Инструкция к любви

      Олег никогда не верил в бесов — не в библейском, а в каком-то глубинном, человеческом смысле. Да, неупокоенные души, энергетические сгустки, перешедшие в иное агрегатное состояние — это физика магии. Но сама концепция бесовщины всегда казалась ему пошлой. Зачем существам, сотканным из вечности и силы, мараться о людей? Люди сами прекрасно справляются: грешат, предают, захлебываются желчью. С «бесовщиной» у Олега было сложно. Было — пока он не встретил Влада. А теперь стало невыносимо.       Олег ненавидит эту чернуху. Не за грязь, которую на неё вешают обыватели, а за то, чем она пахнет на самом деле. За то, какую цену она выставляет. Влад — сильный соперник, опасный чернокнижник, но под слоем этой напускной бравады и черноты он пугающе смертен. Хрупок. Олег смотрит на него и видит не только практика, но и человека, который с пугающим безразличием швыряет свое физическое тело в топку силы.       Олег не может не думать о душе Влада. Мысли об этом липкие, холодные. Он знает: эта душа — лакомый кусок, сияющий в темноте маяк для тех, кто стоит за спиной Череватого. Он почти физически ощущает, как после смерти из Влада сделают решето, как будут рвать его сущность на лоскуты в посмертии. Это неизбежная плата за контракт, за силу, взятую в кредит. Но смириться с тем, как Влад уничтожает себя здесь и сейчас, у Олега не получается. Это вызывает глухую, злую тоску где-то под ребрами.       В первый раз это случается на совместном испытании. Консилиум выпил их до дна. Они привычно сцепились, язвили, кидались аргументами, но сейчас, глядя сквозь призму прошедших часов, Олег понимает: они видели одно и то же, лишь с разных сторон. Обратная дорога в отель — если так можно назвать этот унылый провинциальный комплекс — дается тяжело. Голова кружится, зрение плывет, а кладбищенский гул все еще фонит в ушах, требуя внимания, молитв, покоя. Олег чувствует себя выжатым лимоном.       — Всё хорошо, Влад? — голос Гецати разрезает тишину салона. Олег выныривает из транса и медленно, словно через толщу воды, переводит взгляд на Череватого. И внутри что-то обрывается. Влад выглядит не просто плохо. Он выглядит так, словно смерть уже примерила на него свой саван. Кожа — полупрозрачная, как папирус, губы — пугающе синие, а тени под глазами напоминают трупные пятна.       — Мне надо выйти, — голос Влада тихий, шелестящий, и Костя резко командует водителю тормозить. Трасса, ночь, глухая темнота. Череватый буквально вываливается из машины, ноги его не держат. Олег выходит следом, не раздумывая, ведомый каким-то животным инстинктом тревоги. Темнота вокруг густая, вязкая. Черная одежда Влада мгновенно растворяет его в ночи. Шепс нервно тычет в экран айфона, проклиная зависшую технику, наконец врубает фонарик. Луч света выхватывает ссутулившуюся фигуру.       — Не уходи далеко, Влад, я помогу… — кричит он, пытаясь перекричать ветер и собственный страх. И тут же замолкает. В луче света он видит, как Влада сгибает пополам. Он стоит на коленях в дорожной пыли, его плечи содрогаются в тяжелых, рваных спазмах. Звук мучительный, влажный. Олег направляет свет ниже и чувствует, как к горлу подкатывает ком. На асфальте — лужа желудочного сока вперемешку с густой, темной кровью. Запах железа ударяет в нос, перебивая запах выхлопных газов.       — Блять, Влад! — голос срывается на визг. Растерянность сменяется паникой. Олег падает на колени рядом, не боясь испачкаться, хватает Череватого за плечи. Тот горячий, неестественно горячий, и его трясет. — Что это за хуйня?! Я вызываю скорую!       — Не надо… — шепчет Влад. Он поднимает голову. В свете фонаря его глаза кажутся черными дырами, абсолютно пустыми, но губы порозовели, налились жуткой, болезненной жизнью. — Это нормально.       — Это нихрена не нормально, Влад! Ты кровью блюешь!       — Я просто устал. От такого не умирают, — Череватый пытается встать, но тело предает его. Гравитация тянет вниз, и Олег реагирует мгновенно. Он перехватывает обмякшее тело, прижимая к себе, не давая упасть лицом в собственную кровь. Рука Влада тяжелая, безвольная, скользит по плечу Олега. Шепс чувствует, как бешено колотится чужое сердце — как птица в клетке.       — Откуда кровь? — хрипло спрашивает Олег, удерживая его вес на себе.       — Бесы недовольны. Мало дал подпитки… берут своё, шкодничают, — Влад говорит это так обыденно, словно речь идет о плохой погоде. — Дерут пищевод, глотку…       — И что с этим делать? — Олег смотрит в темноту, туда, где на асфальте осталось кровавое пятно, и его передергивает от ужаса.       — Жить.       Это слово, брошенное в ночи, звучит иррационально. Колко. Неправильно. Молодой парень в дутой куртке и клетчатой рубашке не должен говорить о смерти с такой интимной фамильярностью. Не должен расплачиваться кусками плоти за «шкодничество» сущностей. Но Влад говорит. Открыто, страшно, обнажая душу. И в этот момент, чувствуя тяжесть чужого тела и запах крови, Олег понимает: он этого так не оставит.       Этот ответ не просто не устроил Шепса — он засел занозой. Следующие недели превратились в одержимость. Олег зарылся в гримуары старшего брата, просиживая ночами над старыми страницами, пахнущими воском и пылью. Он искал способ создать буфер, защиту, фильтр — что угодно, чтобы облегчить Владу эту пытку. Это было странно. С одной стороны — Влад знал, на что шел, впуская в себя тьму. С другой — никто не заслуживает того, чтобы его жрали изнутри заживо.       Саша застает его за работой.       — Что делаешь? — брат кивает на серебро в руках Олега.       — Вдохновение, — врет Олег, не поднимая глаз. Он кропотливо заговаривает металл, вплетая в него не только защитные формулы, но и собственное упрямое желание сохранить чужую жизнь. — Экспериментирую.       — А чары отвода зачем? — Саша щурится, его не так просто провести.       — Для практики, — отрезает Олег чуть резковато, скорее всего сразу выдавая себя брату, но держит свою защиту до конца.       Саша крутит пальцем у виска, бормочет что-то про юношеский максимализм, но уходит. А Олег остается один на один с амулетом. Он вложил в него много сил — опустошающе много. Но, держа в ладони остывающий металл, он чувствует удовлетворение. Даже если Влад выкинет его, у Олега останется этот опыт. И попытка. Когда речь идёт про чернокнижника, этого более, чем достаточно.

~

      Гримерка перед готзалом. Воздух наэлектризован ожиданием вердикта. Влад сидит на диване, привычно дерганый, нервный. Он выглядит так почти всегда, когда на него не направлены камеры. На экране уверенный мужчина, с улыбкой-оскалом, за светом софитов — молодой парень, качающий ногой от нервов. Олег подходит молча и протягивает руку. На ладони лежит серебряная змея — витиеватая, тонкой работы. Примерно такая же вьётся на шее у самого Череватого, но Шепс в этом не сознается. Даже себе. Влад хлопает глазами, растерянно переводит взгляд с амулета на Олега. В его взгляде нет привычной насмешки или агрессии — только удивление ребенка, которому вдруг дали конфету вместо подзатыльника. Он берет амулет. Пальцы у Влада теплые, сухие. Он замирает на секунду, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя — или к кому-то.       — Спасибо, — выдыхает он. И улыбается. Не той кривой ухмылкой чернокнижника, а искренне, беззащитно. У Олега перехватывает дыхание — он никогда не видел Влада таким.       — Толик одобрил? — спрашивает Шепс, пытаясь скрыть смущение за шуткой. Он действительно не знает, как отреагирует сущность.       — Да, — просто отвечает Влад. Олегу остается только гадать, правда ли Толик молча принял защиту от себя же, но это уже на совести Череватого.

~

      Медиум знал: ему непростительно повезло. Они с Сашей — поцелованные богом, баловни судьбы, которым дар достался по праву крови. У Череватого всё было иначе. У него не было дара — у него была жизнь, ломающая хребет, и отчаянное, звериное желание выжить. Жить иначе. Вкуснее, богаче, счастливее. И он платил за это. Платил своим телом, своей сутью, каждым вдохом.       Олег рос в коконе любви, где самой большой трагедией была разница в возрасте с братьями. Саша был его маяком, его лекарством. А Влад… Олег кожей чувствовал ту темноту, из которой тот выполз: пьющий отец, чьи удары оставляли не только синяки на теле, но и трещины в душе; мать, растворившаяся в своем горе; улица, учившая бить первым. Влад не жил — он выгрызал свое право на существование, пока Олег просто беседовал с душами. Поэтому судить Влада по-настоящему Олег не мог. Все эти публичные обвинения, споры под прицелом камер — лишь ритуал, игра на публику, попытка получить одобрение брата и толпы. Но внутри, там, где замолкали софиты, Олег понимал. Принимал. И когда ловил на себе колючий, затравленный взгляд Череватого в гримерке — знал, что заслужил эту ненависть. Для Влада он был «золотым мальчиком», не знавшим цены настоящей боли. И Влад был прав.       Но медиум не винил себя. Никто не святой. Он просто человек, который хочет оставаться хорошим.       Готический зал давил духотой и напряжением. Младший Шепс стоял, торгуясь с собственной совестью. Он не надел амулет, и теперь зал гудел голосами мертвых, как растревоженный улей. Сквозь общий шум пробивался один голос — тонкий, жалобный, вибрирующий от отчаяния: «Помоги ему… помоги ему…». Олег видел фантом женщины. Полупрозрачная, сотканная из печали, она льнула к Владу, который сейчас агрессивно, почти истерично отстаивал свою версию, брызжа ядом и сарказмом. Фантом нежно, почти невесомо касался его предплечья, пытаясь успокоить, а затем тянул Олега к нему. Олег сопротивлялся. «Не сейчас», — думал он, глядя на потное, искаженное злостью лицо соперника. Но в какой-то момент лицо Влада дернулось в болезненной гримасе, и Олега прошибло холодом.       — Можно перерыв? — его собственный голос прозвучал как выстрел. Громкий хлопок ладонями заставил всех вздрогнуть. Он видел недоуменные взгляды, понимал, что сорвал дубль, но это стало неважно. Фантом в его голове шептал, что Владу плохо. Не просто плохо — страшно. Душа настойчиво тянула его прочь из зала, в сторону уборных. В ту же самую, в которой растворился Череватый, воспользовавшийся создавшейся суетой.       — Олег, ты куда? — голос Саши был пропитан тревогой. Брат уже потянулся к своему амулету, чувствуя неладное, но Вика мягко перехватила его руку.       — Пойду руки помою… душно, руки горят, — бросил Олег, даже не оглядываясь. Он чувствовал, как его потряхивает, глаза снова застелила привычная пелена транса.       — Не надо, Саша. Верь ему, он взрослый мальчик, — тихо произнесла Райдос. За её спиной плотной стеной стоял её род, тяжелая женская энергетика, теплая и властная. Она успокаивающе сжала ледяную ладонь Александра своей, горячей и живой. — Магия ведет его. Пусть набивает свои шишки, это его путь.       Фантом вел его безошибочно, растворившись лишь у двери туалета. Олег рванул ручку на себя. Вспышка стерильно-белого света ослепила на мгновение, но запах ударил в нос раньше, чем вернулось зрение. Тяжелый, металлический, тошнотворно сладкий запах свежей крови. Влад стоял у раковины. Красные капли падали на белоснежный кафель, создавая жуткий, гипнотический узор. Череватый резко обернулся. Его глаза были абсолютно черными, бездна вместо радужки, взгляд — дикий, загнанный. Но Олег не испугался. Он почувствовал не угрозу, а чужую боль, которая эхом отдалась в его собственном теле. Он слышал, как сердце Влада колотится о ребра — загнанной птицей, готовой разорваться.       — Стучаться не учили? — прошипел чернокнижник. Зло, ядовито, но в голосе звенела слабость. Он даже не попытался спрятать руку.       — Ты что, блять, вскрыться решил? — выдохнул Олег. Ярость и страх смешались в горячий коктейль. В два шага он сократил расстояние, грубо, но надежно перехватывая запястье Влада. Кожа была влажной и горячей. Вдоль вены тянулась глубокая борозда, кровь из которой не просто текла — она пульсировала, пенясь, словно кипела. Следы старых перетяжек, свежие порезы — рука выглядела как поле боя.       — Ага, не выдержал критики мастодонтов Шепсов. Ещё что придумаешь? — огрызнулся Влад, но сил вырваться у него не было.       — Ничего. Эта херня сама не затянется.       Олег больше не слушал. Он действовал на инстинктах. Крепко сжав плечо Влада — пальцы ощутили худобу и напряженные мышцы под тканью рубашки — он потянул его за собой.       — Скажи, что у Череватого производственная травма. Пусть везут зашивать, тут пиздец, — бросил он подбежавшему администратору, не разжимая хватки.       Влад смотрел на него с немым изумлением. В его мутном взгляде читалось непонимание: почему этот «золотой мальчик» сейчас пачкает руки в его крови, почему решает его проблемы, почему его пальцы на плече ощущаются не как кандалы, а как опора. В этот день съемки остановили. Но Олег знал: самое важное испытание сегодня проходило не в зале.

~

      Олег курил, сидя на подоконнике съемной квартиры. Дым медленно растворялся в тяжелом, беззвездном небе мегаполиса, смешиваясь с городской гарью. В этой тишине было что-то ватное, глухое. Он лениво вертел в пальцах телефон, отвечая на сообщения Димы Матвеева. Тот, как обычно, нагонял тумана перед испытаниями, между делом бросая, что пойдет «покормить» своих суккубов. Олег усмехнулся, затушил бычок, с силой вдавливая его в пепельницу, и уже хотел отложить гаджет, когда телефон коротко вибрировал в ладони. Звук был резким, требовательным. Шепс скользнул взглядом по экрану, надеясь, что Матвеев не решил прислать фотоотчет своих ритуалов, но имя отправителя заставило его замереть.       Влад Череватый.       Чат с ним был девственно чист. Ни «привет», ни рабочих перепалок — черная дыра, которую они оба старательно игнорировали. До этой секунды.       Влад Череватый: «Из-за тебя сниматься придется ещё и завтра.»       Олег хмыкнул. Даже через безликий текст просачивалась колючая, защитная интонация Влада. Гордость не позволяла ему просто так принять помощь, нужно было обязательно ужалить, показать зубы. Но Олега это не задело — наоборот, разлилось внутри странным теплом. Он не ждал благодарности. Он сделал это, потому что запах той крови в туалете до сих пор стоял в носу.       Он не успел начать печатать ответ, как на экране всплыло новое облачко текста. Влад печатал быстро, рвано.       Влад Череватый: «Спасибо. Не знаю, как бы было, если бы ты не отправил меня в травму. Наложили швы.» «Я выполнял ночью заказ, перестарался в порыве чувств. Думал, что затянется.»       Олег почувствовал, как воздух в легких становится ледяным. Буквы плясали перед глазами. Перестарался. В порыве чувств. Влад писал о вскрытых венах так буднично, словно порезался бумагой. Шепс представил эту картину: ночь, алтарь, лезвие и Влад, который с фанатичным блеском в глазах пускает себе кровь, забывая, где заканчивается ритуал и начинается самоубийство. От этой мысли внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.       Пальцы дрогнули над клавиатурой. Хотелось написать много, хотелось встряхнуть его даже через расстояние, но он напечатал лишь два слова, вложив в них всю тревогу, на которую был способен, на которую имел право:       Олег Шепс: «Сильно болит?»       Этот вопрос стал ключом. Они проговорили всю ночь. Темнота за окном сменилась серыми сумерками утра, пепельница переполнилась, а они всё не могли остановиться. Они больше не касались темы смерти и крови, но в каждом сообщении сквозила обнаженная искренность, какая бывает только у случайных попутчиков или у тех, кто вместе заглянул в бездну.       Шепс узнал, что великий чернокнижник ненавидит физическую боль. Что он становится капризным и невыносимым, стоит ему увидеть белый халат врача.       — Саша держал меня, когда я орал от уколов в детстве, — признался Олег, чувствуя, как стирается грань между «соперником» и «человеком».       — А я дрался, — прилетело в ответ. — В тринадцать лет, с пневмонией. Отбивался от медсестер в процедурной, как загнанный зверь. За свою честь стоял.       С каждым новым сообщением образ того Влада — мрачного, ядовитого, одержимого — осыпался, как штукатурка. Под ним проступало другое лицо. Живое. Влад оказался смешливым. Упрямым до скрежета зубовного. Влад, у которого за плечами было не только разрушенное детство и демоны, но и тайники с мальчишескими секретами, мечты, друзья. В голубом свечении экрана, в тишине прокуренной кухни, Олег вдруг понял, что этот «чернокнижник» становится для него кем-то большим, чем просто строчкой в сценарии битвы. Он становился близким. И это чувство пугало, до трех выкуренных в день пачек сигарет.

