«Black hole»

Привет, мам. Как ты? Извини, что все так получилось. 

На обратном пути из Майами случилось две вещи, связанные между собой: Себастьяна догнала ломка и Льюис перестал с ним разговаривать.  Им пришлось возвращаться вместе, и они, можно сказать, даже нашли общий язык с улыбчивым Льюисом, но на заправке, когда Феттелю поплохело, он обратился к нему за помощью. Или за советом. За наводкой, в конце концов. Короче, намекнул на все стереотипы, о которых был осведомлен. Льюис от него отпрянул и больше не проронил ни слова. Они приехали до того, как он успел разрешить свой внутриличностный конфликт на тему «выгонят его из группы, или у них это норма». Никто никогда не поднимал тему наркоты, никто не предлагал.  Его успели раз пять спросить, в норме ли он, и отмазка про укачивание в дороге сработала безотказно. Их размолвки с Льюисом, кажется, никто и не заметил.  У двери квартиры Себа ждало знакомое лысое существо, о котором отчаянно не хотелось вспоминать. Себ плохо помнит, как у него оказались злополучные пакетики с порошком и записки с адресами. Пять пакетиков на четыре бумажки. «Оплата», оскалилось существо и ушло.  Когда он, уже пришедший в себя, но все еще отвратительно потеющий сверх меры, исполнял свои курьерские обязанности, его грызла мысль, что это должно закончится. На руках было еще три пакетика. После первого адреса, где его встретила девушка, которой и к тому моменту уже было «хватит», мысль стала грызть слишком больно. Из ее номера в хостеле играл Mockingbird Эминема. Себ на пару секунд ощутил себя героем фильма. Такой фильм он бы не стал смотреть.   Возможно, получай он за это деньги, чтобы закрыли аренду… с другой стороны, он живой и имеет силы дописать альбом, который его, быть может, прокормит на какое-то время… На втором адресе он сначала услышал за дверью стук и хлопки, будто его стук об дверь отражался в квартире каким-то извращенным эхом, а потом увидел причину звуков.  Причина пахла немытым телом и спиртом, имела фингал под глазом и отзывалась на «Джон, пожалуйста, не надо!», сказанное прокуренным женским голосом. Причина отдала деньги, посмотрела стеклянными глазами и хлопнула дверью перед носом. Кажется, из-за двери раздался детский плачь.  Было отвратительно.  По дороге он закурил. Язык привычно покрылся горечью. Он и не помнил, когда в нос ударял запах чего-то приятнее, чем табачный дым. Он очень давно не был дома, где готовит мать. На его собственной кухне выросла небольшая стопка писем, но теперь как-то не до того.  Было бы хорошо их куда-то убрать. На письмах обратный адрес, а его квартира не ощущается как богом забытое место, он привлек очень ненужное внимание. Ворваться в нее — раз плюнуть. Он обязательно напишет матери, чтобы больше не приходила.  Себ выудил из кармана пакетики и кинул в бак у дороги. Потом подпалил бумажки от сигареты и отправил их тлеть на тротуар. Сигарета дошла до фильтра и обожгла пальцы. Бычок отправился вслед за бумажками.  Он что-нибудь придумает. 

