«Black hole»

Гравитационное притяжение

черной дыры настолько велико, что покинуть её не могут даже объекты, движущиеся со скоростью света, в том числе кванты самого света. 

К середине февраля Себастьян Феттель понял, что естественные выбросы адреналина, которые стимулирует всепоглощающее желание заниматься своим делом, имеют свои лимиты.  С первой стрельнутой сигареты прошло две недели, и вчера  контракт был подписан. Они должны будут записать альбом и угнать в тур меньше, чем через месяц. Денег, которые он получит, хватит на аренду на месяцы вперед, хватит на нормальную еду и даже на небольшую помощь родителям. С самого момента, когда он поставил свою угловатую подпись жирной черной ручкой перед довольным продюсером, который отчего-то слишком торопился с формальной стороной дела, его не отпускало желание уволиться. Работа в пиццерии выжимала из него все. Сочетать ее с учебой было просто — учебу можно было пропускать… хотя, наверное, «можно» значило «грозит отчислением», но это уже не важно. Дело сделано, он имеет за плечами не оконченное высшее, которое ему так же важно, как дырка в куртке. Сочетать же беготню в харчевне, иначе и не скажешь, с полноценной работой в группе было слишком для маленького Себастьяна. Второе требовало не просто времени и протирания штанов на задних рядах, но абсолютной включенности. Марк чувствовал отлынивание как акула чувствовала кровь. Но если раньше он не имел почвы под ногами и мечтал зацепиться на месте, о котором он и мечтать не отваживался, то теперь оно было полноценно его. Хорошая работа будет достойно оплачена, и батрачить за копейки больше не было жизненно необходимо. Бросить эту нищенскую жизнь хотелось неимоверно. И все-таки, его останавливало то, что первые деньги он получит через две недели, а на аренду и еду нужны были сейчас.  На следующее утро он опоздал на смену. Марта окинула его взглядом, выражающим сдержанное осуждение. Тони снова предложил сходить с ним в клуб анонимных алкоголиков. Последнее, возможно, было вызвано легким запахом спирта, который впитала куртка, на которую не так давно было пролито немного праздничного алкоголя. После утомительного дня в пиццерии, когда Джесс не вышла на работу, а повара ходили злые, как адские псы из-за привезенного несвежего мяса, и после репетиции, на которую Марк пришел, встав не с той ноги, он завалился домой, выжатый больше, чем когда либо. Он уснул прямо в одежде, оставив гитару на полу, и даже не подумав о еде.  Ближайшие дни сделали опоздания привычками, а еду роскошью. Что-то менять нужно было срочно, а то он так долго не протянет, думал Себ, на бегу запихивая в себя хот-дог. Нужно позвонить отцу, поговорить, он остыл уже, должно быть… А потом… Это барабанные палочки?  Раз, два, три, четыре.  Они цокают, но это только в его внутри его черепной коробки.  Голова кружится. Кончики пальцев немеют. Он пытается что-то сказать, но язык беспомощно ворочается во рту.  Раз, два.  Его ведет, он делает неустойчивый шаг и проваливается к кирпичной стене. Горизонт делает кульбит. Ему вторит его собственный желудок.  Три, четыре.  Или это сердце?  Мир окрашивается в сине-лиловый, неестественный, не-небесный, кислотный. У предметов появляется малиновая окантовка, и они плывут в едином неправильном потоке.  Четы-ы-ы-ре.   Ритм должен пойти дальше. Ритм не смолкает никогда. Его сердце стучит, оно всегда стучит. Его глупое аритмичное сердце стучит неправильно, но всегда. Дженсон бы не одобрил такой сбивчивый темп. Он бы посмеялся и сказал: «мы же не джаз-бэнд, дружище».  Точно, Дженсон.  Раз, два, три-и-и… четыре.  Еще раз.  Раз.  Два.  Три.  Четыре.  Точно. Он встает на ноги, придерживаясь за стену.  Он их не подведет. Точно не подведет.  Раз. Два. Три. Четыре.  Себ открывает тяжелые веки, перед ним — темные мутные пятна. Под левым боком холодно и твердо, тело пронизано болью, будто кто-то смастерил его куклу-вуду и вышил на нем замысловатый узор. Перед ним знакомые зеленые обои с желтоватыми краями отклеившихся полотен. Значит, он дома.  