~

      А потом всё рухнуло. Хрупкий мост, выстроенный за ночь из искренних слов и светящихся экранов, разлетелся в щепки под софитами Готического зала. Воздух в помещении был тяжелым, спертым, пропитанным запахом горячего воска и человеческого раздражения. Влада «понесло». Это было почти физически ощутимо — как если бы внутри него лопнула туго натянутая струна, хлестнув по всем присутствующим. Он стоял в центре, взъерошенный, злой, похожий на загнанного в угол зверька, который решил кусать, чтобы не быть укушенным. Его распаляло всё: снисходительный тон Саши, шепотки за спиной, бесконечные нравоучения о морали, которыми его тыкали, как щенка в лужу.       — Да что вы мне рассказываете?! — голос Влада сорвался на визг, разрезая гул зала. Его глаза лихорадочно блестели, а руки — те самые, что еще недавно дрожали от боли, — теперь рубили воздух резкими жестами.       Саша стоял напротив — монументальный, спокойный, излучающий ту самую взрослую уверенность, которая так бесила Череватого. Он снова начал говорить что-то о «пути» и «ответственности», и это стало последней каплей.       — Заткнись! Просто заткнись! — выплюнул Влад, шагнув к старшему Шепсу. В его голосе было столько яда, что, казалось, он прожжет паркет. — Ты, сорокалетнее нечто! Ты жизни не знаешь, ты в своем мирке застрял, а меня учишь!       Слова Влада — «сорокалетнее нечто» — не просто повисли в воздухе. Они хлестнули. Грязно, низко, прямо по больному. Олег увидел, как на долю секунды дрогнули уголки губ Саши, как погас его всегда уверенный взгляд. Этой микроскопической трещины в броне старшего брата хватило, чтобы мир Олега, еще утром казавшийся таким сложным и многогранным, снова стал черно-белым. Вся ночная переписка, вся эта трепетная «человечность» Влада сгорела в одну секунду в топке слепой братской ярости.       Олег не помнил, как преодолел эти три метра. Он двигался не как медиум, а как снаряд.       — Извинись, — не попросил — приказал он. Голос звучал глухо, вибрируя где-то в грудной клетке.       Влад дернулся, попытался огрызнуться, набрать в легкие воздуха для очередной ядовитой тирады, но Олег не дал ему пространства. Он шагнул вплотную. Нагло. Властно. Нарушая все допустимые границы, вторгаясь в интимную зону так резко, что воздух между ними сжался до вакуума.       — Ты, блять, извинишься. Сейчас же.       Олег нависал над ним, и в этот момент в нем не было ни капли того понимающего парня из чата. Была только сталь. Он сделал еще шаг, заставляя Влада отшатнуться, но отступать было некуда — сзади была стена. Они столкнулись. Грудь в грудь. Это был не удар, но контакт вышел таким плотным, таким горячим, что казалось, между ними проскочила искра. Олег чувствовал, как тяжело, загнанно дышит Череватый. Он чувствовал жар его тела сквозь слои одежды, ощущал, как бешено колотится чужое сердце — прямо в его собственную грудную клетку.       — Ты берега не путай, Череватый, — прошипел Олег ему в лицо, склоняясь так низко, что их носы почти соприкасались. Он видел, как расширились зрачки Влада — черные, бездонные колодцы страха и возбуждения от схватки. — Ты можешь играть в демона сколько угодно, но за Сашу я тебе глотку перегрызу. Понял?       Влад смотрел на него слегка сверху вниз, ошарашенный этим напором. В этом физическом давлении, в тяжести тела Олега, вдавливающего его в стену, была какая-то первобытная, животная сила. Череватый оскалился, пытаясь сохранить лицо, его губы дрогнули для ответа, но Олег надавил сильнее, корпусом, плечом, заставляя заткнуться. Атмосфера накалилась до предела. Казалось, еще секунда — и этот тесный, злой контакт перерастет в драку, где будут ломать кости.       — Тихо! Оба! — Тяжелые руки легли на плечи Олега и Влада, разрывая их магнитное поле. Гецати. Аланский провидец вклинился между ними, как скала. Он с силой, но без злости отжал Олега назад, создавая буферную зону. — Разошлись, — голос Кости был ровным, но не терпящим возражений. Он физически развел их по углам ринга, чувствуя, как искрит воздух.       Олег тяжело дышал, не сводя взгляда с Влада. Его грудь все еще хранила фантомное ощущение чужого тепла и бешеного ритма сердца. Адреналин стучал в висках. Он ждал. Он все еще ждал извинений, готовый в любой момент снова броситься вперед, сквозь руки Гецати, сквозь здравый смысл — защищать свою кровь.       Костя держал крепко — его руки, словно тиски, легли на плечи, создавая непреодолимый барьер из спокойной, уверенной силы. Но даже сквозь этот физический разрыв Олег продолжал чувствовать фантомное давление чужого тела на своей груди. Это ощущение было навязчивым, горячим, почти осязаемым, словно кожа запомнила электрический разряд от соприкосновения с Череватым. Адреналин, вскипевший в крови мгновение назад, теперь гулял по венам тяжелыми волнами, отдаваясь шумом в ушах и мелкой, едва заметной дрожью в пальцах. Олег смотрел на Влада, и его зрение сузилось до одной точки: до этих черных, расширенных от бешенства зрачков, в которых плескалась не только злость, но и какая-то дикая, затравленная гордость. Воздух в готическом зале, казалось, стал вязким, как смола; он давил на виски, пах ладаном, потом и той самой металлической ноткой агрессии, которая всегда витала рядом с чернокнижником.       Влад не извинился. Он стоял, тяжело дыша, взъерошенный, похожий на нахохлившегося ворона, которого пытались загнать в клетку правил и приличий. Его губы, искривленные в злой усмешке, были плотно сжаты, побелели от напряжения — ни слова раскаяния не сорвалось с них, ни звука, похожего на «прости». Он лишь дернул плечом, поправляя сбившийся пиджак, и этот жест был пропитан таким демонстративным пренебрежением, таким отчаянным нежеланием признавать свою неправоту, что Олега снова кольнуло желание стереть это выражение с его лица. Но где-то глубже, под слоем ярости, медиум уловил другое: Влад дрожал. Едва заметно, кончиками пальцев, сжимая их в кулаки до побеления костяшек. Это была не дрожь страха перед Шепсом, а вибрация перенапряжения, откат после выплеска тьмы, то самое состояние, когда тебя разрывает изнутри, и единственный способ не рассыпаться — это скалиться на весь мир.       — Олег, хватит, — голос Саши прозвучал тихо, но в этой натянутой тишине он имел эффект ледяного душа. Старший брат коснулся его локтя — осторожно, почти невесомо, совсем не так, как держал Гецати или как давил корпусом Влад. Это прикосновение было заземляющим. Олег медленно выдохнул, чувствуя, как сжатая пружина внутри грудной клетки начинает неохотно разжиматься. Он перевел взгляд на брата: Саша выглядел уставшим, в уголках глаз залегли тени, но в его взгляде не было обиды на слова Влада, только бесконечная, всепрощающая мудрость и легкое беспокойство за самого Олега. Это понимание — что Саша выше оскорблений, что его не нужно защищать кулаками, потому что его сила в другом — подействовало лучше любых криков. Ярость, еще секунду назад кипевшая лавой, вдруг свернулась, превратившись в тяжелый, холодный камень на дне желудка.       Олег сделал шаг назад, высвобождаясь из хватки Гецати, показывая, что больше не представляет угрозы. Он провел ладонью по лицу, стирая остатки эмоций, возвращая себе привычную маску сосредоточенного спокойствия. Но внутри остался горький осадок разочарования. Тот хрупкий мост, который они строили всю ночь, обмениваясь сообщениями о боли и детских страхах, сейчас лежал в руинах, засыпанный пеплом взаимных претензий. Олег бросил последний, долгий взгляд на Череватого — тот уже отвернулся, уткнувшись взглядом в пол, замкнувшись в своей колючей броне. Между ними снова выросла стена, только теперь она была прочнее, потому что была построена не на незнании, а на обманутых ожиданиях. Медиум поправил ворот рубашки, чувствуя, как возвращается привычная прохлада зала, и заставил себя просто стоять смирно, хотя кончики пальцев все еще зудели от желания то ли ударить, то ли встряхнуть этого невыносимого человека.       Съемки заканчивались в каком-то ватном, заторможенном тумане. Когда погасли софиты, а операторы с привычным, будничным лязгом начали сворачивать оборудование, Олег ощутил, как адреналиновый шторм сменяется оглушительной пустотой. Это было похоже на резкое всплытие с глубины: легкие горели, в ушах звенело, а тело казалось чужим, неподъемно тяжелым. Он механически кивал на слова редакторов, что-то отвечал Вике, но все его чувства были притуплены, словно между ним и остальным миром опустилось толстое, мутное стекло. Единственным ярким пятном в этом сером мареве оставался Саша. Брат был спокоен — пугающе, величественно спокоен, словно и не его только что полоскали в грязи. Он лишь тепло, по-родственному сжал плечо Олега, и в этом жесте было столько немого прощения и благодарности, что младшему Шепсу стало физически больно. Он защищал того, кто в защите не нуждался, и от этого осознания собственная ярость казалась теперь не благородным порывом, а детской, неконтролируемой истерикой.       Выход на улицу ударил по рецепторам резким контрастом температур. Холодный ночной воздух Москвы, пропитанный запахом мокрого асфальта и выхлопных газов, обжег разгоряченную кожу, забираясь под тонкую рубашку, заставляя поежиться. Саша ушел к машине первым, давая брату время остыть, побыть наедине со своими демонами. Олег остался на крыльце, жадно втягивая в себя ледяной кислород, пытаясь выветрить из легких приторно-полынный запах готического зала. Он достал пачку сигарет, но зажигалка, как назло, выскальзывала из онемевших пальцев, высекая лишь бесполезные искры. Злость на собственную неуклюжесть уже готова была вспыхнуть новой волной, когда рядом, из густой тени здания, раздался характерный щелчок, и крошечный язычок пламени осветил чужое лицо.       Влад стоял в паре метров, прислонившись к кирпичной стене, сливаясь с темнотой своей черной одеждой. В неверном свете огня его лицо казалось изможденным, тени под глазами залегли еще глубже, превратившись в траурные провалы, но взгляд был прямым, лишенным той сценической агрессии. Он протягивал свою зажигалку — молча, без вызова. Олег замер, глядя на эту руку. Манжет рубашки немного задрался, и в свете уличного фонаря белел край свежего бинта — того самого, наложенного поверх швов, о которых они говорили всю ночь. Этот вид — полоска стерильной марли на запястье чернокнижника — ударил по Олегу сильнее, чем любой крик. Это было напоминание об их тайне, об уязвимости, которую Влад доверил только ему и которую Олег сегодня чуть не растоптал в ответной агрессии. Медиум шагнул ближе, наклоняясь к огню, и на секунду их пальцы соприкоснулись. Кожа Влада была сухой и горячей, словно у него был жар.       — Я не буду извиняться перед ним, — тихо, почти шепотом произнес Череватый, когда Олег, наконец, прикурил и выпустил струйку дыма в сторону. Влад не смотрел на него, его взгляд был прикован к тлеющему кончику собственной сигареты. Голос звучал хрипло, уставше, в нем не было яда, только констатация факта, замешанная на упрямстве. — Но я перегнул. С тобой. Он сделал паузу, глубокую затяжку, от которой его грудная клетка судорожно дернулась, и добавил еще тише, так, что слова почти растворились в шуме проезжающих машин: — Зря ты полез. Ты же знаешь, я кусаюсь, когда меня загоняют.       — Не зря, — выдохнул Олег вместе с клубами сизого дыма. Слова упали в холодный воздух тяжело, весомо, как камни. Он повернулся к Владу всем корпусом, и в его взгляде, еще недавно метавшем молнии, теперь читалась лишь твердая, непоколебимая уверенность. — Это не выбор, Влад. Это рефлекс. Инстинкт. Когда бьют по твоей крови, ты не думаешь о правилах, ты не взвешиваешь «за» и «против». Ты закрываешь собой. Грызешь глотку. Потому что это семья. Потому что за своих — до конца, правы они или нет.       Олег говорил это так, словно озвучивал прописную истину, закон гравитации, который невозможно оспорить. Для него это была аксиома, вшитая в подкорку с детства: за спиной Саши всегда было безопасно, а теперь пришла очередь Олега быть щитом.       Влад слушал молча, глядя куда-то сквозь Олега, в темную пустоту улицы. Он медленно стряхнул пепел, и этот жест показался Олегу неестественно резким, нервным. Уголок рта чернокнижника дернулся в кривой, горькой усмешке, которая не коснулась глаз — они оставались пугающе пустыми, ледяными.       — Красиво, — наконец произнес он. Голос был сухим, лишенным эмоций, словно шелест сухой листвы. — Мне это незнакомо. В моем мире… в моей семье так не работало. Там каждый сам за себя. Если упал — добьют, а не поднимут.       Эта фраза, сказанная так обыденно, так просто, полоснула по Олегу острее ножа. Внутри что-то оборвалось с тонким, звенящим звуком. Он замер, забыв сделать затяжку, чувствуя, как сигарета тлеет в пальцах, подбираясь жаром к коже, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем холодом, который разлился в груди.       Олег смотрел на Влада и впервые по-настоящему видел ту бездну одиночества, в которой тот вырос. Он вдруг физически ощутил эту разницу: своё детство, пропитанное теплом, заботой, уверенностью в том, что есть руки, которые подхватят, есть спина, за которую можно спрятаться. И детство Влада — ледяное поле битвы, где «семья» означала не убежище, а угрозу. Где никто никогда не вставал на его защиту. Где он был маленьким мальчиком, который учился скалиться и бить первым, просто чтобы выжить.       Это осознание обрушилось на Олега удушливой волной. Влад действительно не знал, каково это — быть любимым безусловно, быть защищенным по праву рождения. Он не знал, что такое тыл. Весь его цинизм, вся эта напускная чернота и ядовитость были лишь кривым шрамом на месте, где должна была быть любовь.       Олегу захотелось сделать что-то глупое, иррациональное — схватить Влада за плечи, встряхнуть, или, наоборот, прижать к себе, чтобы передать хоть каплю того тепла, которого у Шепсов было в избытке. Но он лишь сглотнул вязкий ком в горле и отвел взгляд, чувствуя себя виноватым за своё счастье, за свою «правильную» семью, за то, что сегодня он, сам того не желая, ударил Влада в самое уязвимое место — в его тотальное, хроническое одиночество.       — Хреново, — только и смог выдавить из себя Олег, и голос его прозвучал глухо, надломленно.       — Как есть, — равнодушно пожал плечами Влад, делая последнюю, глубокую затяжку, словно втягивая в себя всю горечь этого вечера, чтобы не оставить ни капли снаружи.       — Наверное, я так сильно кусаюсь, потому что все вы тут холеные и лощенные, прости за прямоту, Олег, — Влад говорит это, глядя, как тлеющий огонек сигареты подбирается к фильтру. В его голосе нет наезда, только горькая, шершавая констатация факта. Он усмехается, но эта улыбка больше похожа на оскал раненого зверя. — Раньше моя семья не выбивалась из общего окружения — все вокруг такими были. И мне не было так уж больно, я думал и более того, знал, что так все живут. А потом я вырос, уехал и оказалось, что нет, не все.       Эти слова падают в пространство между ними, как тяжелые свинцовые капли. Олег молчит, чувствуя, как внутри него что-то сжимается от этой откровенности. «Холеные и лощенные». Это слово — «лощенные» — царапает слух, но Олег не может с ним поспорить. Он смотрит на свои руки — чистые, без шрамов от порезов, без следов въевшейся грязи или уличных драк. Он вспоминает семейные ужины, теплый свет лампы, смех Саши, заботу мамы. Вся его жизнь была пропитана любовью, как бисквит пропитан сиропом. Он принимал это как должное, как воздух.       А Влад задыхался.       Олег смотрит на профиль Череватого, очерченный тусклым светом фонаря. Он видит эту разницу не на уровне магии, а на уровне материи. Влад соткан из острых углов, из нерва, из желания доказать всему миру, что он чего-то стоит, несмотря на то, из какой грязи ему пришлось выбираться. Его агрессия, его яд, его бесконечные провокации — это не просто характер. Это защитная реакция человека, который вдруг осознал, что его обокрали. Обокрали еще в детстве, лишив базового чувства безопасности, которое у Шепсов было в избытке.       — Это больно, — тихо продолжает Влад, наконец отрывая взгляд от асфальта и поворачиваясь к Олегу. В его черных глазах сейчас нет привычной бездны, только усталость и какое-то детское, застарелое недоумение перед несправедливостью мира. — Видеть, что кому-то всё дается просто потому, что они родились в правильном месте. Любовь, поддержка, сила. А ты стоишь, смотришь на это через стекло и понимаешь, что тебе нужно грызть землю зубами, чтобы получить хотя бы десятую часть этого. Поэтому я и бешусь. Поэтому и кидаюсь на Сашу. Он для меня — олицетворение всего того, чего у меня не было.       Олег чувствует, как к горлу подступает ком. Ему хочется извиниться — не за себя, не за Сашу, а за ту слепую фортуну, которая раздавала карты так неравномерно. Он вдруг понимает, почему Влад так отчаянно резал себе руки, почему так легко рисковал жизнью. У него просто не было привычки ценить себя, потому что никто и никогда не показывал ему, что он — ценность.       Медиум делает шаг вперед, сокращая дистанцию, уничтожая этот невидимый барьер между их мирами. Он не касается Влада — чувствует, что сейчас это будет лишним, — но смотрит ему прямо в глаза, пытаясь передать всю серьезность своих слов.       — Ты прав, — хрипло говорит Олег. — Нам повезло. И это несправедливо. Но Влад… то, что у тебя этого не было раньше, не значит, что так должно быть всегда. Ты выгрыз себе место здесь. Ты стоишь на одной ступени с нами. И может быть… — Олег запинается, подбирая слова, боясь спугнуть этот момент хрупкой правды, — может быть, тебе больше не обязательно грызть землю в одиночку.       Влад смотрит на него долго, изучающе, словно пытаясь найти подвох. Затем он медленно выдыхает дым, и его плечи чуть опускаются, теряя часть того каменного напряжения, которое он носил как броню.       — Может быть, — тихо вторит он, и в этом коротком ответе звучит не надежда, нет — это для него слишком сложно, — но хотя бы допущение. Допущение, что в этом «холеном» мире для него тоже может найтись кто-то, кто не ударит в спину.       — Тогда, в гот зале, фантом сказала мне, что тебе плохо и страшно, — тихо, но отчетливо произнес Олег. Он смотрел прямо в расширенные зрачки Влада, не давая тому отвести взгляд. — Даже довела меня до тебя, горемыки суицидника. Так что, вероятно, кто-то всё же есть в семье, кто заботится о тебе. Даже после смерти.       Влад замер. Сигарета в его пальцах дрогнула, роняя длинный столбик серого пепла на черный рукав куртки, но он даже не шелохнулся, чтобы стряхнуть его. Слова Олега повисли в ледяном ночном воздухе не как утешение, а как факт — мистический, пугающий своей реальностью факт, с которым чернокнижнику пришлось столкнуться лоб в лоб.       — Кто? — только и спросил он. Голос сел, стал ломким, похожим на хруст сухого дерева. Вся его ядовитая броня, вся эта напускная злость сползла, обнажая растерянного ребенка.       — Женщина, — ответил Олег, понизив голос почти до шепота, чтобы не нарушить хрупкость момента. — Я не видел лица четко, она была слабой, почти прозрачной. Но я чувствовал её касания. Она гладила тебя по руке, Влад. Там, в зале, пока ты орал на Сашу, пока брызгал ядом и защищался от всего мира. Она стояла рядом и касалась тебя так… — Олег сделал паузу, подбирая сравнение, которое пробило бы цинизм Череватого. — …Так касаются только очень любимых детей. Чтобы успокоить. Чтобы забрать боль.       Влад судорожно сглотнул, кадык дернулся на тонкой шее. Он опустил взгляд на свою руку — ту самую, перебинтованную, скрытую под рукавом. Ему вдруг показалось, что он чувствует на ней фантомное тепло — не жар воспаления, а мягкий, невесомый холод призрачного прикосновения. То, что он принимал за озноб в зале, могло быть чьей-то попыткой обнять.       — У меня никого не было, — прошептал он, мотая головой, словно отгоняя наваждение. — Мать пила, бабка проклинала… Они все жили в аду. Им было плевать.       — Мертвые меняются, Влад. Ты знаешь это лучше меня, — мягко, но настойчиво возразил Олег. Он сделал еще один шаг, сокращая дистанцию до минимума, вторгаясь в личное пространство уже не для атаки, а для поддержки. — Может быть, при жизни у неё не хватило сил защитить тебя. Но сейчас она вытащила тебя с того света моими руками. Она не дала тебе истечь кровью в грязном туалете. Это не «никто», Влад. Это любовь. Кривая, запоздалая, посмертная, но любовь.       Череватый зашипел — огонь сигареты добрался до фильтра, обжигая пальцы. Резкая физическая боль вернула его в реальность. Он отшвырнул окурок, и тот рассыпался снопом рыжих искр по мокрому асфальту. Влад закрыл лицо ладонями, с силой потирая кожу, словно пытаясь стереть с себя усталость прожитых лет.       — Пустое это всё, — Влад резко опускает руки, и его лицо вновь превращается в застывшую, неживую маску. В голосе звучит не злость, а глухая, свинцовая усталость человека, который давно перестал верить в чудеса. — Красивая сказка для медиумов, Олег. Для таких, как ты. Для таких, как Вика. У вас там — родовые древа, поддержки, бабушки с пирожками на том свете. А я… я отрезан.       Он говорит это страшное слово — «отрезан» — так просто, словно речь идет о куске хлеба, а не о пуповине, связывающей его с вечностью. Влад отлепляется от стены, делает несколько нервных шагов по асфальту, зябко кутаясь в куртку, будто холод идет не с улицы, а изнутри его самого.       — Я не вижу их, понимаешь? — он резко оборачивается к Олегу, и в его черных глазах плещется отчаяние пополам с завистью. — Я не чувствую их тепла. Я слышу только скрежет, шепот бесов, требования, сделки. Мой канал связи с родом забит грязью, перерублен тем, что я делаю. Я для них — гнилая ветка. Отрезанный ломоть. Если она и приходила… — голос Влада дрогнул, — то только потому, что ты был рядом. Ты стал проводником. А для меня там — тишина. Глухая, мертвая тишина.       Олег молчит, оглушенный этой исповедью. Он чувствует, как мороз продирает по коже, но не от ветра. Перед ним стоит сильнейший чернокнижник страны, человек, которого боятся, и признается в своем тотальном, космическом сиротстве. Влад не просто одинок среди живых — он одинок в масштабах мироздания.       — И потом… — Влад горько усмехается, глядя в темное небо, туда, где за смогом скрыты звезды. — Не будет никакого воссоединения. Ты же знаешь, Олег. Ты не дурак. Ты видел мою ауру. Я не пойду к свету, меня не встретят родные с распростертыми объятиями, — Он подходит к Олегу почти вплотную, и его голос падает до шелестящего, страшного шепота. — Моя душа — это разменная монета. Она уже обещана. Когда я сдохну, я не пойду на семейный ужин. Меня растащат на куски те, кому я служу. Я буду платить по счетам вечность. Ад, тьма, служение — называй как хочешь. Но там нет места для маминой любви.       Влад заглядывает Олегу в глаза, и в этом взгляде — бездна.       — Так что не надо мне про заботу, Шепс. Нет у меня никого. Ни здесь, ни там. Я один. И сдохну один. И после смерти буду один. Это цена силы.       Эти слова повисают между ними тяжелым, удушливым пологом. Олег физически ощущает эту безысходность Влада — холодную, липкую, неизбежную. Это не подростковый нигилизм, это трезвый расчет человека, подписавшего контракт кровью. И от этого понимания Олегу становится невыносимо горько. Он стоит напротив живого человека, который уже похоронил свою вечность.       Влад зябко потирает ладони — слышится сухой, шуршащий звук кожи о кожу. Он пытается высечь хоть искру физического тепла в этом ледяном вакууме, который сам вокруг себя выстроил, но руки, кажется, окоченели окончательно. Он медленно поднимает голову, вглядываясь в черное, давящее небо Москвы. Туда, где за смогом и городским свечением не видно ни звезд, ни рая, ни ада. Словно ищет там подтверждение своим страшным словам. Или смотрит в ту самую бездну, которая, как он верит, уже облизывается на его душу.       Медленный, тяжелый кивок самому себе. Словно подпись под приговором. Да, так и будет. Да, я один.       Он больше не говорит ни слова. Тишина между ними становится плотной, окончательной, как закрывшаяся крышка гроба. Влад разворачивается — резко, без оглядки, — и шагает прочь, в густую тень арки. Его сутулая фигура в черном мгновенно растворяется в темноте, сливается с ней, становится её частью.       Олег остается стоять под пятном желтого фонарного света. Он опускает взгляд на свою ладонь, которую начало покалывать от холода. Пальцы до сих пор крепко сжимают чужую зажигалку — гладкий, дешевый пластик, все еще хранящий остаточное тепло огня. Влад не забрал её. Забыл? Или оставил намеренно?       Олег сжимает кулак, пряча этот крошечный предмет в карман, ближе к телу. Теперь у него есть не только знание о кровоточащей душе чернокнижника, но и этот маленький, материальный якорь. Искра огня от человека, который поклялся, что принадлежит вечной тьме.