***

Плохо было так, как не было никогда.  Себ предполагал, но не знал точно. Если бы знал, не стал бы запирать квартиру и выкидывать ключ в окно. Он жил на пятом, последнем этаже, и спуститься вниз через окно было можно только по пожарной лестнице.  Он знал, что такие акробатические элементы можно исполнить только в трезвом уме, иначе он, если выживет, останется калекой. Во Флориде сейчас часто идет дождь, и лестница почти наверняка в ближайшие двое суток будет мокрая. Он рассудил, что даже той версии его, которую будет жестоко ломать, будет достаточно такой мотивации.  Перед своим испытанием на прочность он позвонил матери с просьбой не беспокоить его пока. Она нервничала, спорила, но согласилась, если они встретятся и поговорят на неделе. Себ уступил. Он запасся едой и водой, и, пока не началось, отвлек себя тем, что было отложено «на потом» бесчисленное количество раз.  Он все-таки зашил дырку на куртке. И попытался готовить.  Он молча резал картошку. Через открытое окно лез шум, такой нестройный и настойчивый. Чувства обострились так некстати: звуки с улицы, привкус во рту, но главное — ощущение мокрых рук. Сухие мозоли и влага с крахмалом, тянущие кожу, заставляющие пальцы сжиматься на скользком ноже. Нож резал тупо. Палец соскочил. Нож выскользнул и полетел на пол. Руки Себа вздрогнули, и, нож еще не успел перестать подпрыгивать на полу, а пальцы в порыве схватились за доску. Доска вместе с картошкой полетела в стену, кусочки шрапнелью разлетелись по всей кухне, сама доска загрохотала по полу. Себ схватил кастрюлю с кипящей водой и плеснул с такой силой в раковину, что брызги выстрелили в голые руки и лицо. Кастолю он метнул куда-то. Удары об кафель оглушающе рвали перепонки.  А потом были смятые мокрые простыни.  Он открывал глаза, и его голубые радужки пытались удержать внутри себя зрачок, то сжимающийся, то расширяющийся. Он закрывал глаза, и потолок падал на него. Его кожа горела, будто он потел жидким азотом. Его тошнило от его собственного запаха, от запаха обойного клея. Его бесконечно тошнило.  Соседи, наверное, объясняли детям стоны, крики и удары за стенкой чьими-то проблемами в семье. Как будто такое им нужно объяснять.  Это время осело в памяти как зацикленная пластинка, которой играли как с фрисби. Поцарапанной и отвратной, все еще хранящей в себе чувство, от которого желудок падает вниз. Будто фрисби это ты. Это тебя кидают, ты крутишься в полете, а потом тебя ловит собака своими зубами. Достаточно, чтобы было больно. Мало, чтобы это закончилось.  Почему оно не заканчивалось? Почему оно не заканчивалось, — крутилось в проигрывателе на поцарапанной пластинке.  ПоЧЕ-Е-Ему о-о-о-онннно не закаааааанчивалоСЬСЬСЬСЬ.  Когда было особенно сложно, он смотрел в окно. Из окна на него смотрел фонарь. Прожигал его своим желтым пронзительным глазом. Все закончить было бы можно так просто, если бы только он жил повыше. Если бы только…  Пластинка крутилась безостановочно. Неумолимо. Впрочем, если он не мог снять иглу, то мог немного притупить тошнотворные ощущения. Письма, что мать сложила на кухонном столе, перекочевали к Себу в кровать. Он не всегда мог зацепится и уловить смысл, но его успокаивал сам почерк, шершавость бумаги. Он скучал по маме.  После его топила вина. Что бы она сказала, если бы его увидела?  Себастьян проваливался в короткий беспокойный сон, забытье, не дарующее ни покоя, ни отдыха. А потом открывал глаза в мокрой постели и потолок снова падал ему на голову. 

