа залегли темный круги, ставшие в последнее время особенно заметными. Конечно, внимательный (читать как: дотошный) Марк не упустил это из виду.  — Нет, все в порядке, правда. Тем более, мне очень хочется увидеть ваши разработки.  Вторая часть реплики была безусловной правдой, а вот первая… все было в порядке, за исключением того, что Себ ел последний раз часов пятнадцать назад, а сна давно катастрофически не хватало. Завтра ему тоже на работу в самую рань, а значит, сегодня со сном он тоже в пролете.   — Ладно, — Марк выглядел не убежденным, но допрашивать не стал.  Вместо этого он достал из рюкзака стопку бумажек — разных — аккуратных, помятых, облитых, оторванных, даже пару салфеток с неразборчивым почерком.   — Это так, реликвия, — улыбнулся он своим мыслям. — Вообще я переписал все это в блокнот, — он достал блокнот в бордовой кожаной обложке в подтверждение своих слов. — Все равно записи немного сумбурные, но, что поделать, творческий процесс.   — Можно? — Да, разумеется.  Себастьян погрузился в записи. Между закорючек карандашом прорисовывалась бодрая мелодия. Себ взял гитару и взял на пробу несколько аккордов перебором, чтобы оценить гармонию. Затем на слух попробовал что-то похожее, но не то же самое.  — А если не си-минор, а ре… Марк свел брови в задумчивом выражении, но расцепил руки на груди и тоже взял гитару. Струны под его пальцами запели в унисон с гитарой Себа.  — Там в тексте что-то про скучание. Мне кажется, так лучше ложится, — продолжил он.  — Ладно, согласен. Это кстати было любимое, что я писал на альбом.  — Я уже заступил на запретную территорию с критикой ваших стараний? — Да, ты потоптался по клумбе, которую я любовно растил, — закатил глаза Марк. Себ не знал, что тот умеет делать это насмешливо. — Удивительно, но именно этого ей и не хватало. Мелодия должна быть примерно…  Марк наиграл что-то мелодичное, а потом перешел в припев, который звучал… просто. Себ озвучил свою мысль.  — Да, он не дописан. Предложения? — Хм. А если транспонировать повыше. И добавить сбивку. Вот так, — он продемонстрировал, кое-как изобразив барабанную сбивку неопределенными звуками ртом. Мелодия стала обретать более яркий характер.  — Ну что за молодое дарование мы отхватили.  — Еще не отхватили. Я как-то не вижу на своем столе контракта, — может быть, единственное, чему Себ действительно научился на своей экономике это вовремя выставить свою цену.  — Будет тебе все. После первого концерта, если все пройдет как надо, встретимся с нашим продюсером. Он не самый милый человек в штате, но он знает свое дело.  — Кто бы говорил.  Марк окинул его нечитаемым взглядом, выражающим что-то вроде смеси удивления и сомнения. Из Себа вырвался смех.  — Ты что, в школе был задирой или вроде того?  — Да нет. Но ты точно не милый. Определенно.  — Я думал, ты мне благодарен.  — Так и есть.  — Обычно благодарные люди не дразнятся, — Себ готов был поклясться, что Марк сам его дразнил.  — А как ведут себя благодарные люди? — он готов был повестись на это, и лисья улыбка это только подтверждала. — Как ты хочешь, чтобы я отблагодарил тебя за еще не существующий контракт? — Да отстань ты. Будет все.  Марк смутился. Всего на секунду, но это было… приятно.  — Кажется, ты правда переутомился. Давай в следующий раз продолжим, — ну конечно он попытался скрыть смущение в ту же секунду.  — А можно мне взять домой? Если это не слишком… Не слишком наглое вмешательство в чувства других, наскоро записанные и после переписанные прямым аккуратным почерком, но ничуть не потерявшие изначальной импульсивности. И не слишком скоро для человека, который без пяти минут для них никто.  — Нет, ты можешь их взять, я не против и ребята не будут. Но… не сиди всю ночь.  — Уже заботишься обо мне? — что-то теплое кольнуло сердце, но он не смог уйти от соблазна это скрыть за самодовольством.  — Ну знаешь, тебе скоро можно будет не делать макияж на сцену. Естественные смоки-айс. Мне нужен живой вокалист, а не его уснувшая на сцене версия.  Себ сунул блокнот в рюкзак, наскоро собираясь.  — Точно заботишься, — ухмыльнулся он.  — Бредишь от бессонницы, — донеслось до Себа, но он уже спешил домой.  Весь путь он настукивал ритмы пальцами по бедру, его прожигало нетерпение.  В квартире он не медлил. Под теплым светом настольной лампы желтоватые страницы казались древней реликвией. Сочетавшей в себе священность и пространство для нового, для дополнения и изменения. Он старался быть тихим. Пальцы метались от от мягких страниц к железным струнам его акустики. Он дописывал карандашом аккорды, поправки. На третьей песне он занялся и текстом. Да, та самая, где было про скучание.  Your touch  The frozen ice it is  The burning coal it is  The sharpest blade it is  Your touch  When it’s not mine it is За окном уже светлело, когда Себ откинулся спиной к стене, то ли задумавшись, то ли задремав. На его лице теплела улыбка, полная абсолютного умиротворения. 