Себ поворочал во рту сухим языком и попробовал сглотнуть отвратительный вкус пепла. Ожидаемо не вышло. На кухне должна быть вода. Он попытался подняться, тяжело перекатившись на живот. Руки казались тонкими прутиками, дрожащими на ветру. Они действительно дрожали. Опираясь на кровать, Себастьян все же смог поднять свое тело в нетвердое вертикальное положение. Споткнувшись пару раз о лежащие на полу вещи он добрел до кухоньки. Свет из окна заставил зажмуриться и ощутить, насколько задубевшей чувствовалась кожа на лице. Секунду, вещи? В квартире было чисто всегда. Это его вещи? Кажется, кофта с капюшоном с альбома Americana возле дверного проема его. Вчера он был в ней. Был в ней с утра, и вернулся в ней домой, потом вышел на лестницу… На лестницу, да. Лучше бы он не выходил. В ней все равно не было карманов, чтобы закинуть сигареты, лучше бы он забыл про них. Глупая привычка.  Глупый он.  Себ открутил кран и плеснул себе в лицо. Ощущения вопили так, будто он окатил себя ведром холодной воды. Он прополоскал рот, отпил немного с рук. Прозрачная вода в его ладонях отражала бледный день. А может и его бледность. Ко встречи с зеркалом он все равно еще не был готов. Завалившись на кровать, Себ перевел дух. Отдышки от перехода в другую комнату у него до сегодняшнего дня еще не было. Единственный за месяц выходной. Вот он какой. Через два часа нужно было выходить на репетицию. А пока можно было попробовать восстановить в памяти события прошлого вечера.  Вчера он пришел домой с продуктами в бумажном пакете. Мысли в голове роились в беспокойстве, ему нужно было их приструнить. Если бы он умел это делать без сигарет, сейчас его голова бы не звенела как церковный колокол. Так вот, в кофте не было карманов, он держал сигареты в руке, спускаясь по лестнице, но ему навстречу поднималась молодая женщина с маленьким мальчиком. Себ завел руку с пачкой и зажигалкой за спину. Нечего подавать плохой пример. Он уселся между вторым и третьим этажом, потому что в этих квартирах тоже жили курильщики и он никому не мешал. Первые три затяжки ничего не предвещало беды. Пока он сидел, дрожь в пальцах бросалась в глаза и отвлекала от его попыток разобраться в своей голове. Ему захотелось немного пройтись. Себ сбежал по ступенькам и завернул за дом. Чужие тени на грязном кирпиче, бурые пятна на асфальте. Подозрительно похоже на кровь.  Себ резко распахнул глаза, живот скрутило, он резко поднялся, сдерживая рвотный позыв. Вот бы это был просто отвратительный ночной кошмар. Он полез в карман джинс и выудил бумажку с нацарапанным адресом. Не кошмар, все-таки, а самая настоящая реальность. К большому сожалению.  Себ, вероятно, выдал себя звуком шагов, потому что, стоящие к нему спиной тени, едва открыв Себастьяну свои физические тела, тут же повернули к нему лица. Один был лысый, черный, тяжелая цепь на шее звякнула, когда он повернулся. Он был весь в темной одежде, сгорбленный, со взглядом, тяжелым, будто физически давящим. Второй был парень, съежившийся, низко опустивший голову с засаленными патлами. Кровь на асфальте была его, она стекала с его рук, пропитавшая грязный свитер, просачивалась сквозь пальцы из раны на животе.  Себа вывернуло в сортир.  Едва увидев эту картину, он попытался найти в себе силы попятиться, но массивная рука втащила его в переулок.  — Что видел? — Я? — Что ты видел, я спрашиваю? — Ничего.   — Ничего? Черта-с два ты не видел, — человек в тиски взял руку Себа, задрав широкий рукав кофты, рывком вытащил откуда-то полный шприц и уверенным движение всадил в сгиб локтя. Отвратительная боль разнеслась по телу с отравой.  — Вот теперь я поверю, что ты ничего не видел. Знаешь, почему? Потому что дурь в твоей крови — это замес, который послужит тебе билетом лет на семь, а если прибавить вот этого, — он показал на асфальт, на котором лежал еще один человек, которого Себ даже не заметил сразу. — У него в крови то же самое. По вине вот этого непутевого курьера, который не объяснил бедолаге, сколько можно колоть, а сколько нельзя. У меня теперь меньше на одного клиента и на одного курьера. Умеешь считать, мальчик? Себ кивнул и громко сглотнул.  — У меня одни убытки сегодня. И ты мне их компенсируешь. А если откажешься, так запрем тебя надолго и далеко. И моргнуть не успеешь, как загребут за ворованную дурь и двойное убийство. Понял? Себ нетвердо кивнул, — мужчина уже начинал двоиться.  — Как проснешься, отнесешь вот это, — он сунул в другой карман пакетик с порошком, — по этому адресу.  Вот как бумажка с адресом у него оказалась. Опираясь о сортир одной рукой, из второго кармана он выудил и пакетик. Ничего необычного, но его снова вывернуло. Кожу покрывала холодная липкая испарина, вкус желчи жег язык. Слабость в конечностях и легкая дрожь с головокружением дополняли картину.    Ему нужно было еще, чем бы оно ни было. Порошок в пакетике как назло притягивал все внимание на себя. Было бы хорошо прекратить это ощущение в теле. Было бы просто потрясно.  Что тот тип вколол ему, что с первой же дозы такая ломка?  Надо быстро с этим разделаться. Встать, отнести эту срань по адресу, пережить ломку и отправиться завтра на расписном фургончике в Майами. У них концерт. У них альбом. Если к нему и залетала шальная мысль о том, чтобы увеличить свою работоспособность метом, он очень старался ее откинуть. Это временное решение, да и денег стоит… не маленьких. У него столько нет.  Себ все же встал, на подкашивающихся ногах дошел до прихожей и вышел, нацепив на себя куртку с пола. Пошатываясь, он прошел несколько кварталов и уперся в грязный хостел со старой побелкой и потрескавшейся зеленой краской на деревянных вставках. Это место выглядело старо, но не так, будто намекало на следы прошедшей красоты, а будто его уже построили пыльным и уродливым. От таких мест не ждут ничего хорошего, особенно, когда они стоят на окраинах городов. А они только там и стоят.  Пройдя пару дверей на втором ярусе, он нашел нужную. На стук ему открыла женщина с грязными кудряшками неопределенного цвета. Она втащила его за дверь в номер со спертым воздухом.  — Ну? Помешкав, он достал из кармана пакетик и протянул ей.  — Хреново тебе? — Могу я идти? — проигнорировал он.  — Да стой, вижу что ломает, красавчик. Иди сюда. Она взяла его руку тонкими холодными пальцами, но для Себа это было сравнимо с мертвенным железным холодом. Как наручники, наверное, никогда на него не надевали наручники, но они должны быть так и ощущаться. У нее на комоде стоял проигрыватель, с которого играли Deftones. Себ всегда считал их звучание немного наркоманским, но теперь он стоял в той точке на таймлайне, когда фигура речи закрепляется в прямую ассоциацию.  — Ты чего зависаешь? Давай. От сердца отрываю.  Пока он поспевал за работой мозга, женщина сформировала на столе дорожку. Ему это было нужно. Сейчас.  — Чтобы стало легче, — вторила новая знакомая его мыслями.  Блять, ему это очень нужно. Всего одна. Одна. После вчера. Он заслужил. Это тошнотворное чувство пройдет, нужно только нагнуться и вдохнуть.  Это так просто. Несколько шагов, и ему обжигает слизистую. 

***

Карандаш скользит по желтоватой линованной бумаге, как фигурист рассекает лезвием конька лед. Буквы в разнобой — одна больше, другая меньше, они кренятся под наклоном и извиваются. Взгляд Себа их не улавливает, не удерживает, ему в помощь мышечная память.  The rainbow bruises flowing down the sky surface The same way makeup flowing down your face The traces of the raging hysteria of the sky Colours of it’s redemption, colours of my agony.  Голова немного кружилась, но по сравнению со вчерашним он был полностью дееспособен. Немного окрылен эйфорией, чертовски талантлив, музыкально одарен и абсолютно готов работать.  Грифель соскальзывает со своей ломаной траектории и хрустит, разламываясь, рассыпая серые осколочки.