***

Вход в комнату с узорчатым красным ковром был завален жестяными банками с ярким раскрасом. Уставшие тела с дергающимися веками постоянно спотыкались о них и о провода, пытаясь носками кроссовок расчистить себе путь. Все звенело, дребезжало, в первую очередь, конечно, расшатанные нервы.  Они писали альбом на пленку, а значит все нужно было сыграть идеально.  Стив Холден как самый лучший на свете продюсер, которого безумно волнует состояние его группы, сдвинул сроки выпуска второго альбома на неделю раньше. А значит, писать его нужно было срочно и без выходных на «поразмыслить об экспериментальном звучании». Что было готово, то и записывали.  Проблема номер один: в магазине никто не мог запретить им купить пиво.  Проблема номер два: Марка час на восьмой стал настолько бесить запах перегара, что он выходил на перекур с чудовищной частотой.  Проблема номер три: они очень устали.  Устали настолько, что сбивались втрое чаще, чем обычно. И если с первыми тремя проблемами можно было разобраться, то с четвертой не очень, потому что они все понимали, что она от них не зависит.  Фернандо был ужасно занят, решая организационные вопросы и не мог разделить страдания со всеми.  «Мне нравится текст. Немного… сюрреалистичный», — сказал вчера Марк о его записях. Они сидели на крыльце студии, плечом к плечу, когда все остальные уже разошлись. Они пили джин, потому что по-другому ослабить напряжение от записи альбома не выходило. Марк гонял их, будто от каждой ноты зависели их жизни. Градус в нем сказал: «Я был под кайфом, не удивительно».  Конечно, Марк не отреагировал хорошо, кто бы сомневался. Тусовки у них были чумовые, говорил он. Просто на зависть самым отбитым панкам. И главным заводилой был человек, у которого комично поднимаются брови и глаза лезут из орбит от таких заявлений.  «Мы не возьмем ее на альбом», сказал он вчера. Холодно так, будто разговор окончен.  «Вам всем понравилось. Никто бы не возразил».  «Никто и не знал. Я понимаю, что ты молод, но ты должен это все прекратить, ясно? Мы так не работаем».  «Искусство есть искусство. Какая разница, если мы не вешаем на свои афиши как я снюхиваю дорожку».  Из бара напротив студии играло «505» arctic monkeys.  «Слышишь?» — Себ махнул рукой в сторону источника музыки. «Если тебе скажут, что Алекс Тернер пишет под кайфом? Это хорошая музыка с нотками мистического и все такое, разве ты бы ответил, что теперь отказываешься слушать их?» «Во-первых, слухи о том, как Тернер курил траву не слышал только глухой, во-вторых, слушать и делать — разные вещи. Я не ханжа, я не хочу внушить фанатам, что мы все светлые непорочные образы, блять, я не сумасшедший. Я просто не хочу подавать пример. Повторять, что эти норма, что так и должно быть».  «Ты говорил о том, что тусовки у вас были на зависть…», у него в голосе просквозила почти детская обида.  «Были. Поэтому сейчас я говорю это не понаслышке. Поверь, работать трезвыми это то малое, на что мы способны».  Себ тогда вспомнил то, что видел в хостелах.  «Я не верю, что это может кому-то помочь».  «Я согласен включить эту песню, если ты бросишь».  «Я бросил».  «Так не бросают. Если через год скажешь мне, что чист, мы поговорим».  «А до тех пор?»  «Не загадываю», — бросил Марк и поднялся.  Песню выкидывать он все же не стал. Они ее уже записали, и вышло даже сносно. Очевидно, писать новое было некогда. 