***

Фургончик, расписанный баллончиками под космическую тематику, остановился у задней двери клуба «Astronaut».  — Нандо, если я правильно понимаю нашу направленность, в следующий раз выступление будет в планетарии? — Себ ухмыльнулся водителю.  — А я могу устроить, кстати, — Нандо сверкнул глазами. Джинсовая куртка и желтая бандана на его голове делали его маленьким бунтарем-хиппи.  — Он и не такое сделает, чтобы ты еще разок переосмыслил нашу направленность, — Дженсон, усмехнувшись, толкнул Марка в бок. Подколы в сторону гитариста выдавали его с потрохами как главного по идейной составляющей.  — Пусть лучше переосмыслит задачи своей должности, — буркнул Марк в ответ.  — Только после того, как группа перестанет ассоциироваться у публики с аналом, — крикнул им Фернандо, выбираясь на улицу.  — Это даже не смешно, — не удержался Марк.  — Конечно не смешно. А вот твое кислое лицо еще как смешно! — В его словах есть правда, — вставил Кими с фирменной тихой ухмылкой.  — Детский сад, — хмыкнул Марк, единственный не разделявший сытые улыбки вокруг себя. И все же мирящийся с таким раскладом, они все выглядели как старые супруги, прошедшие через многое, привыкшие друг к другу. Им на встречу вышел директор клуба, панк в прошлом, ну, насколько вообще возможно оставить панк в прошлом. На это намекал шрам от ожога лбу, выкосивший как лесной пожар треть седых волос, и легкая хромота. Черт, он был хорош в свое время.  — Что ж, пошли. Давно вы не заезжали. — Дерьмовое время, Фредди, — Фернандо отвечал ему, сцепив руки в замок на затылке, транслируя такую уверенность, будто это его клуб.  Фредди вел их какими-то окольными путям, вероятно, в гримерку.  — Ха! Дерьмовое. Можно подумать, остальные сейчас не знают, куда рассовать деньжишки, — голос Фредди был слегка похож на звуки, которые издаёт утка, когда пытается отогнать опасность.  — Сомневаюсь, что ты загибаешься на мели.  — Ну, вы делаете кассу, ребятки, так что без вас и вправду не так сладко, как с вами.  — Ты с кем угодно на сцене хлещешь одно и то же горькое пойло ценой в три ореха и «спасибо, мадам».  — Сладким его делают шлюшки, которые вас слушают, — сыто прокрякал хозяин клуба. — Все, идите мажьте личики, а Нандо со мной.   Парни уверенно пошли в сторону комнатки за деревянной дверью, которая будто была притащена сюда со свалки еще в допотопные времена. Ставивший ее человек не очень старался создать условия для приватности — она на пару сантиметров не доставала до пола. Не то, чтобы «изнанка» клуба в целом выглядела презентабельно, но это особенно выделялось.  — Не обращай внимания, — Дженсон заметил, как Себ оглядывался по сторонам. — Фредди плевать на то, как это выглядит, но работает тут все, на удивление, хорошо.  — Для протокола, я терпеть не могу клуб не только за название. Хотя само сочетание слов «черная дыра в астронавте» идиотская, но не только. Вот это все, — Марк обвел рукой окружение. — У него бабок хватит чтобы ремонт сделать и еще раз переделать. Но нет, этого же посетителям не видно.  Он пнул ногой кусок отваливавшейся серой краски, и бетонная стена стала на несколько сантиметров обнаженнее.  — Не всем быть перфекционистами как ты, Уэбби, — хмыкнул Дженсон.  Марк только рукой махнул.    В гримерке на лице Себа появились черные пятна туши и теней на веках. Он попытался откреститься от вмешательства в жизнь его нижних век, но совершенно безуспешно. Дженсон считал это важной деталью образа, точно так же как и отсутствие одежды выше пояса на Кими.  — Он же басист, — пожимал плечами Дженс. — А ты сегодня вечером лицо рока во плоти, тебе отлынивать от этой части нельзя.  Пока Себ пытался проморгаться и привыкнуть к инородному ощущению в зоне глаз, которые и не думали прекращать слезиться, к ним развернулся Марк.  