~

      На следующий готический зал Олег нещадно опаздывает. Время словно сговорилось против него: пробки, вязкие и бесконечные, как столичная тоска; будильник, предательски промолчавший в нужную минуту; суета гримеров, пытающихся на ходу поправить ему прическу. Он влетает на съемочную площадку взмыленный, с колотящимся где-то в горле сердцем, ожидая увидеть привычный хаос: крики, споры, напряженные лица редакторов. В его голове уже прокручиваются сценарии новой битвы, он заранее готовит аргументы, чтобы снова встать грудью за брата, если Череватый опять решит выпустить яд.       Но за тяжелыми дверями зала царит тишина. Странная, почти ватная.       Олег резко тормозит, едва не споткнувшись о кабеля на полу. Картина, открывшаяся ему, кажется сюрреалистичной, вырезанной из какой-то другой, параллельной реальности. В центре зала, в стороне от основной массовки, стоят двое. Саша — в своем неизменном спокойствии, со скрещенными на груди руками. И Влад. Череватый, который выше даже Олега, сейчас, рядом с Сашей, кажется настоящим великаном. Огромная, сутулая фигура в черном нависает над старшим Шепсом, но в этой позе нет угрозы. Нет той звериной агрессии, которой Влад обычно заполняет пространство. Его плечи опущены, голова чуть наклонена, словно он прислушивается — или смиряется.       Олег замирает, боясь вдохнуть, боясь разрушить этот хрупкий мираж. Он не слышит слов, но видит, как Саша кивает — медленно, с достоинством, принимая что-то. Влад переминается с ноги на ногу, прячет руки в карманы — жест закрытый, нервный, выдающий его дискомфорт с головой. Он выглядит как школьник в кабинете директора, но в то же время в развороте его плеч читается тяжелое, взрослое решение.       Заметив Олега, Влад меняется в лице мгновенно. На маску возвращается привычная, чуть кривая ухмылка, но глаза остаются серьезными. Он не говорит ни слова, просто коротко кивает младшему Шепсу — и этот кивок ощущается как удар током — и быстро, широкими шагами уходит в тень, к своему месту, словно сбегает с места преступления. Олег, все еще пытаясь восстановить сбитое бегом дыхание, подходит к брату.       — Что… что это было? — выдыхает он, провожая взглядом фигуру чернокнижника. — Он опять нарывался?       Саша улыбается. Не той снисходительной улыбкой гуру, которая так бесила Влада, а тепло, по-человечески, с ноткой удивления в уголках глаз.       — Нет, — тихо отвечает брат. — Он извинился.       Олег чувствует, как челюсть медленно ползет вниз.       — Что сделал?       — Извинился. За «сорокалетнее нечто». За тон. Сказал, что перегнул палку и что возраст — это лишь цифры, а опыт нужно уважать, — Саша делает паузу, внимательно глядя на младшего брата, словно сканируя его реакцию. — Это было косноязычно, грубовато и явно через силу, Олег. Он выдавливал из себя каждое слово, как стекло жевал. Но он это сделал.       Олег молчит, ошарашенный. Влад Череватый — человек, для которого гордость была второй кожей, который скорее бы отгрыз себе руку, чем признал поражение, — подошел и извинился перед своим главным триггером. Перед Сашей. Это не укладывалось в голове.       — Почему? — только и может спросить Олег. Саша кладет руку ему на плечо, и его взгляд становится пронзительным.       — Я тоже спросил. Знаешь, что он ответил? — Олег мотает головой, чувствуя, как внутри нарастает странное, горячее волнение. — Он сказал: «Я не хочу, чтобы малого разрывало между нами. Ему и так достается».       Земля, кажется, слегка уходит из-под ног. Олег сглатывает вязкий ком. «Малого». Влад переступил через себя, через свою ненависть к «холеным Шепсам», через свою вечную войну с миром. Не ради Саши. Не ради камер. И не ради справедливости. Он принес свою гордость в жертву, положил её на алтарь их странной, едва родившейся связи, просто чтобы Олегу было спокойнее. Чтобы Олегу не пришлось снова выбирать, кого защищать. Олег переводит взгляд в темный угол зала, где стоит Влад, уткнувшись в телефон и всем своим видом показывая, что его здесь нет. И в этот момент медиум понимает: этот жест, это неуклюжее, вымученное извинение — самое громкое признание в привязанности, которое только мог сделать этот искалеченный одиночеством человек.       Вечер снова сворачивается в плотный кокон темноты за окнами, но теперь эта темнота не кажется Олегу такой глухой. Она вибрирует. Он лежит на диване, в полной тишине, нарушаемой лишь редким шумом лифта за стеной. Телефон в его руках теплый, почти живой. Экран светится в полумраке комнаты, выхватывая из темноты сосредоточенное лицо медиума.       Олег Шепс: «Саша рассказал. Ты не обязан был, правда. Я уже остыл, и брат не держал зла. Но… спасибо. Для меня это важно.»       Сообщение отправлено. Галочки окрашиваются прочитанным мгновенно. Олег смотрит на бегущие точки индикатора набора текста. Они появляются, исчезают, снова появляются. Влад пишет, стирает, подбирает слова. В этом рваном ритме чувствуется его колебание, его борьба с самим собой. Череватому проще навести порчу, чем написать что-то, что сделает его уязвимым.       Наконец, телефон коротко жужжит.       Влад Череватый: «Я думал. О том разговоре на улице. Меня накрыло потом.»       Пауза. Еще одно сообщение.       Влад Череватый: «Это стремно, Олег. Я понял, что это просто пиздец как стыдно — кидаться на людей только за то, что у них всё хорошо. За то, что их любили, а меня пиздили. Саша не виноват, что у него была нормальная жизнь. А я веду себя как дворовая шавка, которая кусает руку, просто потому что та чистая.»       Олег перечитывает эти строки раз, другой. Буквы расплываются перед глазами. В этой сухой, грубой формулировке больше искренности, чем в любой исповеди. Влад не просто извинился — он вскрыл гнойник своей зависти и вычистил его. Он признал, что его ненависть была не к Саше, а к собственной пустоте. И признать это перед кем-то — высшая степень доверия.       Олег чувствует, как внутри разливается горячая волна нежности к этому сложному, поломанному человеку. Ему хочется написать что-то важное, что-то о том, как он гордится им, но он понимает: Владу не нужны дифирамбы. Ему нужно понимание.       Олег Шепс: «Ты не шавка, Влад. Ты человек, которому было больно. Осознать это — круче любой магии. Ты перерос это сегодня. Я видел.»       Ответ приходит быстро, словно Влад ждал именно этих слов, боясь осуждения.       Влад Череватый: «Ну, нимб мне пока не жмет. Но я постараюсь не рычать на твоего брата. Хотя бы через раз.»       Олег тихо смеется в тишину комнаты. В этой шутке слышится облегчение. Напряжение последних дней, наконец, отпускает их обоих, растворяясь в цифровом пространстве между двумя одиночествами, которые вдруг перестали быть таковыми.

~

      Переход из онлайна в реальность дался им странно. Недели переписок сплелись в плотную, безопасную сеть, где можно было быть искренними, прячась за светящимися пикселями экрана. Но живая встреча — это другое. Здесь нет кнопки «удалить сообщение», нет времени на то, чтобы обдумать ответ. Здесь есть только глаза напротив, запах чужого парфюма и неловкость, висящая в воздухе.       Они выбрали небольшую кофейню в переулках Китай-города — место тихое, полутемное, спрятанное от посторонних глаз. Инициатором был Олег, предложивший «просто выдохнуть» без камер, грима и бесконечной гонки экстрасенсорных амбиций. Влад согласился не сразу, долго печатал ответ, но в итоге прислал сухое: «Где?». Внутри пахло жареными зернами, ванилью и горячей выпечкой — запах уюта, от которого у Влада, казалось, свело скулы. Он вошел в помещение, как на вражескую территорию: плечи напряжены, взгляд сканирует пространство, руки глубоко в карманах черного пальто. Он выглядел здесь инородным телом — слишком мрачный, слишком колючий для этих пастельных стен и мягких диванов.       Они подошли к стойке.       — Мне американо. Без сахара. Без молока. Крепкий, — отчеканил Влад бариста, даже не взглянув на меню. Его голос звучал так, словно он заказывал не напиток, а яд для врага. — И всё.       Олег стоял чуть позади, наблюдая. Он видел то, чего не замечал никто другой. Он видел, как взгляд Влада, прежде чем упереться в кофемашину, на долю секунды замер на стеклянной витрине с десертами. Там, под теплым светом ламп, лежали горы углеводного счастья: тарталетки с ягодами, блестящие эклеры и огромный, слоистый кусок шоколадного торта, политый густой глазурью. Влад посмотрел на этот торт так, как голодный волк смотрит на недосягаемую добычу — с жадностью, мгновенно подавленной суровым «нельзя». Кадык чернокнижника дернулся. Он буквально оторвал себя от витрины, нацепив привычную маску аскетизма.       — А мне капучино, — легко произнес Олег, улыбнувшись девушке за кассой. И, не меняя тона, добавил: — И вот этот шоколадный торт. Самый большой кусок. И две вилки.       Влад дернулся, бросив на Шепса подозрительный взгляд.       — Я не буду, — буркнул он, когда они уже сидели за дальним столиком. Перед Владом дымилась чашка черной, горькой жижи, а посередине стола, на белоснежной тарелке, возвышался шоколадный гигант.       — Конечно, не будешь, — кивнул Олег, делая глоток кофе и хитро прищуриваясь. — Это я себе. Просто я не съем всё, а выбрасывать жалко. Поможешь? Чисто технически. Чтобы добро не пропадало.       Влад фыркнул, отворачиваясь к окну.       — Я не ем сладкое, Олег. Это для детей. Или для тех, кто ищет утешения в сахаре. Мне это не нужно.       — Ага, — согласился Олег, медленно отламывая вилкой кусочек бисквита, густо вымазанного кремом. — Именно поэтому ты чуть не прилип носом к стеклу там, у кассы. Череватый резко повернулся, готовый огрызнуться, но наткнулся на спокойный, теплый взгляд медиума. В этом взгляде не было насмешки, только предложение снять, наконец, эту тяжелую броню.       — Просто попробуй, Влад. Никто не видит. Толик не осудит, обещаю. Влад колебался. Он смотрел на торт, и в этой внутренней борьбе было что-то трогательно-смешное. Великий чернокнижник, работающий с бесами и кровью, боялся признаться в любви к шоколаду. Наконец, он сдался. С тяжелым вздохом, словно делая одолжение всему человечеству, он взял вторую вилку.       — Только чтобы ты отстал, — проворчал он.       Влад подцепил крошечный кусочек. Отправил в рот. Олег завороженно наблюдал за трансформацией. Как только вкус сахара коснулся языка, лицо Влада изменилось. Разгладилась складка между бровей, вечно напряженные губы расслабились, став мягче. На секунду он прикрыл глаза, и по телу прошла едва заметная волна удовольствия. Это была чистая физиология — дофамин ударил в мозг, заглушая тревогу, заставляя вечную оборону пасть.       Он не заметил, как потянулся за вторым куском. Уже смелее, больше.       — Вкусно? — тихо спросил Олег, не прикасаясь к своей порции.       — Сносно, — соврал Влад с набитым ртом, слизывая каплю шоколада с уголка губ. Это движение вышло таким естественным, таким по-домашнему небрежным, что у Олега перехватило дыхание. Влад Череватый — гроза Битвы, человек-скандал — сидел перед ним, перемазанный шоколадом, и уплетал торт с таким самозабвением, словно не ел неделю.       — Ты сладкоежка, Череватый, — констатировал Олег, подвигая тарелку ближе к нему.       — Заткнись, — беззлобно отозвался Влад, но вилку не отложил. — Просто глюкоза нужна мозгу. Я много трачу энергии. — Конечно. Исключительно в медицинских целях.       Они доели торт в тишине. Олег почти не ел, позволяя Владу уничтожить десерт практически в одиночку. И чем меньше становился кусок, тем больше «человека» становилось во Владе. Он стал мягче, разговорчивее, перестал прятать руки и ерзать на стуле. Оказалось, что для счастья ему нужно было так мало: не ритуал, не победа, а просто кусок торта и человек, который не станет смеяться над этой маленькой слабостью.       — Еще один? — спросил Олег, когда тарелка опустела. Влад поднял на него глаза — сытые, блестящие, немного сонные от углеводного удара.       — Ты меня раскормишь, Шепс. Я потеряю форму и меня сожрут конкуренты.       — Я тебя защищу, — улыбнулся Олег.       Влад хмыкнул, но возражать не стал. Впервые за долгое время он чувствовал не горечь полыни на губах, а сладость. И это было чертовски приятно.       — Ты почти не притронулся, — заметил Влад, когда эйфория от сахара немного отступила, уступая место природной подозрительности. Он кивнул на тарелку, где со стороны Олега сиротливо лежал лишь один разломанный, но так и не съеденный кусочек бисквита. — Я сожрал всё в одно рыло. Ты что, на диете? Или брезгуешь после меня?       Череватый нахмурился, и в его голосе снова зазвенели нотки напряжения. Ему вдруг стало неловко за свою слабость, за этот «шоколадный запой» на глазах у идеального Шепса.       Олег рассмеялся, откидываясь на спинку мягкого дивана. Он выглядел расслабленным, но в его глазах, когда он смотрел на остатки десерта, не было ни грамма аппетита.       — Нет, Влад. Дело не в диете и уж точно не в тебе. Просто я… — он замялся, подбирая слова, чтобы не звучать кощунственно в храме кондитерского искусства. — Я к сладкому равнодушен. Совсем.       Влад уставился на него так, словно Олег только что признался, что он инопланетянин.       — В смысле? — переспросил он, все еще сжимая вилку. — Это же шоколад. Бельгийский. Дорогой. Как к этому можно быть равнодушным?       — Ну вот так. Для меня это… приторно. Слишком много всего. Я могу выпить сладкий раф, если нужно проснуться, но пироженки, тортики, конфеты… — Олег поморщился, словно вспомнив неприятный вкус. — Не мое. Я не понимаю этого кайфа.       — Тогда какого хрена ты заказал самый большой кусок? — возмутился Влад, чувствуя себя обманутым. — Сидел, смотрел, как я набиваю рот, как хомяк. Эксперимент ставил?       — Я хотел сделать тебе приятно, — просто ответил Олег. — И я не ошибся. Ты выглядел счастливым.       Он подался вперед, опираясь локтями на стол, и голос его стал ниже, приобрел какую-то густую, бархатную окраску. Влад заметил, как изменился взгляд медиума — в нем появился странный, хищный блеск, совсем не вяжущийся с образом «светлого мальчика».       — Я по другой части, Влад. Я люблю мясо, — Олег произнес это слово — «мясо» — почти с придыханием. — Стейк. С кровью. Rare или Blue rare, чтобы внутри он был почти сырым, прохладным. Чтобы нож входил в него, как в масло, и на тарелку вытекал красный сок. Вот это — кайф. Чувствовать волокна, чувствовать тяжесть еды, настоящую, звериную сытость. А сахар… — он пренебрежительно махнул рукой в сторону пустой тарелки. — Это воздух. Пустота.       Влад смотрел на него во все глаза. Контраст был ошеломляющим. Он, чернокнижник, который по долгу службы режет петухов и чертит знаки кровью, сидит тут, перепачканный шоколадом, как пятилетний ребенок на утреннике. А Олег, этот медиум, говорящий с душами и несущий свет, описывает поедание полусырой плоти с такой чувственной жадностью, что у Влада мурашки бегут по спине. В этом было что-то дикое. Что-то настоящее. Олег Шепс оказался не «зефирным» мальчиком, а молодым, здоровым хищником.       — Ну ты и маньяк, Шепс, — выдохнул Влад, но в его голосе было больше уважения, чем осуждения. — Я тут, значит, душу дьяволу продаю, а ты сырое мясо жрешь и кайфуешь. Ирония судьбы.       — Баланс, Влад, — усмехнулся Олег. — Инь и Ян. Ты по сладкому, я по мясному, — Он посмотрел на часы, а потом перевел взгляд на Влада. — Знаешь что? Ты свой десерт получил. Теперь моя очередь. Тут недалеко есть стейк-хаус. Пойдешь? Смотреть, как я ем, не обязательно, можешь просто посидеть и ужасаться.       Влад хмыкнул, откладывая вилку. Сытость от торта была приятной, но какой-то легкой, ненадежной. А предложение Олега звучало основательно. И, честно говоря, ему совсем не хотелось сейчас расходиться. Не хотелось возвращаться в пустую квартиру, к бесам и тишине.       — Пошли, — кивнул Влад, поднимаясь. — Только если ты будешь жрать сырое мясо, чур, не рычать на официантов. Я сегодня не в настроении кого-то успокаивать.       — Договорились, — Олег подмигнул ему, и они вышли из ванильного царства кофейни в прохладный вечер, направляясь туда, где пахло жареным огнем и железом.