***

— Это хорошо!  Они стояли перед кассетами, передавая друг другу наушники на проводе. Кими слушал и кивал в такт. Марк тер покрасневшие от недосыпа глаза.  — Мне не нравится шестая. Ощущается как… — Себ замялся. — Как будто по кастрюле бьют. Крэша слишком много.  Это звучало так, как звучали его два дня в квартире, в одиночестве с собой. Ожог на руке все еще зудел.  — Изначально это была твоя идея, — отозвался Дженсон. — И я не слышу проблем.  — Да но… ладно, пойдет, — сдался Себ.  — Мы могли бы попробовать нанять того парня, о котором говорил Холден. Электронщика, который разбирается в компах. Попробовать записать в компы, не отставать от времени, все такое, — сказал Дженсон.  — Я все еще здесь, и меня все еще рано списывать, — пробубнил звукарь Джеймс. Он ходил всегда в кепке и обладал лучшими навыками незаметности, за что его ценили поголовно все музыканты, работавшие с ним. Ну и еще дельный парень был, да. — Ладно, у меня перекур, надеюсь я не лишусь работы до возвращения обратно.  — Мы уже записали этот альбом на пленку, ты предлагаешь переделывать? — спросил Кими, поднимая брови.  — Нет, нет. Но мы могли бы выпустить EP’шку.  — Давайте сначала с этим разберемся. Альбом, выпуск, презентация, ящик пива в гараже. Это все, что сейчас мне надо. И часов двадцать сна, — отозвался Кими. — Кроме того, мне нравится, как есть сейчас.  — Это? — от Марка несло раздражением, кажется, можно было бы почувствовать его из соседнего дома. — Это, блять, сделано как попало.  Кими закатил глаза и отдал наушники, чтобы отойти в другой конец студии.  — Нихрена не как попало, Марк. И это звучит не хуже, чем большинство альбомов, которые вышли за этот год, — Дженсон даже если и заразился от этого укола раздражения, то попытался скрыть.  — Плевать мне на альбомы, которые вышли за год! Себ сбился здесь и вот в этом месте, — он указательным пальцем ткнул в сторону кассеты, удерживая наушник у одного уха. — А тут Кими сыграл вообще не понятно что.  — Это все еще хорошо звучит! — попытался Себ.  — Но не лучше всего!  — Что? На секунду показалось, что у Марка вырвалось это случайно,  но он продолжил, опровергая это.  — Это проходное звучание. Не хуже других, но ничем не лучше, понимаете вы или нет, блять? Зачем вообще делать что-то с таким отношением? Давайте писать музыку на коленке, все равно зритель послушает, — он вошел в раж и активно размахивал руками, откинув наушники. — Давайте прогуливать репетиции, давайте заваливаться пьяными на концерты, давайте, в конце концов, набирать народ на улице и без подготовки выпускать на сцену, ах да! Мы уже все это делаем.  — Я перестал выходить пьяным уже давно, — в голосе Кими чувствовалось нескрываемое напряжение. Он защищался. — И к чему это вообще сейчас? Мы решили вопрос с вокалистом, и это была твоя ебаная идея.  — Ты и без того достаточно бухаешь, — бросил Марк. — Я говорю это к тому, что мы вообще ни к чему не стремимся. Будто у нас жизненная цель «сдохнуть никем, но обязательно с позором».  — И опять мы об этом. Ты хоть что-то делаешь, не пытаясь быть самым-лучшим-мальчиком-Марком? Иначе что, мамочка на порог не пустит? — А тебе хоть на что-то не плевать, кроме Михаэля?  Себ видел впервые то, что, должно быть, повторялось не раз. Они говорили уже не о музыке, и здесь он был безоружен.  — Да пошел ты, — Кими отвернулся и принялся натягивать куртку. — Ты перешёл на личности еще на комментарии про Себа, хотя это целиком была твоя идея.  — Перестаньте все валить на меня, я решал хоть что-нибудь! Я пытался спасти группу, пока Кими пил, а ты, Дженсон, бегал по женщинам.  — Что?  — Что слышал. Хоть раз бы отказался от своих похождений, чтобы помочь с поисками, организацией и прочим, «необязательным». — Ты хочешь сказать, что я не выкладываюсь?  — Да, представь себе! Как только тебе становится достаточно полученного внимания, ты переключаешься на что угодно другое.  — Ребята, подождите, мы так далеко от решения начальной проблемы. И я не очень понимаю, о чем вы вообще спорите, давайте… — подал голос Себ. Это нужно было сгладить, нивелировать. — Мы устали и… — Конечно ни черта ты не понимаешь, вообще очень сложно во что-то вникнуть, если даже не пытаться узнать людей, с которыми работаешь.  — А, ну извините, что не собирал на каждого из вас досье, работая по двенадцать часов и отдавая последние силы на группу. — Да никому это и не надо кроме Марка, блять, — выплюнул Кими.  — Ты забыл упомянуть, что между этими делами ты еще успеваешь закидываться дурью. Дженсон и Кими вытаращились теперь на него.   — Тебя вообще не должно это ебать.  — Вас послушать, так меня не должно ебать ничего, ни судьба группы, ни судьба ее членов, какая разница мне, если вам плевать.  — Нам настолько плевать, что мы просиживаем ночи над этой хуйней! — Дженсон кинул пустую бутылку от воды в мусорку, которая разрослась от порога до ковра.  — Я рад, что мы сошлись, что это хуйня!  — Да иди проспись, блять, Марк! — Кими наконец вышел из студии, хлопнув дверью.  Через пару секунд в нее вошли Нандо и Джеймс. Удивленные, но не впечатленные.  — Ясно, — просканировал комнату взглядом Фернандо, и прежде чем получил ядовитое «что там тебе сука ясно» от Марка, добавил: — Себ, Дженс, перекурите и постарайтесь поспать пару часов. У нас есть небольшой запас времени, тем более, Джеймс сказал, что вам осталось только наложить эффекты. Я надеюсь, вы закончили собачиться на тему «оставить аналоговые или взять с потолка цифровые», потому что на второе времени точно нет. Джеймс, работа за тобой. Марк, ты идешь со мной. Давайте, мальчики, не дайте этому вас сломать ни сейчас, ни потом.  Угнетенные и раздосадованные, Себ и Дженсон подхватили вещи, ретируясь. На прощание оставили только быстрые кивки. Они молча плелись по улице, даже не надеясь почувствовать мягкую сонливость. Домой не хотелось. Он вылез по пожарной лестнице, и руки его потеряли силы только к концу, так что он пролетел несчастный метр и слегка ушиб задницу.  Себ закурил, и Дженсон просканировал взглядом покраснения на кистях и ладонях.  — У тебя руки… только не говори, что подрабатываешь на стройке.  — На стройке? Нет, просто я хреново готовлю и еще хуже лазаю.  Дженсон хмыкнул.  — Мой отец занимался ремонтом и его руки выглядели примерно как у тебя сейчас. У меня немногим, конечно, лучше, — он посмотрел на свои мозолистые ладони, где местами от интенсивной игры слезала кожа.  — И как он… эм… к тому, что ты музыкант? — Себ и не заметил, как его общение с отцом прервалось и стало далеким, будто из другой жизни.  — Ну знаешь, — Дженсон улыбнулся. — Это не та жизнь, которую желаешь своему сыну. Но он всегда говорил, что у меня талант оказываться в нужное время в нужном месте. Типа… чувствовать момент. Когда уйти, когда остаться. Он простой человек, ему не понятно, ради чего все это. Но он испытывает что-то вроде доверия ко мне. Даже советуется по поводу решений.  Себ впечатленно затянулся.  — Круто.  — Да, думаю, мне сильно повезло. Твой старик твоей любви к музыке не разделяет? — Дженсон говорил просто, но чувствовалась какая-то аккуратность. Будто он боялся спугнуть.  — Нет, нет, — он покачал головой. — Он любит музыку. Он научил меня играть. Но, кажется, теперь жалеет об этом.  — Он так сказал? — Нет, я не… не успел сказать ему о группе. Мы поругались, когда я бросил колледж и не говорили.  — Это вроде было раньше, чем ты подписал контракт, да? — Ага.  — Я не хочу раздавать советы, но, может, пора сказать? Ты все-таки не безработный и нищий музыкант.  — Я скажу после альбома. Чтобы было видно результат.    Дженсон понимающе кивнул. Они почти дошли до его дома и замедлились.  — Так то, что сказал Марк. Что ты балуешься… — О нет, Дженсон, пожалуйста. Ты не мой старший братец с гиперответственностью. Не начинай.  — Я не буду тебя лечить, просто… не увлекайся, ладно? — Я не… забей. Давай просто это закончим.  — Окей. Окей… хочешь прилечь у меня? Не тратить время, все равно скоро возвращаться.  Возможно, Дженсон правда обладал какой-то немного пугающей проницательностью.  — Ага. Спасибо. 