Его темные волосы были растрепаны, а глаза подведены черным, и если Себ выглядел скорее как жертва героина и пьяного стилиста, что просто идеально сочетается с жанром их музыки, то Марк выглядел как грех.  В глазах Себа он раньше был идеальным строгим клерком в будущем, прямые сильные черты лица, волевой подборок, стальной взгляд. Строгие костюмы вязались с этим в разы лучше, чем макияж и белая майка-алкоголичка. Аккуратные линии черного карандаша очерчивали его глаза, и те становились острее мечей.  — Ну что, готовы? — спросил он, кажется, и не догадываясь о том, как выглядел.   У одного вокалиста могли возникнуть сегодня некоторые проблемы из-за непредвиденного кома в горле.  — Ага, — изо спины Себа расслабленной тяжелой из-за массивных ботинок походкой показался Кими, полуобнаженный, широкоплечий, с сережкой в ухе. За несколько секунд, что неподготовленный к этой картине Себ стоял в подвисшем состоянии, не отошедший еще от вида Марка, его мозг успел отсканировать мягкий рельеф мышц под бледной кожей, на которой вырисовывался черный узор татуировок — на плече и одном предплечье. Дженсон, руководитель этого парада совращения бедного Себастьяна отличился красной банданой, висящими на бедрах широкими джинсами и висящей на добром и слове белой рубашкой. Обычно вещи надевали, чтобы что-то скрыть, но, кажется, это мнение никто здесь не разделял.  — И вы всегда так выряжаетесь? — с напускным раздражением от макияжа спросил Себ.  — Вообще, для серьезных концертов. Этот для тебя первый, значит, серьезный, — просто сказал Марк. — Но в клубах мы обычно не рядимся как стриптизеры.  Ах, так они это осознавали. Прекрасно.  — Со временем и тебе что-то такое подберем. А пока довольствуйся образом бунтующего подростка, — Дженсон поддерживающе толкнул его в плечо. — Не переживаешь? — Нет, — ответил он чуть заторможенно. — А Кими кто заставил голым выступать? Ты? — А меня никто не заставлял, — откликнулся Кими. Остальные одобрительно улыбнулись.  «Black hole». Черная дыра. Нигде нет такого сильного притяжения. Навряд ли группа была назвала в честь своих притягательных членов, но какой-то потайной смысл тут был.  Может, от нервов, а может, еще от чего-то зависания Себа, что преследовали его весь день, не прошли даже от скачка эмоций перед выходом на сцену. Они шли друг за другом по темному коридору, на звук, туда, где только закончил выступать диджей-любитель. Ему досталась капля внимания из того, что люди принесли для них. Орландо еще пока не гордился своими питомцами, но ждал их. Ждал давно.  — За год по нам соскучились, — Дженсон, который шел первым, притормозил и развернулся к остальным. Покажем, ради чего они пришли!  Без лишнего пафоса каждый член группы кивнул, и Себ сделал то же самое.  Они вышли в зеленовато-серебристый свет, которым искрилась небольшая сцена, возвышавшаяся над уровнем танцпола. Марк оказался по его правую руку, а Кими с левую, в то время как Дженсон за ударной установкой сидел позади. Расстановка заставляла ощущать уверенное присутствие со всех сторон.  Это было, конечно, не первое его выступление в клубе. Первое было давно, оно началось в подростковой неловкости, а закончилось в пьяном угаре. Обычно площадки были поменьше, да и он выступал, как правило, на разогреве у кого-то. Но не только в статусе фронтмена хэдлайнеров крылась новизна. Он не просто проверял в последний раз настройку гитары на сцене с остальными членами группы, он ощущал немую поддержку с каждой стороны. Себ знал, что бы не происходило перед сценой, сзади и сбоку на него будут смотреть не столько испытующе, точно не со скукой, но со вниманием. Соглашаясь на условия Марка, он предполагал, что музыканты посадят его в лодку, дадут весло и будут смотреть, как он борется с волнами. Он теперь чувствовал, что ошибался в корне.  