~

      Квартира встретила его привычной, гулкой тишиной, но сегодня эта тишина не казалась пустой. Она была наполнена эхом прошедшего вечера. Олег не стал включать свет. Он бросил ключи на тумбочку, скинул кроссовки и прошел в гостиную, падая на диван прямо в одежде. Темнота мегаполиса, просачивающаяся сквозь незашторенные окна, рисовала на потолке причудливые узоры теней, похожие на дым или на чьи-то силуэты.       Олег лежал, закинув руки за голову, и чувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Странной, почти пьяной улыбке, хотя он не пил ни капли алкоголя.       Влад.       Мысли о чернокнижнике крутились в голове лениво и тягуче, как густой мед. Олег прокручивал в памяти кадры этого дня: вот Влад, насупившийся, как воробей, стоит у витрины с десертами; вот он, перемазанный шоколадом, с абсолютно детским выражением блаженства на лице; а вот он в стейк-хаусе — смотрит с легкой брезгливостью и одновременно завороженно, как Олег разрезает истекающий соком кусок мяса. Шепсу нравилось это чувство. Чувство первооткрывателя. Влад для него был похож на сложный, заржавевший механизм. На кубик Рубика, который кто-то со злости запутал, склеил грани суперклеем и швырнул в угол. Все видели только хаотичные, ядовитые цвета снаружи. Все боялись к нему прикоснуться, чтобы не порезаться об острые углы. А Олег взял его в руки.       И оказалось, что если найти правильный подход, если не давить, а просто греть теплом своих ладоней, то клей плавится. Грани начинают двигаться. Сначала со скрипом, с сопротивлением, с этим характерным звуком ломающегося льда, а потом — щелчок. И открывается новая сторона. Цветная. Яркая. Уязвимая.       Олегу нравилось, как Влад раскрывается. Не сразу, не вдруг, а по миллиметру. Нравилось замечать эти трещины в его идеальной броне «великого злодея». Нравилось знать то, чего не знает никто: что Череватый — сладкоежка, что он боится врачей, что он отчаянно одинок и считает себя недостойным любви. Это знание было интимнее, чем секс. Владеть чьими-то секретами — это власть, но Олег не хотел властвовать. Он хотел беречь. Их контраст завораживал. Олег думал об этом, глядя в темноту. Это было красиво, почти поэтично. Влад — человек тьмы, работающий с бесами, кладбищами и смертью — тянется к сахару, к ванили, к простым и понятным радостям, пытаясь заглушить горечь своей жизни глюкозой. Он ищет свет в еде, в ощущениях, потому что внутри у него холодно. А Олег — медиум, светлый, «правильный», любимчик судьбы — жаждет мяса, крови, сырой животной энергии. Ему нужно заземление, нужна тяжесть, нужна эта первобытная агрессия на тарелке, чтобы уравновесить свою слишком эфирную, слишком «чистую» суть.       Они как перевертыши. Инь и Ян, только вывернутые наизнанку. Олег вспомнил, как блестели глаза Влада в кофейне, и как потом, в машине, тот неожиданно тихо сказал: «Спасибо, что вытащил». В темноте квартиры Олег прикрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается приятное, теплое предвкушение. Ему определенно нравилось собирать этот кубик Рубика. И он чувствовал, что впереди еще много нераскрытых граней, до которых ему нетерпелось добраться.       Олег смотрит в свой телефон и губы ползут вверх в уже привычной улыбке.       Влад Череватый: «Я дома».

~

      Саша приехал без звонка, по-семейному, с пакетом еды из любимого ресторана и кучей новостей о родителях. В квартире Олега пахло благовониями и теперь — пряной грузинской кухней, но сам хозяин, казалось, питался исключительно святым духом и свечением экрана своего смартфона.       Олег сидел в углу дивана, поджав одну ногу под себя, и его пальцы порхали над клавиатурой с такой скоростью, словно он играл сложнейшее соло на пианино. Он кивал невпопад на рассказы Саши, мычал что-то утвердительное в паузах, но его глаза — живые, смеющиеся, потеплевшие — были прикованы к переписке.       Саша замолчал на полуслове. Он отставил в сторону хинкали, вытер руки салфеткой и с прищуром посмотрел на младшего брата. Тот даже не заметил, что в комнате повисла тишина. Уголки губ Олега дрогнули в еле сдерживаемой улыбке, а затем он тихо, почти беззвучно фыркнул, явно реагируя на шутку собеседника.       — Земля вызывает Олега, — громко произнес Саша, щелкнув пальцами перед самым носом брата. Олег вздрогнул, рефлекторно прижимая телефон к груди экраном к себе, как школьник, пойманный за чтением запрещенной литературы.       — А? Что? Ты что-то спросил?       — Я спросил, не нужно ли вызвать экзорциста, потому что ты явно одержим. Телефоном, — Саша усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. Его взгляд стал цепким, лукавым. — Ты последние сорок минут не здесь, Олеж. Ты там, в этом своем цифровом зазеркалье.       Олег виновато потер шею свободной рукой, но телефон на стол не положил. Он сжимал его крепко, ощущая короткую вибрацию нового сообщения, которая приятным разрядом прошла по ладони.       — Прости. Просто… интересный диалог.       — Интересный диалог? — Саша изогнул бровь, и в его голосе зазвучали дразнящие нотки старшего брата, который почуял запах сердечных тайн. — Судя по тому, как у тебя светятся глаза и как ты глупо улыбаешься экрану, этот «диалог» носит имя. И, скорее всего, женское.       Олег закатил глаза, но румянец, предательски проступивший на скулах, выдавал его с головой. Он не мог сказать Саше, что «даму сердца», которая заставляет его улыбаться, зовут Влад Череватый, и что прямо сейчас они обсуждают не романтику, а то, как Влад вчера чуть не проклял таксиста, который отказался выключить шансон.       — Не придумывай, Саш, — уклончиво ответил он, пытаясь вернуть лицу невозмутимое выражение. — Коллега. Обсуждаем рабочие моменты.       — Ага, рабочие, — протянул Саша, не веря ни единому слову. Он подался вперед, заговорщически понизив голос. — Кто она? Ведьма? Из наших? Или, не дай бог, фанатка? Олеж, ты же знаешь, с фанатками надо осторожнее, они тебе такую привязку сделают…       — Это не фанатка, — фыркнул Олег, чувствуя, как внутри распирает от смеха. Ситуация была абсурдной. Если бы Саша знал, кто пишет ему эти язвительные, полные черного юмора сообщения, у него бы третий глаз закрылся от шока. — И вообще, это личное.       — «Личное», — передразнил Саша, но в его тоне не было давления, только теплое подтрунивание. — Ладно, храни свои секреты, Ромео. Но учти, я всё равно узнаю. Я экстрасенс или где? Я просканирую твои флюиды.       — Сканируй, — разрешил Олег, наконец откладывая телефон экраном вниз, но оставляя руку лежать рядом, чтобы чувствовать каждое уведомление. — Только не перенапрягись. Там всё слишком сложно для твоей высокой морали.       Саша рассмеялся, принимая игру, и вернулся к остывающим хинкали. А Олег, слушая болтовню брата, чувствовал, как телефон снова вибрирует под ладонью. Это была их тайна — маленькая, темная, уютная тайна на двоих, и делиться ею, даже с самым близким человеком на свете, Олег пока был не готов. Ему слишком нравилось, что этот мир принадлежит только им.

~

      Съемки очередного готического зала напоминали театр абсурда, но теперь у Олега был сценарий, скрытый от остальных глаз. Он стоял на своем месте, скрестив руки на груди, и наблюдал за происходящим с новым, острым интересом. Раньше каждый выпад Влада, каждая его ядовитая реплика вызывали у Шепса раздражение и желание защищаться. Теперь же он видел за этой чернотой и пафосом нечто иное — игру.       Влад был в ударе. Он расхаживал перед камерами, размахивая полами своего черного плаща, пугал ведущего, дерзил скептикам. Но в какой-то момент речь зашла о методах работы, и кто-то из конкурентов — кажется, Марьяна — бросила камень в огород «светлых», косвенно задев Сашу. Олег напрягся, рефлекторно готовясь вступить в полемику, но заметил, как Влад, стоявший рядом с Сашей, вдруг резко повернул голову. По привычке, по старой, въевшейся в подкорку программе, Череватый открыл рот, чтобы добить, чтобы присоединиться к травле и уколоть старшего Шепса побольнее.       Воздух зазвенел от напряжения. Саша, почувствовав движение сбоку, чуть повернулся, готовый отразить удар. Но удара не последовало. Влад замер на полпути. Его взгляд метнулся через весь зал и безошибочно нашел глаза Олега. Это длилось долю секунды — невидимый для камер, для зрителей, для ведущего диалог. «Ну что, Шепс? Мне вцепиться ему в глотку или быть паинькой?» — читалось в его прищуре. Олег едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся и чуть качнул головой. «Не надо. Ты выше этого». Влад фыркнул, картинно закатил глаза, словно показывая, как ему скучно с этими святошами, и… промолчал. Он просто отвернулся от Саши, буркнув что-то неразборчивое про то, что «некоторым лишь бы языком чесать», но адресовал это не Шепсу-старшему, а Марьяне, переведя огонь на неё.       Саша моргнул, явно не ожидая такой смены вектора. Он посмотрел на Влада с подозрением, потом перевел взгляд в зал, пытаясь понять причину этой внезапной лояльности, но Олег уже стоял с каменным лицом, делая вид, что изучает лепнину на потолке. Внутри же у него всё пело. Это было пьянящее чувство — знать, что дикий зверь, который рычит на всех, слушается твоего безмолвного взгляда.       Когда все закончилось, они встретились на парковке. Это место становилось их нейтральной зоной, точкой сбора между мирами. Влад курил, прислонившись к капоту своей машины, и в свете фонарей дым казался серебряным нимбом вокруг его головы. Олег подошел неслышно, встал рядом, плечом к плечу. Тишина была комфортной, наполненной невысказанным пониманием.       — Я видел, — тихо произнес Олег, глядя на пустую дорогу.       — Что ты видел? — Влад выпустил дым вверх, строя из себя дурачка, но в голосе слышалась плохо скрываемая гордость.       — Как ты не стал добивать Сашу. Хотя момент был идеальный. Марьяна дала пас, тебе оставалось только забить.       Влад усмехнулся, поворачивая голову. Его глаза в темноте блестели хитро и устало.       — Я подумал, что ты потом меня достанешь своими лекциями о морали в чате. Решил сэкономить время. Мне лень читать твои полотна текста.       — Врешь, — мягко констатировал Олег, поворачиваясь к нему. — Ты просто сдержал слово.       — Может быть, — уклончиво ответил чернокнижник, стряхивая пепел. — Но это было сложно, Шепс. У меня язык чесался. Твой брат иногда стоит с таким лицом, что так и хочется испортить ему карму.       Олег рассмеялся — тихо, низко, интимно. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Влада, и на этот раз тот не отстранился, не сжался в комок. Он остался стоять, позволяя Олегу быть рядом.       — Ты молодец, — шепнул Олег. Это прозвучало странно. Как похвала ребенку или… кому-то очень близкому. Влад замер с сигаретой у рта. Он посмотрел на Олега снизу вверх, и его маска цинизма снова дала трещину.       — Не привыкай, — хрипло предупредил он. — Я всё ещё зло. Я всё ещё чернушник. И в следующий раз я могу не сдержаться.       — Я знаю, — кивнул Олег, и его взгляд скользнул по лицу Влада, задерживаясь на губах, потом поднимаясь к глазам. — Но сегодня ты был на моей стороне. И это всё, что имеет значение.       Влад молчал, глядя на него завороженно, словно кролик на удава, только удав не собирался кусать — он собирался греть. В этой темноте, под гул далекого шоссе, между ними снова искрило то самое напряжение, которое началось с окровавленной руки и куска торта. Только теперь к нему примешивалось что-то еще — благодарность и странное, пугающее ощущение, что они становятся командой. Не в рамках шоу, а в рамках жизни. Влад щелчком отправляет окурок в урну — тот описывает в воздухе идеальную огненную дугу, прежде чем погаснуть. Чернокнижник прячет руки в карманы, зябко поводя плечами, но уходить не спешит. Он переминается с ноги на ногу, глядя куда-то в сторону, на вереницу припаркованных машин редакторской группы.       — Ты на чем? — спрашивает он, не поворачивая головы, словно обращается к пустоте. Голос звучит нарочито небрежно, но Олег слышит в нем ту самую ноту — попытку продлить время, которое не хочется заканчивать.       — Такси хотел вызвать, — Олег достает телефон, разблокируя экран. Яркий свет бьет в глаза, разрушая интимность полумрака.       — Убери, — коротко бросает Влад. Это звучит почти как приказ, но в нем нет жесткости, только усталая решимость. — Я подвезу.       Олег замирает с пальцем над иконкой приложения. Он медленно поднимает взгляд на Череватого.       — Тебе же в другую сторону, Влад. Мы живем на разных концах географии.       — Я люблю ночную езду. Успокаивает нервы после общения с твоим братом, — огрызается Влад, но тут же, словно спохватившись, добавляет тише. — Садись давай. Не мерзни.       Он кивает в сторону огромного черного внедорожника, стоящего в тени, похожего на затаившегося зверя. Олег улыбается, прячет телефон и послушно шагает следом. Ему не хочется спорить. Ему хочется увидеть Влада в его стихии, в его личном пространстве, куда тот, судя по слухам, никого из коллег не пускает.       В салоне автомобиля пахнет кожей, ментолом и тяжелым, дорогим парфюмом — запахом самого Влада, концентрированным и густым. Здесь царит идеальный порядок, стерильная чистота, контрастирующая с хаосом, который Влад обычно сеет вокруг себя. Как только двери захлопываются, внешний мир перестает существовать. Шум города отсекается толстым стеклом, оставляя их вдвоем в этом уютном, темном коконе.       Влад заводит двигатель, и машина отзывается сытым, низким рокотом. Он ведет уверенно, даже агрессивно, но без лишнего риска. Олег наблюдает за ним боковым зрением. Ему нравится смотреть на руки чернокнижника на руле: длинные пальцы, украшенные серебром, сжимают кожаную оплетку с властной силой. В профиль лицо Влада кажется высеченным из камня — сосредоточенное, спокойное, подсвеченное лишь всполохами уличных фонарей, проносящихся мимо.       Они едут молча. Музыка играет тихо — какой-то тягучий, мрачный бит, который идеально ложится на ритм ночной Москвы. Олег ловит себя на мысли, что это молчание комфортнее любых разговоров. Влад пустил его в свою «крепость», доверил ему свою спину, и это стоит дороже тысячи слов.       — Не пялься, — вдруг говорит Влад, не отрывая взгляда от дороги. Уголок его губ едва заметно дергается вверх. — Дырку прожжешь.       — Любуюсь, — честно, с легкой провокацией отвечает Олег, удобнее устраиваясь в кресле. — Ты за рулем выглядишь… органично. Как будто управляешь не машиной, а реальностью.       Влад фыркает, но Олег видит, как его пальцы чуть крепче сжимают руль. Ему приятно. Этот вечно недолюбленный, колючий человек впитывает комплименты как сухая земля воду, даже если внешне пытается от них отмахнуться.       Когда они подъезжают к дому Олега, Влад не глушит мотор, но и не разблокирует двери сразу. Он поворачивается к пассажиру, и в полумраке салона его глаза кажутся абсолютно черными, бездонными.       — Приехали, — констатирует он очевидное.       — Спасибо, — Олег не спешит выходить. Воздух в машине становится густым, наэлектризованным. Расстояние между ними — всего лишь центральная консоль, но кажется, что его вообще нет. — За то, что подвез. И за сегодня.       Влад криво усмехается, барабаня пальцами по рулю.       — Это разовая акция, Шепс. Не привыкай к хорошему. Завтра я снова буду мудаком, обещаю.       — Будешь, — легко соглашается Олег, берясь за ручку двери. — Но теперь я знаю, что ты бываешь и другим. И этого ты у меня уже не отнимешь, — Он выходит в прохладу ночи, и прежде чем закрыть дверь, наклоняется, заглядывая в салон. — Сладких снов, Влад. Напиши, как доберешься домой.       Череватый что-то бурчит в ответ, отворачиваясь, но Олег успевает заметить, как румянец смущения касается его бледных щек. Внедорожник срывается с места резко, словно Влад сбегает от собственных чувств, оставляя Олега стоять у подъезда с глупой, счастливой улыбкой на губах.       Это перестало быть «разовой акцией». Это стало ритуалом, прошившим их жизни невидимыми, но прочными нитями.       Странная, почти болезненная симбиотика двух противоположностей вошла в привычку, стала чем-то само собой разумеющимся, как дыхание. Никто из них не проговаривал это вслух, не устанавливал правила, не назначал даты. Всё происходило на уровне инстинктов, на той частоте, где слова становятся лишним шумом.       После съемок черный внедорожник Влада больше не уезжал первым. Он стоял в тени парковки, урча мотором, как огромный зверь, ожидающий своего хозяина. И вся съемочная группа, все экстрасенсы и скептики, кажется, смирились с этим новым законом природы: Влад Череватый не тронется с места, пока на пассажирское сиденье не упадет Олег Шепс. Эти поездки стали их личным лимбом, буферной зоной между войной в Готическом зале и одиночеством квартир. Там, в замкнутом пространстве салона, пахнущем кожей и табаком, они снимали маски. Влад переставал быть демоном, ссутуливал плечи, тер уставшие глаза и ругался на пробки не как великий чернокнижник, а как обычный, вымотанный парень. Олег переставал держать лицо «светлого рыцаря», позволяя себе молчать, быть слабым, быть просто человеком.       А выходные превратились в гастрономическое паломничество. Они исследовали Москву, как два туриста, ищущих убежище. Сценарий всегда был один, доведенный до автоматизма, в котором они находили странное успокоение. Олег наблюдал, как Влад, вечно декламирующий о тьме и страданиях, с детским восторгом изучает меню десертов. Как он заказывает тирамису, чизкейки, эклеры, и как его лицо, вечно искаженное напряжением, разглаживается с первой ложкой сахара. Влад ел сладкое так, словно латал дыры в душе, и Олег никогда, ни единым словом не упрекнул его за это. Он лишь молча пододвигал к нему салфетки или заказывал вторую порцию, если видел, что первая исчезла слишком быстро. Сам же Олег неизменно заказывал мясо. И теперь уже Влад с ленивым, сытым интересом наблюдал, как медиум расправляется со стейком.       — Хищник, — фыркал Череватый, облизывая ложку от крема. — Смотреть страшно.       — Ешь свой торт, сладкий мальчик, — парировал Олег, и Влад даже не огрызался на это прозвище, лишь закатывал глаза, пряча улыбку в чашке кофе.       Но самым интимным стало не это. Самым глубоким проникновением в жизни друг друга стала переписка. Телефон Олега вибрировал постоянно. Утром, днем, глубокой ночью. Этот звук стал для него сердцебиением дня. Они переписывались обо всём и ни о чем. Влад слал мемы с черным юмором, голосовые сообщения, в которых он, захлебываясь возмущением, рассказывал о тупых клиентах или о том, что в магазине закончились его любимые сигареты. Олег отвечал фотографиями рассветов, ссылками на музыку, короткими видео с прогулок.       Это был непрерывный поток присутствия. Влад, который кричал, что он один во Вселенной, теперь каждое утро, едва открыв глаза, тянулся к телефону, чтобы написать: «Ты жив, Шепс?». И это «Ты жив?» значило гораздо больше, чем любое «Доброе утро». Олег, который привык быть самодостаточным, ловил себя на том, что, если Влад молчит дольше часа, внутри начинает ворочаться тревога.       Они врастали друг в друга. Медленно, пуская корни сквозь броню и защиту. Это не было дружбой в классическом понимании — они всё еще могли сцепиться на съемках, могли язвить и спорить до хрипоты. Но теперь, даже в самый разгар ссоры, они оба знали: вечером Влад откроет дверь машины, Олег сядет рядом, и они поедут искать место, где подают лучший шоколадный торт и самый кровавый стейк. Потому что друг без друга им теперь было… голодно.