***

Марк сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Молчание прервал сам же длинным «Бляяя…» на выдохе.  Теперь в студии было тихо.  — Бывает, мужик. Не вини себя, — Фернандо приземлился рядом, соприкасаясь плечом.  — Откуда ты знаешь, что я себя виню?  — Потому что с уходом Михаэля ты взял ответственность на себя. — Ну скажи теперь, что меня никто не просил.  — Ты и без меня знаешь, что не просили. Но кто-то должен был. Много наговорил?  Марк промычал в прижатые к лицу ладони.  — Я бы хотел провести вам что-то вроде совместного похода в кино, чтобы сбросить напряжение, но не могу. Проводишь меня до вокзала?  — Холден опять?  — Да. Ему мало переноса альбома по таинственным причинам, которые он не может мне объяснить, так и умотал в Голливуд.  — Тебе ехать на поезде туда пять часов. Это тупо.  — Конечно тупо. Но он хочет согласовать выпуск и, возможно, тур, так что придется еще и повозиться там. Так что, проводишь меня?  — Да. И я бы с удовольствием поехал с тобой. Поезда меня убаюкивают.  — Если бы я возвращался завтра, взял бы тебя с собой. Ради стирания этих синяков пол глазами я бы потерпел твое общество и храп.  — Я не храплю.  — С тобой никто трезвый не ночует, задумайся.  — Ты слишком жесток для друга, — пробурчал Марк и наконец поднялся.  — Ты любишь меня за честность.  — Никого я не люблю.  — А я тебя точно не за нее. И чтобы завтра со всеми перемирился.