Раз, два, три, четыре.  Понеслась. Слева легкий кивок, и этого хватило, чтобы отпустить сомнения. Первые слова вылетели чисто, уверенно, будто его голосовые связки сами знали, что им делать. Толпа, что до этого с предвкушением притихла, эмоционально взлетела. Его окатило шумом возгласов и улюлюканий. Себ не чувствовал, что в полной мере руководит своим телом. Руки помнили аккорды, которые он должен был играть, и они играли. Сам он превратился в ощущения. Холодный гитарный гриф, давящий на плечо ремень, удерживающий инструмент на комфортном уровне, влажное тепло клубного воздуха, шершавость микрофона, которую он чувствовал губами — все проникало под кожу. Музыка вибрировала внутри его тела, текла через каждый нерв, как настоящее электричество. Будто на этой самой сцене он стал трансформатором, принимающим в себя этот импульс и стократно умножающим на выходе, чтобы передать зрителям, напитать их.   Скорый темп гитарных партий в купе с энергичными партиями Дженсона кружили голову от драйва и заставляли подпрыгивать на месте не только толпу перед сценой, но и самого Себастьяна.  Его лицо, обрамленное светлыми завитками кудряшек, которые искрились от яркого света, будто само его источало. Его тело стало частью единого ансамбля музыки, голосов, дыхания, танца.  Песни сменяли одна другую, на коже скапливалась испарина, голова шла кругом. Технически концерт тоже шел без проблем, хоть и Марк нервно что-то у себя периодически подкручивал. Дело подошло к последней песне. Это была самая популярная песня прошлого альбома. В ней сочетался стиль группы с легким тревожным подтоном, это была фантазия на тему маскарада, который пошел не по плану и трагично закончился. Ну, так думал Себ. Но, кажется, запоминающийся риф, которым песня начиналась, уже поднял волну криков на танцполе, и слушатели уже готовы были представить себя героями этой маленькой истории.  Эйфория, подстегиваемая мелодией, била в голову и жгла изнутри. Нагнетающий бридж только подстегивал.  Moon has hidden behind the clouds Little show now is out of control  Если Себ не выпустит эту энергию, она его просто разорвет. Он прыгал по сцене, как заведенный. Hold me tighter  It gets darker  Masquerade night Won’t let go us  Черт, какое же громкое сердце! Mask off! Выключив голову, скинув с себя гитару, Себ разгоняется в два шага и прыгает в толпу! Все происходит как на пленке с медленно переключающимися кадрами. Десяток рук подхватывает его, пару секунд воплей, смеха и похлопываний по телу проходят в несколько слайдов, его ставят на нетвердые ноги. Мир теряет устойчивость. Последние минуты концерта проходят скомкано, как будто он смотрит фильм от лица кого-то другого. Его возвращают на сцену, кто-то что-то у него спрашивает, но он не может разобрать. У него такое глубокое дыхание, и он совсем не чувствует ног. Вот бы прилечь ненадолго.  Огни сцены меняются на темноту коридора, и Себастьян проваливается в собственную темноту. 

***

Приходит в себя он уже лежа в гримерке. Рядом никого, он прикрыт собственной курткой. Голова раскалывалась, тело ощущалось так, будто его били ногами в берцах последний час.  Дверь, как Себ ранее уже отмечал, до конца не закрывалась. Из-за нее доносились тихие голоса. Один из них принадлежал Марку, другой Нандо.  — Они в восторге, клянусь тебе! И не видел никто, что он упал. Только Фред, но ему плевать с высокой колокольни, — тихо говорил Нандо.  — Я не против, правда. Просто… вдруг он не готов? Я так сильно хотел, чтобы он был, что боюсь, что перегнул.  — Он справится, Марк, ты же видел, он принадлежит этому миру.  — Это меня и пугает.