~

      Саша не был слепым. И уж тем более он не был глупым. Он был старшим братом, наставником, медиумом с колоссальным опытом, и игнорировать очевидное становилось всё сложнее. Он видел, как меняется поле вокруг Олега — оно больше не было кристально чистым, исключительно «светлым». В нем появились новые, чужеродные вплетения — темные, тягучие нити чужой энергетики, пахнущие полынью и кладбищенской землей. Это не было порчей или приворотом, нет. Это было следствием тесного, постоянного контакта.       Саша замечал всё. Черный, хищный внедорожник, который теперь дежурил у ворот съемочного павильона с преданностью сторожевого пса. То, как Олег, едва заканчивалась съемка, начинал незаметно, но настойчиво искать глазами Влада, и как сам Череватый, обычно срывавшийся с места первым, теперь тянул время, копаясь в вещах, пока младший Шепс не освободится. И, конечно, телефон. Этот бесконечный, безмолвный диалог, от которого у Олега менялось выражение лица, становилось мягче, глубже, секретнее. Разговор назрел в один из дождливых вечеров, когда Саша заехал к брату якобы забрать книги, но на самом деле — посмотреть ему в глаза.       Они сидели на кухне. За окном барабанил дождь, создавая уютный шумовой занавес. Саша крутил в руках чашку с чаем, разглядывая чаинки на дне, словно искал в них ответы, а потом поднял взгляд на Олега. Тот сидел напротив, спокойный, расслабленный, но старший брат чувствовал эту тонкую вибрацию готовности защищаться.       — Я не буду читать тебе нотации, Олеж, — начал Саша тихо, его голос был мягким, лишенным той менторской строгости, которой он иногда грешил. — Ты взрослый мужчина, и твоя жизнь — это твоя территория. Но я вижу, что происходит.       Олег напрягся, его пальцы чуть крепче сжали край стола.       — Что происходит? — спросил он, хотя прекрасно понимал, о чем, а точнее, о ком пойдет речь.       — Череватый, — Саша произнес эту фамилию не как ругательство, а как диагноз. — Вы стали слишком близки. Я вижу этот черный джип. Вижу, как вы смотрите друг на друга, когда думаете, что никто не замечает.       Олег выдохнул, глядя прямо в глаза брату. Скрывать было бессмысленно.       — И что? Ты пришел сказать мне, что он чернокнижник, что он опасен и что мне нельзя с ним водиться, потому что я испорчу карму?       — Нет, — Саша покачал головой, и в его взгляде проступила искренняя, щемящая тревога. — Я знаю, кто он. И я знаю, кто ты. Я переживаю не за карму, Олег. Я переживаю за тебя, — Он подался вперед, накрывая ладонь Олега своей рукой. — Влад… он сложный. Он носит в себе бездну, Олег. Там столько боли, столько черноты, столько надлома, что в этом можно утонуть. Он как воронка. Я боюсь, что тебя затянет. Что ты начнешь отдавать ему слишком много своего света, пытаясь его отогреть, и однажды проснешься пустым.       Слова брата были пропитаны любовью. Это не была ревность или попытка контроля. Саша действительно боялся, что этот союз — неравный обмен, где Олег — донор, а Влад — бесконечная черная дыра, требующая подпитки.       Олег помолчал, обдумывая ответ. Он перевернул руку ладонью вверх, переплетая пальцы с пальцами брата в успокаивающем жесте.       — Я понимаю, о чем ты, Саш. Со стороны это так и выглядит. Светлый мальчик и демон. Классика, на которой можно обжечься.       Он сделал паузу, вспоминая, как Влад улыбается, когда ест торт, как он доверчиво засыпает на пассажирском сиденье, когда они стоят в глухой пробке, как он пишет по утрам дурацкие шутки, просто чтобы убедиться, что Олег рядом.       — Но ты ошибаешься в одном, — твердо продолжил Олег. — Он не только берет. Он дает, Саша. Он дает мне то, чего мне не хватало. Заземление. Честность. Он настоящий, без этой нашей эзотерической шелухи. С ним я могу не быть «великим медиумом», а быть просто Олегом, который любит стейки и устает от людей. Он не высасывает меня. Мы… уравновешиваем друг друга.       Саша внимательно смотрел на него, сканируя каждое слово, каждую эмоцию. Он искал следы морока, привязки, очарования, но видел только спокойную, взрослую уверенность брата.       — Ты уверен, что справишься с его демонами? — тихо спросил он. — Толик и вся эта свита… это не игрушки. Это грязь, кровь и истерики. Это его реальность.       — Я знаю, — кивнул Олег. — Я видел его в крови. Я видел его в истерике. Меня это не пугает. Я не собираюсь его спасать насильно или переделывать в святого. Я просто рядом. И пока этого достаточно.       Саша долго молчал, вглядываясь в лицо младшего брата, отмечая, как тот повзрослел. Потом он медленно отнял руку, откинулся на спинку стула и тяжело, но с облегчением выдохнул.       — Ладно. Если ты говоришь, что это баланс, я поверю. Ты сильный, в тебе магии побольше, чем во многих, — Он криво усмехнулся, и в глазах заплясали привычные искорки. — Но если он хоть раз тебя обидит всерьез… если я увижу, что ты гаснешь из-за него… я забуду про дипломатию и про то, что он сильный чернокнижник. Я его закопаю. Понял?       Олег рассмеялся, чувствуя, как с плеч падает огромный груз.       — Понял, Саш. Но, думаю, до этого не дойдет. Он, знаешь ли, тоже теперь меня бережет. По-своему. По-чернушному. Но бережет.       И в этот вечер, допивая чай под шум дождя, Олег понял, что получил главное благословение. Не на работу, не на победу, а на право любить того, кого любить, казалось бы, невозможно.

~

      Следующая съемка в Готическом зале прошла на удивление спокойно, если не считать того факта, что Саша Шепс весь вечер поглядывал на Влада с выражением лица, с которым обычно смотрят на приблудного, но уже помытого кота. В его взгляде читалась смесь настороженности и величественного смирения.       Когда камеры выключились, а ведущий покинул зал, Саша решил действовать. Он посчитал, что как старший брат и глава магического клана (в своем понимании), он обязан обозначить свою позицию. Метафорически. Красиво. Чтобы до мурашек.       Влад как раз отстегивал микрофон, мечтая поскорее свалить в свою машину и, возможно, поныть Олегу о том, как у него затекла спина, когда перед ним выросла фигура Александра. Старший Шепс стоял, возвышаясь монументом мудрости. Он медленно, со значением положил тяжелую руку на плечо чернокнижника. Влад дернулся, как от удара током, и рефлекторно схватился за карман, где лежал защитный амулет.       — Владислав, — голос Саши вибрировал низкими частотами, заполняя пространство эхом сакрального знания. — Я долго наблюдал за танцем теней.       Влад вытаращил глаза. Его мозг, заточенный под атаки и проклятия, тут же начал лихорадочно дешифровать послание. «Танец теней? Он намекает, что я навел морок? Или что у меня бесы пляшут?».       — И я пришел к выводу, — продолжил Саша, глядя Владу прямо в душу (или туда, где она должна была быть), — что даже самая черная ночь может стать хранителем для лунного света.       Влад перестал дышать. «Лунный свет? Это он про себя? Типа он свет, а я ночь? Или он про Марьяну? Блять, что он несет?».       Саша, видя замешательство соперника, решил усилить эффект. Он сжал плечо Влада чуть крепче, вкладывая в этот жест отеческое благословение.       — Это ноша тяжелая, Влад. Хрупкая. Стекло в камне. Но я вижу, что твои руки, хоть и в крови, способны держать, не разбивая. Береги этот баланс. Если уронишь — спрос будет не с небес, а с меня.       Саша многозначительно кивнул, убрал руку и, развернувшись на каблуках, удалился с грацией эльфийского короля, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и недосказанности.       Влад стоял столбом секунд десять. Потом он медленно повернул голову к Олегу, который все это время стоял неподалеку, прикрывая рот рукой и трясясь в беззвучном смехе.       — Шепс, — сдавленно позвал Влад, в глазах которого плескалась паника. — Твой брат меня проклял?       — Нет, — выдавил Олег, вытирая выступившую слезу.       — Он сказал про «стекло в камне» и «спрос с него». Это что, какая-то порча на почки? Камни в почках? Он мне камни в почках наколдовал?!       Олег согнулся пополам, уже не в силах сдерживаться.       — Влад, ты идиот!       — Нет, ты объясни! — Влад подлетел к нему, хватая за рукав. — «Ноша тяжелая»! Это горб? У меня вырастет горб, Олег?! Я не хочу горб, я и так сутулый! Что он мне передал через плечо? Я чувствовал тепло! Это тепло проклятия!       — Влад, успокойся, — Олег с трудом выпрямился, хватая паникующего чернокнижника за плечи. — Он тебя благословил.       — Чего? — Влад замер, глядя на него как на умалишенного. — «Лунный свет» — это я, дубина ты стоеросовая. Он сказал, что доверяет тебе меня беречь. Что ты «ночь», которая хранит «свет». Это была метафора.       — Метафора? — переспросил Влад, и на его лице начало проступать осознание, смешанное с глубоким возмущением. — Метафора?!       Он отпустил Олега и всплеснул руками, обращаясь к пустому залу.       — Нельзя было просто сказать: «Влад, не обижай мелкого, а то в глаз дам»? Зачем эти ребусы? Я чуть защиту не активировал! Я уже думал, какого беса на перехват пускать! «Стекло в камне»… Тьфу ты, господи.       Олег снова рассмеялся, обнимая Влада за плечи и подталкивая к выходу.       — Привыкай. В нашей семье простые пути не любят. Мы за эстетику.       — Эстеты хреновы, — ворчал Влад, но уже без злости, шагая к выходу. — Я чуть инфаркт не словил. «Ноша тяжелая»… Я ему потом припомню. Скажу, что бесы передали ему привет. Метафорический. В виде поноса.       — Влад!       — А что? Пусть тоже погадает!

~

      В машине было тихо и темно, лишь приборная панель светилась мягким, холодным неоном, да за окнами проносились смазанные огни ночной Москвы. Влад вел машину расслабленно, одной рукой придерживая руль, другой лениво перебирая станции на радио, пока не нашел какой-то нейтральный лоу-фай, который не раздражал ни его бесов, ни эстетический слух Олега.       После истерики с «камнями в почках» Череватый успокоился, но тема Сашиного перформанса его, видимо, не отпускала. Он то и дело хмурился, шевелил губами, прокручивая диалог в голове, и наконец, не выдержав, нарушил молчание.       — Слушай, Шепс, — Влад бросил быстрый взгляд на пассажирское сиденье и снова уставился на дорогу. — Я всё понимаю. Метафоры, эстетика, высшие материи. Но если перевести с вашего эльфийского на человеческий… На что именно он меня благословил? Влад барабанил пальцами по рулю, ожидая ответа.       — Ну серьезно. «Ноша тяжелая», «береги». Это он типа разрешил нам… что? Вместе работать? Не насылать друг на друга понос? Или он просто официально признал, что я не совсем конченый?       Олег смотрел в окно, на свое отражение в темном стекле, которое накладывалось на мелькающие фонари. Вопрос Влада повис в воздухе, требуя простого, понятного определения. Ярлыка. Саша благословил их связь. Саша увидел, что они важны друг другу. Саша принял Влада как часть жизни Олега.       Олег повернул голову и посмотрел на профиль чернокнижника. На этот упрямый подбородок, на резкую линию носа, на губы, которые сейчас были расслаблены, а не искривлены в злой ухмылке. Он вспомнил, как Влад ел торт, жмурясь от удовольствия. Как он дрожал той ночью у подъезда, признаваясь в одиночестве. Как он приехал за ним сегодня, просто чтобы Олегу не пришлось мокнуть под дождем или ждать такси.       Внутри Олега что-то болезненно сжалось и тут же разжалось, выпуская наружу горячую, оглушающую волну осознания. Это было не про партнерство. И не про «баланс сил». Ему хотелось касаться Влада не только случайно, передавая зажигалку. Ему хотелось зарыться пальцами в эти жесткие темные волосы. Хотелось целовать эти вечно недовольные губы, стирая с них яд и горечь. Хотелось засыпать не в своей квартире с телефоном в руке, а рядом с ним, слушая, как бьется его сердце.       Он любил его. Он, Олег Шепс, медиум, любимец публики, влюбился в самого сложного, изломанного и колючего человека на этой проклятой Битве.       — Олег? — позвал Влад, заметив, что пауза затянулась. — Ты уснул там? На что благословение-то?       Олег сглотнул вязкий ком в горле. Слово, которое вертелось на языке, казалось теперь слишком маленьким, слишком тесным, почти оскорбительным для того пожара, который разгорался у него в груди. Но сказать правду он не мог. Не сейчас. Не Владу, который только-только начал верить, что его не ударят в спину.       — На дружбу, Влад, — тихо произнес Олег.       Голос прозвучал ровно, но внутри у него всё оборвалось. Это слово — «дружба» — упало между ними тяжелым, серым камнем. Оно было безопасным. Правильным. Понятным. И оно ставило стену там, где Олегу хотелось построить мост.       Влад хмыкнул, явно удовлетворенный ответом. Для него, человека, у которого друзей-то толком никогда не было, даже это слово было огромным достижением.       — А, ну на дружбу — это нормально, — кивнул он, перестраиваясь в правый ряд. — Дружбу я потяну. Наверное. Если ты не будешь слишком часто читать мне морали.       Он даже улыбнулся — легко, уголком рта, радуясь, что всё так просто разрешилось. А Олег отвернулся к окну, чувствуя, как предательски щиплет глаза. «На дружбу», — эхом отдалось в голове. Он смотрел на огни Москвы и понимал, что попал. Попал в капкан, из которого не выбраться. Потому что Владу нужна была дружба, опора и стейки по выходным. А Олегу нужен был весь Влад, целиком, со всеми его демонами, страхами и прошлым. И это осознание было самым горьким десертом в его жизни.

~

      Олег мерил шагами гостиную, как тигр в слишком тесной клетке. В одной руке у него был стакан с остывшим чаем, который он зачем-то таскал за собой, во второй — телефон, прижатый к уху. Гудки тянулись мучительно долго.       — Да? — наконец раздался в трубке голос Димы Матвеева. Он звучал глухо, с легким эхо, и на фоне что-то ритмично позвякивало.       — Шепс, если ты звонишь спросить про ритуал на удачу, то я занят, я тут чертей гоняю.       — Я идиот, Дим, — вместо приветствия выдохнул Олег, падая в кресло и тут же вскакивая обратно. — Я клинический, беспросветный идиот.       На том конце повисла пауза. Звон прекратился.       — Так, — голос Матвеева стал заинтересованным. — Кого ты случайно проклял? Или ты снова пообещал кому-то, что всё будет хорошо, а там гроб на колесиках?       — Хуже. Я сказал Владу, что мы друзья.       — И? — Дима явно не понимал трагизма ситуации. — А кто вы? Враги, что ли? Вы же теперь не разлей вода, вся съемочная группа ставки делает, когда вы начнете одеждой меняться.       — Дим, ты не понимаешь! — Олег застонал, закрывая лицо свободной рукой. — Саша сегодня устроил спектакль, благословил нас. Влад чуть не обосрался, думал, это проклятие на почки. А потом спросил в машине: «На что благословил-то?». И я… я, великий медиум, который видит души насквозь, зассал. Я сказал: «На дружбу».       Матвеев хмыкнул, и Олег почти увидел, как тот закатывает глаза.       — Ну, технически ты не соврал. Дружба — это базис.       — Да какой к черту базис?! — Олег перешел на громкий шепот, боясь, что стены имеют уши. — Я вкрашился, Дим. Влюбился, как девчонка малолетняя. Я смотрю, как он жрет этот свой шоколадный торт, и хочу стереть крем с его губ не салфеткой, а языком. Я слушаю, как он материт пробки, и мне это кажется музыкой. Я сегодня чуть не поцеловал его, когда он меня подвез. А вместо этого я сказал «дружба». Я сам себя загнал во френдзону, Дим! Собственными руками!       На том конце провода раздался тихий, свистящий смешок, переросший в откровенный ржач.       — Шепс, ты мазохист.       — Спасибо за поддержку, — огрызнулся Олег.       — Я знал, что тебе понравится. Нет, ну а что ты хотел? — Дима отсмеялся и голос его стал серьезнее. — Ты влюбился в Череватого. В человека, который эмоционально где-то на уровне ежа с посттравматическим синдромом. Если бы ты ему сейчас вывалил про «люблю-не могу», он бы сбежал. Или порчу навел бы от страха.       — Я знаю, — глухо отозвался Олег, глядя в темное окно. — Поэтому и сказал про дружбу. Он только начал мне доверять, Дим. Он только перестал ждать удара. Если я начну давить романтикой, он решит, что это очередная манипуляция. Что я хочу его использовать. Или что я просто больной.       — Ну, ты и так больной, раз выбрал его, — философски заметил Матвеев. — Но тактика верная. Только болезненная.       — Болезненная — не то слово. Он обрадовался, Дим. Он так искренне сказал: «Ну, дружбу я потяну». Понимаешь? Для него это потолок. А я хочу… я хочу с ним просыпаться. Я хочу знать, о чем он думает, когда молчит.       — Добро пожаловать в клуб страдающих экстрасенсов, — вздохнул Дима. — Слушай, Олег. Влад — он же как бездомный кот. Ты его сначала кормишь, потом гладишь, потом пускаешь в дом погреться. Ты сейчас на стадии «кормежки». Не торопи события. Пусть привыкнет, что ты безопасный. А там, глядишь, и поймет, что дружба с тобой ему уже мала.       — А если не поймет? — спросил Олег с детским отчаянием в голосе. — Если я так и останусь для него «братаном», с которым можно поесть стейк?       — Тогда будешь самым сытым и самым несчастным другом чернокнижника в истории, — «утешил» его Матвеев. — Всё, Шепс, не ной. Ты Шепс или где? Примени свое обаяние. Только аккуратно. Не как катком, а как… не знаю, как туманом. Окутывай.       — Окутывать, — повторил Олег, пробуя слово на вкус. — Ладно. Попробую.       — И, Олег?       — М?       — Если вы всё-таки начнете встречаться, скажи мне первому. Я хочу выиграть ставку у Лины. Она поставила на то, что вы поубиваете друг друга до финала.       — Иди ты, — беззлобно буркнул Олег и сбросил вызов.       Он швырнул телефон на диван и упал рядом, глядя в потолок. «Дружба». Слово всё еще горчило на языке. Но Дима был прав. Влад был ежом. И чтобы обнять ежа, нужно было набраться терпения и, желательно, отрастить стальную кожу. Олег вздохнул, закрывая глаза. Кожа у него была не стальная, но упрямства Шепсам было не занимать.

~

      Всё изменилось незаметно, как меняется сезон за окном — плавно, но неизбежно. Раньше их встречи ограничивались парковкой после съемок. Теперь утро Олега начиналось не с будильника, а с короткого сообщения: «Внизу. Выползай».       Влад, который ненавидел пробки, ненавидел ранние подъемы и людей в принципе, теперь добровольно делал огромный крюк через полгорода, чтобы забрать Олега. Он превратился в его личного, ворчливого, но неизменного водителя. Это было иррационально. Нелогично. Глупо с точки зрения логистики. Но абсолютно необходимо им обоим.       В 6 утра Москва была серой, промозглой и колючей. Олег выходил из подъезда, кутаясь в шарф, и нырял в спасительное тепло салона черного внедорожника, как в другую вселенную. Влад всегда ждал его с уже прогретым двигателем. В подстаканниках стояли два стакана кофе: черный, как нефть, для Череватого и капучино для Шепса.       — Ты выглядишь как зомби, Шепс, — вместо приветствия бурчал Влад, но его голос, хриплый со сна, звучал мягко, почти интимно. Он не смотрел на Олега, сосредоточенно настраивая климат-контроль, но Олег видел, как расслабляются его плечи, стоило пассажирской двери захлопнуться.       — И тебе доброе утро, Влад. Спасибо за кофе.       Олег делал глоток, чувствуя, как горячая жидкость разливается внутри, и откидывал голову на подголовник, поворачиваясь к водителю. Ему нравилось наблюдать за Владом в эти утренние часы. Без сценического грима, с легкой небритостью, в уютном объемном худи вместо пафосного пиджака, Череватый казался домашним. Настоящим. Влад вел машину плавно, словно оберегая сон Олега. Иногда они перебрасывались ленивыми фразами, но чаще просто молчали. И в этом утреннем молчании, под шуршание шин по мокрому асфальту, было больше близости, чем в самых откровенных разговорах.       Олег ловил себя на том, что его взгляд постоянно магнитом тянется к рукам Влада. К тому, как он перехватывает руль, как касается пальцами своего подбородка, как нервно теребит край рукава на светофорах. Каждое движение казалось Олегу наполненным скрытым смыслом.       — Что? — Влад чувствовал этот взгляд кожей.       — Ничего. Просто думаю, что ты мазохист. Вставать в такую рань, чтобы тащиться ко мне…       — Не льсти себе, — фыркал Влад, не отрывая глаз от дороги. — Просто не хочу, чтобы ты опоздал, и Саша снова читал лекции о дисциплине. Я берегу свои уши, а не твой сон. Олег улыбался в кружку. Они оба знали, что это наглая ложь. Влад просто не мог без него. У него началась ломка — не магическая, а человеческая. Ему нужно было видеть Олега, слышать его дыхание рядом, чувствовать его присутствие, чтобы день начался правильно. На съемках это притяжение становилось почти неприличным. Раньше они разбегались по разным углам. Теперь же, стоило объявить перерыв, Влад тут же материализовывался рядом с Олегом.       — Пойдем покурим, — это звучало не как предложение, а как требование. Они стояли на черной лестнице или во дворе, прячась от лишних глаз. Влад жаловался на операторов, на героев, на погоду, на жизнь, но при этом стоял так близко, что их рукава соприкасались. Он впитывал спокойствие Олега, заряжался от него, как телефон от пауэрбанка.       Олег видел, как Влад неосознанно копирует его жесты, как ищет его глазами в толпе, если они теряют друг друга из виду. Если Шепс отходил поговорить с кем-то из редакторов, Влад становился дерганым, раздражительным, пока Олег не возвращался в поле его зрения. Это была зависимость. Взаимная, тяжелая, сладкая. Олег наслаждался каждой секундой. Ему нравилось быть нужным так сильно. Но внутри всё сжималось от сладкой боли: они вели себя как пара, прожившая вместе десять лет, но продолжали играть в эту проклятую «дружбу».       Вечером, когда Влад подвозил его обратно, прощание затягивалось. Они могли сидеть в заглушенной машине у подъезда еще час, просто разговаривая ни о чем, потому что ни у одного не хватало сил разорвать этот контакт и уйти в пустоту своей квартиры.       — Ну всё, вали, — наконец говорил Влад, но двери не разблокировал.       — Выгоняешь? — усмехался Олег.       — Спасаю. Ты засыпаешь на ходу.       — До завтра? — Олег касался ручки двери, но медлил.       — До завтра. Я заеду. Будь готов к семи.       И в этом простом «я заеду» для Олега звучало больше обещаний, чем в любой свадебной клятве. Влад возвращался. Всегда. И это давало надежду, что однажды эта дружба всё-таки треснет по швам под напором чувств, которые уже невозможно было удержать в рамках приличий.

~

      Сцена в Готическом зале напоминала затишье перед бурей. Экстрасенсы ждали вердикта, зрители шумели, а Влад где-то в углу яростно спорил с Викторией Райдос о методах чистки рода, активно жестикулируя той самой рукой, на которой теперь красовался новый браслет — подарок Олега «просто так, увидел и купил».       Олег стоял чуть поодаль, прислонившись к колонне, и не сводил взгляда с Череватого. В его глазах читалась такая нежность пополам с безнадежностью, что это фонило на весь астрал. Саша подошел неслышно. Встал рядом, поправил идеальный воротник пиджака и, глядя прямо перед собой, невозмутимо спросил:       — Олеж, а маме мне что сказать? Чтобы она к выходным готовила лишнюю порцию мантов или сразу каравай пекла?       Олег поперхнулся воздухом. Он медленно повернул голову к брату, надеясь, что ослышался.       — Чего? Какой каравай, Саш?       — Свадебный, — абсолютно серьезно пояснил Александр. — Или приветственный. Я просто не знаю протокола, когда в семью вводят чернокнижников. Людмила Шотовна звонила, спрашивала. Говорит: «Саша, Олег из машины Влада вообще выходит или он там прописался? Может, мальчика покормить надо? Он же бледный такой».       Олег закрыл лицо ладонью, чувствуя, как уши начинают гореть.       — Мама не могла такого сказать.       — Ну, я слегка приукрасил, — пожал плечами Саша, хитро сверкнув глазами. — Но суть та же. Мы всей семьей уже ставки делаем, когда ты его на воскресный обед приведешь. Папа, кстати, ставит на следующий месяц. Я — на то, что вы тянете резину.       Олег тяжело вздохнул, сползая по колонне вниз.       — Никто никого никуда не приведет, Саш. Папа проиграет. Ты тоже.       — Это почему еще? — искренне удивился старший Шепс. — У вас же идиллия. Он тебя возит, ты его кормишь. Вы смотрите друг на друга так, что операторы камеры отворачивают, чтобы не смущать технику.       — Потому что Влад, — Олег выделил это имя с мученической интонацией, — считает, что мы друзья. Братаны. Кенты. Коллеги по цеху. Он думает, что это «мужская дружба», понимаешь? Крепкая, суровая, блять, дружба.       Саша моргнул. Потом еще раз. Он посмотрел на Влада, который в этот момент смеялся над чем-то, закинув голову, а потом на страдающего брата.       — Подожди. То есть он серьезно?       — Абсолютно. Я ему: «Влад, ты мне важен». А он мне: «Ты тоже ровный пацан, Шепс». Я ему: «Давай будем всегда рядом». А он: «Конечно, братан, мы же банда». Саш, я в такой френдзоне, что оттуда даже с духами не связаться. Там глухо.       Старший брат помолчал минуту, переваривая информацию. Его лицо, обычно выражающее вселенскую мудрость, теперь выражало глубокое сочувствие, смешанное с желанием рассмеяться.       — М-да. Чернокнижник он сильный, а вот проницательность как у табуретки.       Саша положил руку на плечо брата, и его голос приобрел заговорщические нотки.       — Знаешь что, Олеж? Тебе нужна помощь профессионала.       Олег напрягся. В памяти мгновенно всплыла сцена с «камнями в почках».       — Нет. Саша, нет. Даже не думай.       — Да послушай! — воодушевился Александр. — Я сделаю всё аккуратно. Тонко. Я намекну ему. Подтолкну его мысль в нужное русло. Он даже не поймет, что это я. Просто в его голове зародится идея, что ты к нему не ровно дышишь.       — Саша, в прошлый раз, когда ты «тонко намекнул», он думал, что у него горб растет! — зашипел Олег. — Если ты начнешь ему намекать про любовь, он решит, что я хочу принести его в жертву или сделать приворот на месячной крови! Не лезь!       — Ты недооцениваешь мой талант коммуникатора, — обиженно фыркнул Саша. — Я буду действовать через метафоры сердца. Через аллегории пламени.       — Вот именно аллегорий я и боюсь!       — Всё, не спорь со старшими. Я спасу твою личную жизнь.       Прежде чем Олег успел схватить его за фалду пиджака, Саша уже плыл через зал в сторону Череватого. Влад, заметив приближение старшего Шепса, перестал улыбаться и инстинктивно сделал шаг назад, проверяя, на месте ли амулет.       Олег с ужасом наблюдал, как Саша подходит к Владу, наклоняется к его уху и что-то проникновенно говорит, делая плавные пассы руками в области сердца. Лицо Влада вытянулось. Глаза округлились. Он медленно перевел взгляд на Олега, и в этом взгляде читался немой вопрос: «Твой брат сказал, что «мой цветок жаждет твоего садовника». Олег, мне вызывать полицию или санитаров?».       Олег ударил себя ладонью по лбу и простонал в потолок:       — Господи, за что мне эта семья…

~

      Три дня тишины казались вечностью.       Для Олега эта командировка стала настоящим испытанием на прочность. И дело было даже не в тяжелой истории героев, не в бессонных ночах и не в выматывающих съемках где-то в глуши, где связь ловила только если забраться на самую высокую сосну. Дело было в информационном вакууме. У них не было возможности переписываться. Съемки шли нон-стоп, телефон Олега валялся у администраторов, а когда он добирался до него глубокой ночью, сил хватало только на сухое: «Жив. Сплю. Связи нет».       Аэропорт встретил его гулом, суетой и запахом стерильности. Олег шел по «зеленому коридору», механически катя за собой чемодан. Он чертовски устал. Глаза слипались, тело ломило, а внутри пульсировала одна-единственная мысль: добраться до дома, упасть в кровать и проспать сутки. Он ожидал увидеть водителя такси или, в лучшем случае, сообщение от Влада, что тот ждет его на парковке, потому что «не царское это дело — в толпе толкаться».       Автоматические двери разъехались в стороны, впуская его в зону прилета. Олег лениво скользнул взглядом по встречающим — таблички, цветы, уставшие лица… И замер. Влад стоял прямо у ограждения. В своем неизменном черном пальто, возвышаясь над толпой мрачной скалой. Он выглядел так, словно готов был проклясть любого, кто случайно заденет его локтем. Его взгляд метался по выходящим пассажирам с лихорадочной, почти болезненной напряженностью. Но стоило ему увидеть Олега, как маска раздражения треснула.       Олег даже не успел поднять руку, чтобы помахать. Влад, наплевав на приличия, на свою социофобию и на то, что их могут узнать, рванул вперед. Он преодолел разделяющие их метры в три широких шага, буквально сметая препятствия на своем пути.       — Шепс! Олег не успел ничего сказать. Его просто сгребли в охапку. Чемодан жалобно скрипнул колесиками, когда Олег выпустил ручку, потому что Влад врезался в него всем телом, обхватывая руками так крепко, что ребрам стало тесно. Это не было «братским похлопыванием по спине». Это было объятие утопающего, нашедшего берег. Влад уткнулся носом куда-то в изгиб шеи Олега, жадно вдыхая его запах, смешанный с дорожной пылью и усталостью. Он был горячим, дрожащим и абсолютно, обезоруживающе искренним.       — Три дня… — глухо прорычал Влад ему в куртку, не разжимая рук. — Три гребаных дня тишины. Я думал, я с ума сойду.       Олег застыл, ошеломленный этим напором. Он медленно поднял руки, обнимая Влада в ответ, поглаживая его по напряженной спине, чувствуя, как колотится чужое сердце — быстро, сбивчиво, отдаваясь вибрацией в собственную грудь.       — Я тоже скучал, Влад, — тихо выдохнул Олег, прижимаясь щекой к колючему воротнику его пальто. — Связи не было совсем. Я с ума сходил без твоих сообщений.       Влад сжал его еще сильнее, почти до боли, словно проверяя, настоящий ли он, не растворится ли в воздухе.       — Я уже хотел бесов посылать тебя искать, — пробормотал он, наконец, немного отстраняясь, но не выпуская плеч Олега из захвата. Он заглянул медиуму в глаза. Взгляд Влада был темным, воспаленным от недосыпа, но в нем плескалась такая неприкрытая радость, что у Олега перехватило дыхание. — Не делай так больше, — серьезно потребовал Череватый. — Или бери спутниковый телефон. Или меня с собой. Я не могу так… в пустоте.       — Я думал, ты будешь ждать в машине, — улыбнулся Олег, чувствуя, как усталость отступает на второй план, растворяясь в этом тепле.       — Я не вытерпел, — честно признался Влад, и его уши предательски порозовели. — Стоял тут полчаса, как Хатико, пялился на табло.       Он вдруг осознал, что они стоят посреди зала прилета, обнявшись, и на них уже начинают коситься люди. Влад поспешно убрал руки, поправил пальто и привычно нахмурился, пытаясь вернуть себе грозный вид.       — Пошли, — буркнул он, хватая чемодан Олега раньше, чем тот успел пошевелиться. — Я голодный как черт. И ты, поди, там одними энергиями питался. Поедем есть мясо.       Олег смотрел на удаляющуюся широкую спину чернокнижника, который тащил его чемодан так, словно это был самый ценный трофей в мире, и чувствовал, как внутри разливается безграничное счастье. Влад встретил его. Влад обнял его. Влад скучал. И пусть он всё еще называет это дружбой, но так, как Влад обнимал его минуту назад — до хруста костей, до потери пульса — друзей не обнимают. Так обнимают только тех, без кого невозможно дышать.       И Олегу было плевать, как Череватый это называет, если Шепс его воздух.

~

      Катастрофа случилась там, где её никто не ждал. Темой обсуждения в Готическом зале стала смерть, суицид, слабость духа — привычный набор философских тем, на которых Александр Шепс обычно блистал, как бриллиант в короне.       Разговор зашел в тупик. Влад, как обычно, начал язвить, защищая право человека на тьму и отчаяние, говоря о том, что иногда уход — это единственный выход, который видит душа. Он говорил резко, эмоционально, явно проецируя что-то свое, личное.       И тогда Саша, поправив лацкан пиджака, посмотрел на него с высоты своего опыта и ледяным, спокойным тоном произнес:       — Не лукавь, Владислав. Смерть не играет в кошки-мышки. Если бы ты действительно пытался покончить с собой, если бы ты хотел уйти по-настоящему — ты бы сейчас здесь не стоял. Те, кто хотят — уходят. Остальные лишь привлекают внимание.       Эти слова упали в зал, как гильотина.       Олег, стоявший рядом, почувствовал, как у него самого внутри всё похолодело. Он знал правду. Он видел шрамы. Он помнил ту ночь, окровавленный кафель, тупую боль в глазах Влада и его сообщение: «Перестарался». Он знал, что Влад не играл. Что он выжил не потому, что хотел внимания, а потому, что его, сука, откачали. Или потому, что его бесы не отпустили поводок.       Олег напрягся всем телом, готовясь к взрыву. Он ждал крика. Ждал, что сейчас Влад взорвется, пошлет Сашу матом, начнет орать, брызгать слюной, насылать проклятия, кидаться свечами. Олег молился про себя: «Давай, Влад, ори. Ударь его. Скажи ему, что он самовлюбленный идиот. Только не молчи». Агрессия была бы нормальной реакцией. Агрессия означала бы, что Влад защищается, что броня на месте.       Но Влад молчал.       Он даже не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул. Просто свет в его глазах погас, словно кто-то дернул рубильник. Он смотрел прямо перед собой, сквозь Сашу, сквозь камеры, в какую-то одну ему ведомую точку в пустоте. Его лицо стало серым, неживым, абсолютно восковым. Он словно проглотил эти слова, и они отравили его мгновенно, парализовав волю. В этом молчании было страшное, безмолвное согласие с приговором: «Да, я ничтожество. Даже сдохнуть нормально не смог».       И Олег… растерялся. Шок от слов брата и от реакции Влада был таким сильным, что он застыл соляным столбом. В голове билась мысль: «Надо вмешаться. Надо заткнуть Сашу. Надо сказать, что он не прав». Но язык прилип к гортани. Секунды, драгоценные секунды, когда нужно было встать стеной, ушли.       Ведущий, почувствовав неловкость, поспешил сменить тему, переключить внимание на другого участника. Гул голосов возобновился. Момент был упущен.       Олег смотрел на профиль Влада и чувствовал, как его накрывает удушающей волной стыда. Он, который обещал защищать. Он, который знал всё. Он промолчал. Он позволил брату ударить Влада в самое больное, в незажившее, и не подставил щит.       Влад стоял рядом, физически он был здесь, в зале. Но Олег кожей чувствовал: рядом никого нет. Чернокнижник захлопнулся, ушел на такую глубину своей внутренней тьмы, откуда его теперь не достать ни сообщениями, ни стейками. И самое страшное было в том, что Влад даже не посмотрел на Олега в поисках поддержки. Он привычно принял удар в одиночку, как и всегда в своей жизни.       Влад ушел быстро. Не бежал, нет — он просто двигался с той пугающей, механической решимостью человека, который хочет исчезнуть. Он не остановился у выхода, не оглянулся в поиске Олега, не достал сигареты. Черный силуэт мелькнул в дверях, и через минуту с улицы донесся лишь удаляющийся рев мотора. На парковке осталась зияющая пустота.       Олег стоял на крыльце, глядя на то место, где обычно ждал его внедорожник. Холодный ветер бил в лицо, но внутри было холоднее. Влад уехал один. Впервые за эти недели он разорвал их круг, оставив Олега за чертой. И Олег понимал почему. Если бы эти слова — «хотел бы — ушел» — бросила Марьяна, Лина или даже Башаров, Влад бы рассмеялся им в лицо. Огрызнулся бы, послал к черту, устроил шоу. Но это сказал Саша. Брат Олега. Человек, которого Влад, скрепя сердце и ломая себя, начал уважать — исключительно ради Олега. Человек, перед которым он извинился. Удар от Саши Влад воспринял как удар от всей семьи Шепсов. В том числе и от того, кто стоял рядом и промолчал.       — Странный он сегодня, — раздался спокойный голос за спиной. Олег вздрогнул, и его руки сами собой сжались в кулаки. К нему подошел Саша — невозмутимый, уверенный в своей правоте, поправляющий шарф. — Обычно орет, пеной исходит, а тут сглотил и ушел. Видимо, правда глаза колет. Понял, что его дешёвый спектакль раскусили.       Внутри Олега что-то лопнуло. Громко, с треском, как перетянутая струна. Вся вина, весь страх за Влада, вся беспомощность момента трансформировались в чистую, обжигающую ярость.       — Заткнись, — прошипел Олег, резко разворачиваясь к брату. Саша замер, удивленно приподняв бровь.       — Что?       — Я сказал: заткнись, Саша! Просто закрой рот! — голос Олега сорвался на крик, эхом отлетев от бетонных стен павильона. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты хоть на секунду включал свою хваленую эмпатию, прежде чем ляпнуть эту херню?!       — Олег, ты чего? — Саша нахмурился, его тон стал строже. — Я сказал то, что думаю. Суицид — это грех и слабость, а манипуляции на этой теме…       — Да ты ни черта не знаешь! — Олег шагнул к нему, тыча пальцем в грудь старшего брата. Впервые в жизни он смотрел на Сашу не с обожанием, а с бешенством. — Ты судишь со своей колокольни, где всё светло и правильно! Ты назвал его лжецом. Ты сказал ему, что раз он выжил — значит, плохо старался! Ты, блять, хоть представляешь, как это звучит для человека, который реально стоял на краю?!       — Если бы он стоял на краю… — начал Саша, но Олег перебил его, почти рыча.       — Он стоял! Я видел! Я знаю! Это не «спектакль», Саша! Это его шрамы, это его боль, которую он прячет за всей этой клоунадой! Он только начал вылезать из этого дерьма. Он только начал верить, что в этом мире его могут не только пинать! А ты… ты, великий Александр Шепс, взял и втоптал его обратно в грязь.       Саша молчал, ошарашенный этим напором. Он никогда не видел младшего брата таким. Олег трясся, его глаза блестели от злых слез, а лицо пошло красными пятнами.       — Ты не Господь Бог, Саша, чтобы решать, кто хотел умереть, а кто нет, — голос Олега дрогнул, став тише, но от этого еще страшнее. — Влад уважал тебя. Ради меня уважал. Он извинился перед тобой, переступил через себя. А ты сегодня доказал ему, что он был прав, когда считал нас всех высокомерными ублюдками.       — Олег, выбирай выражения, — жестко осадил его Саша, хотя в его глазах мелькнула тень сомнения. — Ты слишком эмоционально вовлечен. Я не знал, что у него там всё настолько серьезно. Он выглядит вполне…       — Живым? — горько усмехнулся Олег. — Да. Потому что он борется. Каждый гребаный день. А ты сегодня сказал ему, что его борьба ничего не стоит. Что лучше бы он сдох, тогда бы ты ему поверил.       Олег отшатнулся от брата, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.       — Он уехал один, Саша. Он сейчас там, наедине со своими демонами, и с твоими словами в голове. И если с ним что-то случится… — Олег запнулся, сглотнув вязкий ком. — Я тебе этого не прощу. И себе не прощу, что не заткнул тебя прямо в зале.       Он развернулся и, не дожидаясь ответа, бросился к такси, на ходу вытаскивая телефон. Руки дрожали так сильно, что он с трудом попадал по экрану, набирая номер, который, он знал, сейчас, скорее всего, был недоступен.

~

      Гудки шли бесконечно долго. Каждый новый звук в динамике казался Олегу ударом молотка по оголенным нервам.       Он стоял у массивного шлагбаума, преграждающего путь во двор огромного, давящего своими размерами элитного ЖК. Ветер здесь, на открытом пространстве между высотками, гулял злой, пронизывающий, мгновенно выдувая остатки тепла из легкой куртки. Олег переминался с ноги на ногу, пряча свободную руку в карман, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Это было смешно и страшно одновременно: он знал, какой кофе пьет Влад, знал его детские травмы, знал запах его парфюма и температуру рук, но он понятия не имел, в какой из этих бетонных коробок тот живет. Номер корпуса, этаж, квартира — всё это было за чертой, которую Влад не позволял переступать.       — Да?       Голос в трубке прозвучал так тихо и безжизненно, что Олег едва не выронил телефон. Не было ни привычного «Чего тебе?», ни язвительного «Шепс, иди в задницу». Просто глухое, ватное «Да».       — Влад… — выдохнул Олег, и облачко пара тут же сорвалось с губ. — Я здесь. У твоего ЖК. У шлагбаума со стороны проспекта.       Повисла тишина. Олег слышал только тяжелое дыхание Влада и какой-то фоновый шум — то ли ветер, то ли телевизор на минимальной громкости. Секунды тянулись, превращаясь в часы. Олег до боли закусил губу, боясь, что сейчас услышит короткие гудки. Что Влад просто нажмет «отбой» и оставит его мерзнуть под забором, как чужого.       — Зачем? — наконец спросил Череватый. Без злости. Просто с тоскливым непониманием.       — Я не мог по-другому, — честно ответил Олег. — Влад, пожалуйста. Скажи, куда идти. Я не знаю адреса.       Снова пауза. Слышно было, как чиркнула зажигалка — этот звук Олег узнал бы из тысячи. Влад курил. Там, у себя в крепости, он затягивался дымом, решая, пустить ли троянского коня в свои стены.       — Корпус 4, второй подъезд, — произнес Влад, выдыхая дым прямо в микрофон. — Стой там. Охрана тебя не пустит без пропуска. Я сейчас выйду.       Связь оборвалась.       Олег опустил телефон, глядя на темный экран, и почувствовал, как ноги становятся ватными от облегчения. Он не послал. Он выйдет.       Прошло минут пять, прежде чем тяжелая металлическая дверь одного из подъездов пискнула магнитным замком и открылась. Влад вышел в расстегнутой куртке, накинутой прямо на домашнюю черную футболку, и в спортивных штанах. Без шапки, с растрепанными волосами, он казался меньше, чем обычно. Вся его «великанская» стать куда-то делась, оставив лишь сутулую, продрогшую фигуру человека, который только что вышел из персонального ада.       Он шел к Олегу медленно, сунув руки в карманы, и даже издалека медиум видел, как темно у него в глазах. Влад остановился в шаге от него, не пересекая черту шлагбаума, и просто смотрел. Молча. Изучающе. Словно не верил, что Шепс действительно приперся сюда посреди ночи после всего, что наговорил его брат.       — Ты замерз, — хрипло констатировал Влад, заметив, как Олега бьет крупная дрожь.       — Есть немного, — кивнул Олег, не чувствуя холода, потому что всё его внимание было приковано к лицу Череватого. — Влад, я…       — Не надо тут, — оборвал его чернокнижник, поморщившись. Он махнул рукой охраннику в будке, и шлагбаум медленно пополз вверх. — Заходи. Заболеешь ещё, а Саша потом скажет, что это я на тебя порчу навел на пневмонию.       В этой фразе было столько горечи, что Олег физически ощутил её вкус на языке. Но Влад уже развернулся и пошел к подъезду, не оглядываясь, точно зная: Олег пойдет следом. Куда угодно.       Квартира Влада встретила их запахом воска, полыни и дорогого табака — густой, тяжелый аромат, который, казалось, въелся в стены. Здесь было темно: горела только подсветка на кухне да мерцали красные огоньки какой-то аппаратуры в углу.       Влад не стал включать основной свет. Он скинул куртку прямо на пол, пнул кроссовки в угол и прошел на кухню, сразу потянувшись к шкафчику с водой. Руки у него всё еще мелко дрожали, и стакан звякнул о столешницу, когда он его ставил.       Олег застыл в дверном проеме. Чувство вины давило бетонной плитой. Ему казалось, что сейчас Влад повернется и скажет: «Уходи. Ты такой же, как он. Ты часть этого высокомерного клана».       — Влад, — начал Олег тихо, голосом, полным сожаления. — Прости меня. Я… я растерялся. Я должен был заткнуть его сразу. Я не должен был позволять ему говорить такие вещи. Это было низко, и я… я чувствую себя предателем.       Влад, стоявший к нему спиной, замер с недопитым стаканом воды. Он медленно опустил его на стол, глубоко вздохнул и развернулся. В его глазах не было злости. В них была только свинцовая, смертельная усталость.       — Ты дурак, Шепс? — спросил он ровно, без капли агрессии. — При чем тут ты?       Олег моргнул, сбитый с толку.       — В смысле? Он мой брат. Я стоял рядом. Я молчал.       — И что? — Влад устало потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть с себя остатки этого дня. — У вас одна фамилия, Олег, а не один мозг на двоих. Ты не отвечаешь за то дерьмо, которое летит из его рта. Я не перекладываю его грехи на тебя. Я, может, и ебнутый, но не настолько, чтобы не видеть разницы.       Он подошел к подоконнику, привычно запрыгивая на него, и прижался лбом к холодному стеклу.       — Я не ждал от тебя защиты, — продолжил он тише, глядя на ночной город. — Я вообще ни от кого защиты не жду. Я привык отбиваться сам.       — Но ты не стал отбиваться, — заметил Олег, делая осторожный шаг вглубь кухни. — Ты промолчал. Ты просто ушел. Почему?       Влад усмехнулся, но улыбка вышла кривой, похожей на оскал.       — Потому что, если бы я открыл рот, Олег, я бы его убил.       Он повернул голову и посмотрел на Олега взглядом, в котором на секунду полыхнуло что-то древнее и жуткое.       — Ты думаешь, мне стало обидно? Думаешь, я пошел плакать в подушку? — Влад постучал пальцем по виску. — У меня в голове такой гул стоял, такой писк… Толик взбесился. Демонюга орал так, что у меня перепонки лопались. Он требовал крови. Он требовал размазать твоего брата по стенке, вывернуть его наизнанку, наказать за неуважение.       Влад сжал кулак, глядя на свои побелевшие костяшки.       — Я чувствовал, как сила поднимается. Черная, липкая. Еще секунда — и я бы сорвался. Я бы сделал то, о чем потом жалел бы. Не из-за Саши, плевать мне на него. Из-за тебя, — Он поднял взгляд на Олега. — Я не хотел, чтобы ты видел меня таким. Я не хотел, чтобы твой брат пострадал на твоих глазах. Поэтому я заткнулся и свалил. Чтобы не натворить бед.       Олег слушал его, и у него внутри всё холодело от понимания. Влад уехал не потому, что был слаб. Он уехал, потому что был пугающе силен и боялся этой силы. Он спасал Сашу от собственной тьмы. Он спасал Олега от зрелища своей демонической ярости. В этом поступке было столько самоконтроля, столько извращенного благородства, что Олегу захотелось выть.       — Ты сдержал зверя, — тихо произнес Олег, подходя вплотную к подоконнику.       — Еле удержал, — честно признался Влад, прикрывая глаза. — Он до сих пор скребется. Требует жертву. Болит… всё болит, Олег. Как будто кожу содрали.       Олег, не раздумывая ни секунды, протянул руку и осторожно, невесомо коснулся пальцами виска Влада, там, где билась напряженная жилка. Влад вздрогнул, но не отстранился.       — Тише, — прошептал Олег, вкладывая в этот жест всё свое тепло, всю свою светлую энергетику, пытаясь перекрыть этот фантомный писк, заглушить боль. — Я здесь. Всё хорошо. Никого не надо убивать. Я с тобой.       Влад выдохнул, подаваясь навстречу этому прикосновению, как кот. Его плечи начали медленно опускаться. Присутствие Олега действовало на него лучше любого успокоительного — гул в голове затихал, уступая место тишине. Безопасной тишине, которую принес с собой этот невозможный человек.       Они переместились в гостиную, и Влад, не спрашивая, включил какой-то бессмысленный, грохочущий боевик. Ему нужно было заглушить тишину, забить эфир взрывами и стрельбой, чтобы окончательно вытеснить из головы писк бесов. Они сидели на диване, на безопасном расстоянии в полметра друг от друга. На экране кто-то кого-то методично избивал, машины взрывались, герои пафосно молчали, но Олег не вникал в сюжет.       Адреналин, который гнал его через весь город и заставил прорваться через охрану, схлынул, оставив после себя ватную, свинцовую тяжесть. Тепло квартиры, монотонный гул телевизора и, главное, живой и относительно спокойный Влад рядом действовали как мощное снотворное. Веки Олега налились тяжестью. Он моргал всё медленнее, голова то и дело падала на грудь, но он упрямо вскидывал её обратно, пытаясь изображать интерес к перестрелке.       — Шепс, ты сейчас шею свернешь, — раздался насмешливый голос Влада. Олег вздрогнул, открывая глаза. Влад смотрел на него, держа пульт в руке. Звук телевизора уже был убавлен до минимума.       — Я не сплю, — соврал Олег, хотя язык заплетался. — Просто задумался. Сюжет… захватывающий.       — Ага. Особенно момент, где ты пять минут смотрел в выключенный экран телефона, — фыркнул Череватый.       Влад выключил телевизор. Комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь светом уличных фонарей за окном.       — Всё, киносеанс окончен. Вали спать.       Олег потер лицо ладонями, пытаясь вернуть ясность сознания.       — Да, ты прав. Сейчас такси вызову…       Он потянулся за телефоном, но рука Влада перехватила его запястье. Пальцы у чернокнижника были прохладными и сухими.       — Какое такси, Олег? Третий час ночи. Ты на ногах не стоишь, тебя ветром сдует, пока до машины дойдешь, — Влад отпустил его руку и поднялся с дивана, потягиваясь до хруста в позвоночнике.       — Оставайся, — это прозвучало просто. Буднично. Как будто Олег оставался здесь каждую ночь.       Олег замер. Сердце, которое только что успокоилось, снова забилось где-то в горле.       — Влад, я не хочу тебя стеснять. Я могу на диване…       — Еще чего, — перебил его Влад, направляясь в сторону спальни. — У меня спина после съемок отваливается, я тебе кровать не уступлю. А гостя класть на этот «пылесборник» — дурной тон. Кровать большая, кинг-сайз. Вдвоем поместимся, если пинаться не будешь.       Олег сглотнул. Одна кровать. Влад предлагает лечь с ним в одну кровать.       В голове мгновенно вспыхнула красная лампочка тревоги. Это было слишком близко. Слишком интимно для «дружбы». Лежать рядом, слышать его дыхание, чувствовать тепло его тела под одним одеялом… Олег понимал, что это будет пыткой. Пыткой для его выдержки. Сможет ли он просто лежать? Не потянуться к нему во сне? Не обнять? Не уткнуться носом в плечо, как он сделал это в аэропорту? Одно неосторожное движение, один лишний жест — и Влад, с его параноидальной подозрительностью, всё поймет. И тогда этой хрупкой дружбе конец.       — Ну? — Влад обернулся в дверном проеме, вопросительно изогнув бровь. — Или тебе особое приглашение нужно? С гербовой печатью?       — Иду, — выдохнул Олег, поднимаясь на ватных ногах.       Он шел за Владом в спальню, чувствуя себя канатоходцем над пропастью. В комнате царил полумрак. Огромная кровать действительно занимала половину пространства. Влад по-хозяйски открыл шкаф, выудил оттуда чистую черную футболку и кинул её Олегу.       — Держи. Она тебе будет как раз, ты же у нас качок, плечи широкие. Штаны сам найдешь или дать?       — Спасибо, — Олег поймал футболку, прижимая её к груди. Она пахла кондиционером и тем самым парфюмом Влада. От этого запаха кружилась голова.       Через пять минут они уже лежали. Влад вырубил ночник, и комната погрузилась в густую тьму. Олег лежал на самом краю, боясь пошевелиться, вытянувшись в струну. Между ними было, наверное, сантиметров сорок пустоты, но Олег чувствовал присутствие Влада каждой клеточкой кожи. Он слышал, как шуршит одеяло, когда Влад устраивается поудобнее, слышал его глубокий выдох.       — Спишь? — тихо спросил Влад в темноту.       — Нет еще, — шепотом отозвался Олег.       — Спасибо, что приехал, — голос Влада прозвучал глухо, почти неразборчиво, словно он говорил в подушку. — Хоть ты и дурак, что адрес искал наобум.       Олег улыбнулся в темноте, глядя в потолок.       — Спи, Влад. Завтра будет лучше.       — Угу. Спокойной ночи, «дружочек».       Влад заворочался, повернулся на бок — спиной к Олегу — и затих. А Олег лежал, глядя на темный силуэт его спины, и сжимал край одеяла в кулаке до побелевших костяшек, чтобы не протянуть руку и не коснуться. «Дружочек». Это слово резало слух, но сейчас, в тепле этой комнаты, рядом с живым и спасенным от одиночества Владом, Олег был согласен даже на это. Главное — он был рядом. И эту ночь они проведут вместе, пусть и разделенные невидимой стеной его молчания.

~

      Утро в квартире чернокнижника началось не с пения птиц, а с настойчивой вибрации будильника, который Влад, не открывая глаз, смахнул куда-то на пол. Олег проснулся первым. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в незнакомый потолок и пытаясь сообразить, почему подушка пахнет не его кондиционером, а полынью. Память вернулась мгновенно, и он осторожно повернул голову.       Влад спал, зарывшись лицом в одеяло так, что торчал только темный вихор и кончик носа. Во сне с него слетела вся его напускная демоничность. Он лежал, свернувшись калачиком, подтянув колени к животу, и казался совсем юным и безобидным. Рука Олега лежала всего в десяти сантиметрах от плеча Влада. Ночью они, видимо, неосознанно мигрировали к центру огромной кровати, сокращая дистанцию. Олег позволил себе минуту слабости — просто смотреть. Запоминать этот растрепанный вид, мерное дыхание, расслабленную складку между бровей. Это было запретное, краденое удовольствие.       — Если ты будешь так громко дышать, я тебя прокляну, — раздался глухой, хриплый голос из-под одеяла. Влад не открыл глаза, но пошевелился, потягиваясь.       — Я дышу как обычно, — улыбнулся Олег, откидывая одеяло и садясь на кровати. — Доброе утро, Влад.       — Утро добрым не бывает, — буркнул Череватый, с трудом разлепляя веки. Он выглядел как человек, которого подняли из гроба, но забыли напоить кровью. — Мне нужен кофе. Черный. Много. Иначе я кого-нибудь укушу.       На кухне хозяйничать пришлось Олегу. Влад, закутанный в то же самое одеяло, которое притащил из спальни, сидел за столом, гипнотизируя кофемашину мрачным взглядом. Он был абсолютно недееспособен до первой чашки.       Олег, чувствуя себя странно органично в чужой кухне, нашел в холодильнике яйца и молоко.       — Я сделаю омлет? — спросил он, разбивая яйца в миску. — Тебе нужно поесть нормальной еды, а не только кофеин.       — Я не ем по утрам, — вяло огрызнулся Влад, принимая из рук Олега дымящуюся кружку. Он сделал глоток, и на его лице появилось выражение блаженства. — Но если ты хочешь играть в жену-хозяюшку, валяй. Только мне не клади.       Олег лишь усмехнулся, привычно игнорируя ворчание. Через десять минут перед ним стояла тарелка с омлетом, а перед Владом, который все-таки «снизошел» до еды — пара глазированных сырков, которые он откопал в недрах холодильника, и шоколадка.       — Завтрак чемпионов, — прокомментировал Олег, кивнув на сладкое.       — Мозгу нужен сахар, — парировал Влад, уже с большим энтузиазмом разворачивая фольгу. — А тебе — белок, качок. Ешь давай.       Это было уютно. До невозможности уютно — сидеть в пижамных штанах на кухне, пить кофе, слушать, как Влад, оживая на глазах, начинает рассказывать про сегодняшний график, и понимать, что этот завтрак хочется повторить завтра. И послезавтра.       — Мне надо ехать, — сказал Влад, взглянув на часы, и лицо его сразу стало серьезнее, жестче. — Клиенты. Запись плотная, там какая-то тетка с родовым проклятием и мужик, у которого бизнес рушится. Придется работать.       — Я понимаю, — кивнул Олег, вставая, чтобы убрать посуду. — Я вызову такси.       — Сядь, — Влад махнул рукой, допивая кофе залпом. — Я отвезу. Мне всё равно машину греть. По пути закину.       Сборы были быстрыми. Влад сменил домашнюю футболку на черную рубашку, нацепил на пальцы перстни, вернул на лицо привычное выражение высокомерной отстраненности. Он снова надевал броню перед выходом в мир.       В машине они ехали молча, но это была не вчерашняя тяжелая тишина. Это была тишина сообщников. Влад вел уверенно, лавируя в утреннем потоке. Когда они затормозили у подъезда Олега, Влад не стал сразу разблокировать двери.       Он повернулся к Олегу и внимательно посмотрел ему в глаза.       — Спасибо, что остался, — сказал он тихо, без тени иронии. — Голова прошла. Писка нет. Ты… работаешь лучше таблеток.       Олег почувствовал, как сердце делает кульбит.       — Обращайся, — он постарался, чтобы голос звучал легко. — Я всегда рядом, ты же знаешь.       — Знаю, — кивнул Влад. — Всё, вали. А то я к этой тетке с проклятием опоздаю, она и так на нервах.       Олег вышел из машины, и холодный воздух тут же ударил в лицо, напоминая, что сказка закончилась. Он стоял у подъезда и смотрел, как черный внедорожник резко срывается с места, вливаясь в поток машин. Влад уехал к своим бесам, клиентам и тьме. А Олег остался стоять с привкусом сладкого кофе на губах и сумасшедшей надеждой, что однажды Влад поймет: лучшее лекарство от его боли — это не просто присутствие Олега в соседней комнате, а его любовь.

~

      Олег сидел на широком подоконнике своей квартиры, поджав одну ногу под себя. В квартире было тихо, но эта тишина разительно отличалась от той, уютной и темной, что была утром у Влада. Эта тишина была пустой.       В руках он крутил дешевую черную зажигалку — тот самый трофей, который Влад так и не забрал тогда, в самом начале их странного сближения. Гладкий пластик нагрелся от тепла его пальцев. Олег то и дело щелкал колесиком, высекая огонь, смотрел на пляшущий желтый язычок пламени, а потом накрывал его колпачком, погружая комнату в полумрак. Щелчок. Огонь. Щелчок. Темнота.       Телефон, лежащий рядом, ожил, высветив имя «Дима Матвеев». Олег выдохнул, проводя рукой по волосам, и принял вызов.       — Ну, рассказывай, спасатель Малибу, — голос Димы звучал серьезно, без привычных смешков. — Как он? Живой? Я звонил ему пару раз, но там глухо, абонент не абонент. Видимо, ушел в астрал или в запой.       — Живой, — устало отозвался Олег, продолжая гипнотизировать зажигалку. — Я только что от него. Отвозил меня домой. Он… стабилизировался.       — Это хорошо, — Дима шумно выдохнул в трубку, и послышался звук затяжки. — Потому что твой брат, конечно, вчера пробил дно. Я Сашу уважаю, он крутой спец, но это… Это было за гранью, Олег. Бить по суициду, по шрамам — это даже для нас, чернушников, табу. А он, весь такой в белом пальто, взял и растоптал пацана. Я думал, Влад его там прямо на месте проклянет, и я бы даже слово не сказал, честное слово. Помог бы свечки подержать.       Олег поморщился. Слышать это от Димы было ожидаемо, но всё равно больно. Потому что Дима был прав.       — Влад сдержался, — тихо сказал он. — Ради меня сдержался. Представляешь? Чтобы я не расстраивался из-за ссоры с братом.       — Да ладно? — в голосе Матвеева проскользнуло искреннее удивление. — Череватый включил благородство? Мир точно сошел с ума. Слушай, Шепс, ты на него влияешь как-то патологически хорошо. Или плохо, это как посмотреть. Он же на чистой ярости обычно вывозит.       — Ему было плохо, Дим. Реально плохо. Я когда его нашел, у него руки тряслись так, что он стакан удержать не мог. Писк в голове, бесы орут…       — Нашел? — переспросил Дима, зацепившись за слово. — Так ты поехал его искать? Ночью?       Олег закусил губу, чувствуя, как краснеют уши, хотя собеседник его не видел.       — Ну да. Я не мог его так оставить. Я нашел его ЖК, вызвонил… Он пустил меня.       — И? — Дима выдержал театральную паузу. — Ты сидел с ним всю ночь и держал за ручку, пока он пил успокоительное?       Олег снова щелкнул зажигалкой. Пламя лизнуло воздух.       — Почти, — он помедлил, собираясь с духом. Врать Матвееву не хотелось, да и некому больше было вылить этот переизбыток эмоций. — Я спал у него, Дим.       — В смысле, на коврике в прихожей? — хмыкнул чернокнижник.       — Нет. В спальне. В кровати.       — В гостевой?       — У него нет гостевой кровати, Дим.       В трубке повисла оглушительная тишина. Олег слышал, как Матвеев поперхнулся дымом и закашлялся.       — Подожди, — наконец просипел Дима. — Ты хочешь сказать, что вы спали в одной кровати? Ты и Череватый? Тот самый Череватый, который к себе людей ближе, чем на метр не подпускает из-за паранойи?       — Да, — выдохнул Олег, прикрывая глаза. — Он сам предложил. Сказал, кровать большая, поместимся.       — И… — голос Димы стал вкрадчивым, полным профессионального любопытства. — Было что-то? Ну, кроме совместного храпа?       — Нет! — Олег даже подскочил на месте. — Дим, ты идиот? Какое «что-то»? Он был раздавлен, ему поддержка нужна была, а не секс! Мы просто спали. Я лежал на краю и боялся пошевелиться, чтобы его не разбудить.       — Охренеть, — резюмировал Матвеев. — Просто охренеть. Олег, ты понимаешь, что это финиш? Если Влад Череватый пустил тебя в свою койку, пусть даже просто поспать, — это всё. Это высшая степень доверия.       — Он назвал меня «дружочком», — жалобно признался Олег, снова падая на подушки. — Сказал «спокойной ночи, дружочек».       Дима рассмеялся — громко, раскатисто.       — «Дружочек»! Боже, какой кринж. Но ты не ной, Ромео. Это прогресс семимильными шагами. Сначала машина, теперь кровать. Глядишь, через неделю он тебе зубную щетку выделит. А там и до свадьбы недалеко. Саша как раз каравай испечет, он же грозился.       — Иди ты, — беззлобно огрызнулся Олег, но на душе стало чуть легче. — Ладно, пойду я. Надо хоть с заказами разобраться.       — Давай, «дружочек», — ехидно попрощался Дима. — И береги нервы. С твоим избранником они тебе понадобятся стальные.       Олег сбросил вызов и откинулся на спину, сжимая в руке зажигалку. Дима был прав. Это был прорыв. Но лежать в одной кровати с человеком, которого любишь, и не иметь права его коснуться — это была самая сладкая пытка в его жизни.

~

      Мастерская Шепсов встретила Олега привычным, густым запахом пчелиного воска, сухих трав и ладана. Это место всегда было их убежищем, их храмом и рабочим кабинетом одновременно. Но сегодня порог переступать не хотелось. Олег знал: Саша там. Работа не ждала. Заказы на амулеты висели мертвым грузом, клиенты требовали отправок, и прятаться вечно было нельзя. Олег глубоко вздохнул, толкнул тяжелую дверь и вошел.       Внутри царил полумрак, разбавленный лишь теплым свечением нескольких свечей на рабочем столе. Саша сидел за верстаком, спиной к входу. Он медленно, методично катал черную программную свечу, втирая в воск полынь. Его движения были плавными, почти гипнотическими, но в напряжении плеч чувствовалась неестественная скованность.       Олег молча прошел к своему месту, скинул рюкзак и начал раскладывать инструменты. Он решил: ни слова. Только работа. Сухое «привет», если понадобится, и всё.       — Ты пришел, — голос Саши прозвучал не вопросительно, а утвердительно. Он не обернулся.       — Заказы горят, — коротко бросил Олег, доставая коробку с камнями. — Людям нужна защита. В отличие от некоторых, я об этом помню.       Шпилька была острая, но Саша её проглотил. Он отложил свечу, вытер руки тряпкой и медленно развернулся на стуле. В свете свечей его лицо казалось уставшим, тени залегли под глазами глубже обычного.       — Ты зол, — констатировал он.       — Я не зол, Саша. Я в бешенстве, — Олег с грохотом поставил банку с солью на стол, не глядя на брата. — Но я здесь работать, а не выяснять отношения.       Саша помолчал, наблюдая, как Олег нервными, дергаными движениями фасует травы по мешочкам.       — Я перегнул, — вдруг произнес старший Шепс.       Олег замер. Рука с пучком зверобоя зависла над столом. Услышать от Александра Шепса прямое признание ошибки — это было сродни тому, чтобы увидеть снег в июле. Обычно Саша заворачивал свои извинения в три слоя метафор про кармические уроки и зеркала судьбы.       — Что? — переспросил Олег, поворачиваясь к нему.       — Я сказал, что перегнул палку, — повторил Саша, глядя на свои руки. — Я хотел спровоцировать его. Сбить спесь. Ты же знаешь, как он себя ведет — этот пафос, эта игра в великого мученика. Я думал, это маска. Я хотел ударить по маске, чтобы она треснула.       Саша поднял глаза на Олега, и в них читалось странное, тяжелое сожаление.       — Но я ошибся с силой удара. И с целью. Я целился в гордыню, а попал в живое, — Он вздохнул, проведя рукой по волосам. — Я видел его глаза, Олег. В тот момент, когда я сказал про суицид. Там не было игры. Там погас свет. Я понял это слишком поздно, когда слова уже вылетели. Энергетика… она схлопнулась. Он не защищался, потому что я ударил туда, где у него нет брони.       Олег слушал, и комок ярости в груди начинал медленно таять, уступая место горькому облегчению. Саша не был монстром. Он был просто самоуверенным идиотом, который заигрался в бога.       — Он еле сдержался, Саш, — тихо сказал Олег, опираясь бедрами о стол. — Он хотел тебя уничтожить. Его бес требовал крови. Но он ушел, чтобы не навредить тебе. Ради меня.       — Я знаю, — кивнул Саша. — Я чувствовал этот фон. Тяжелый, вязкий, кладбищенский. И то, что он не ответил… это делает ему честь. И заставляет меня чувствовать себя… — Саша поморщился, подбирая слово, — непрофессионально.       Он встал, подошел к стеллажу и взял одну из готовых свечей — белую, на гармонизацию. Покрутил её в руках, а потом протянул Олегу.       — Передай ему. Не от меня лично — он не возьмет, выбросит или сожжет с проклятиями. От нас. Скажи, что это для успокоения того шума, который я поднял. Олег посмотрел на свечу, потом на брата.       — Ты же понимаешь, что одной свечкой ты это не исправишь? Он теперь тебя на дух не переносит.       — Исправлять придется долго, — согласился Саша, и на его губах появилась виноватая полуулыбка. — Но я признаю: я недооценил глубину его шрамов. И я уважаю то, что он не стал устраивать бойню, имея на это полное право.       Саша шагнул ближе и, поколебавшись секунду, положил руку на плечо Олега.       — И прости, что поставил тебя между двух огней. Я видел, как ты на меня смотрел там, на парковке. Будто готов был горло перегрызть.       — Был готов, — честно ответил Олег, не сбрасывая руку. — Ты обидел того, кто мне дорог, Саша. Очень дорог.       Глаза старшего брата чуть сузились, в них мелькнуло понимание — уже без шуток про караваи и метафор про садовников.       — Я понял, Олеж. Теперь я действительно понял. Это не блажь и не игра в «спасателя», — он сжал плечо брата крепче, поддерживающе. — Я постараюсь больше не бить по его болевым точкам. Мир?       Олег выдохнул, чувствуя, как напряжение последних суток наконец отпускает его.       — Мир. Но если ты еще раз ляпнешь что-то подобное, я сам тебя прокляну. Без всяких бесов.       — Договорились, — усмехнулся Саша, возвращаясь к своему верстаку. — А теперь работай. Клиенты ждут, а у тебя вид, будто ты ночь не спал.       — Я и не спал, — буркнул Олег, усаживаясь за стол и пряча подаренную свечу в рюкзак. — Я был занят. Терапией.       Саша лишь хмыкнул, но комментировать не стал. В мастерской снова воцарилась тишина, но теперь она была рабочей, спокойной, очищенной от обид, как воск, прошедший переплавку.

~

      Экран телефона светится в темноте спальни Олега единственным источником света. Он лежит поверх одеяла, все еще одетый, и перечитывает набранное сообщение. Стирает. Набирает снова. Ему важно донести мысль, но не спугнуть то хрупкое спокойствие, которое установилось между ними.       Олег Шепс: «Я сегодня был в мастерской. С Сашей виделся. Разговор был тяжелый, но… он признал, что перегнул. Ему жаль, Влад. Правда жаль. Он даже свечу тебе передал, «мировую». Я не заставляю тебя прощать, просто хотел, чтобы ты знал — он осознал, что ударил ниже пояса.»       Ответ приходит не сразу. Видно, как Влад печатает, останавливается, снова печатает. Олег напрягается, ожидая вспышки гнева, но сообщение оказывается сухим и коротким.       Влад Череватый: «Олег, стоп. Не надо.»       Следом прилетает второе:       Влад Череватый: «Я не хочу сейчас про твоего брата. Ни про его жалость, ни про его свечи. Пусть он их себе в… подсвечник поставит. Мне плевать, что он там осознал. Для меня этой темы сейчас нет. Не порти вечер, ладно?»       Олег выдыхает. Это лучше, чем он ожидал. Влад не агрессирует, он просто ставит блок. Защищается.       Олег Шепс: «Понял. Тема закрыта. Свечу оставлю у себя до лучших времен. Ты как сам? Голова не болит?»       Влад Череватый: «Нормально. Толик заткнулся, смотрит «Давай поженимся» по телику, угорает с невест. Жить можно.»       Олег улыбается. Если Влад шутит — значит, кризис миновал.       Влад Череватый: «Ты завтра чем занят? Опять будешь мир спасать и камни перебирать? Или есть время?»       Сердце Олега делает привычный скачок.       Олег Шепс: «Я абсолютно свободен. С заказами разобрался сегодня. А что, есть предложения?»       Влад Череватый: «Есть. Заеду за тобой в 10 утра. Будь готов и не проспи.»       Олег Шепс: «Куда едем? Мне брать с собой осиновый кол или парадный костюм?»       Влад Череватый: «Меньше вопросов, Шепс. Просто оденься теплее, а то сегодня на тебя смотреть холодно было в этой ветровке. Не хватало еще, чтобы ты слег. Я тебя лечить не буду, сразу добью, чтоб не мучился.»       Олег Шепс: «Договорились. В 10 буду внизу. Спокойной ночи, Влад.»       Влад Череватый: «Бывай, дружочек.»       Олег блокирует телефон и прижимает его к груди. «Дружочек». Снова это слово. Но теперь, после того как Влад сам, первым, проявил инициативу провести выходной вместе, оно царапает уже не так сильно. Завтра в 10 утра черный внедорожник снова будет ждать его у подъезда. И это единственное, что сейчас имеет значение.

~

      Ровно в 10:00 черный внедорожник затормозил у подъезда Олега. Влад был не просто пунктуален — он был подозрительно бодр. Из приоткрытого окна на всю улицу гремела какая-то невыносимая русская попса — кажется, Анна Асти пела про страдания сильной женщины, и этот контраст с мрачным образом чернокнижника был настолько абсурдным, что Олег невольно улыбнулся.       — Садись, карета подана! — крикнул Влад, отбивая ритм пальцами по рулю. На нем были солнечные очки, хотя небо затянуло серыми облаками, и вид у него был такой, словно они едут грабить банк или как минимум в Диснейленд.       — У тебя отличное настроение, — заметил Олег, пристегиваясь. — Толик выходной взял?       — Типа того. Сегодня день без нытья. По крайней мере, пока.       Они выехали за МКАД. Влад шутил, подпевал радио, комментировал водительские навыки соседей по потоку, но Олег чувствовал: за этой бравадой скрывается тугая пружина напряжения. Влад вез его не в ресторан и не в парк. Маршрут был Олегу незнаком, но пейзаж за окном становился всё более унылым и пустынным.       Когда машина свернула к кованым воротам с вывеской «Кладбище», Олег напрягся.       — Влад, мы на работу? У нас же выходной. Я без инструментов.       — Расслабься, Шепс, — Влад заглушил мотор, и музыка оборвалась, оставив их в звенящей тишине. Он снял очки, бросив их на панель. Веселость слетела с него мгновенно, обнажив усталый, серьезный взгляд.       — Никакой работы. Это личный визит.       Они шли по аллеям молча. Здесь было сыро и тихо, пахло прелыми листьями и мокрой землей. Влад шел уверенно, не глядя по сторонам, словно знал здесь каждый поворот. Он остановился у свежей, ухоженной могилы с дорогим черным гранитным памятником. На камне была выбита фамилия, знакомая Олегу, и фотография красивой, строгой женщины. Влад постоял минуту, глядя на портрет, сунув руки в карманы пальто. Потом заговорил — сухо, без надрыва, словно читал досье:       — Это мама.       Олег встал рядом, почтительно склонив голову. Он знал, что тема семьи для Влада — табу, минное поле.       — Она умерла не так давно, — продолжил Влад, пнув носком ботинка камешек. — Я перевез её сюда, в Москву, из Украины. Думал, здесь врачи лучше, жизнь спокойнее. Купил квартиру, оплачивал счета, клиники, сиделок. Сделал всё «как у людей».       Он горько усмехнулся.       — Знаешь, в чем ирония? Мы почти не общались. Я откупался от неё деньгами, комфортом. Я был хорошим сыном по чекам, но хреновым по сути. Я не звонил, не приезжал на чай. Мы были чужими людьми с общей кровью. А потом она умерла. И я похоронил её здесь, в чужой земле.       Влад повернулся к Олегу. В его глазах плескалась холодная, отрезвляющая правда.       — Помнишь, я говорил, что отрезан от рода? Вот оно, Олег. Наглядное пособие. Я перевез её, чтобы спасти, а в итоге просто привез умирать поближе к себе, но так и не стал ближе. Я пустой. У меня за спиной — выжженная земля. Я не чувствую скорби, только… глухую досаду, что не смог иначе.       Он сделал шаг к Олегу, заглядывая ему в лицо с пугающей интенсивностью.       — Я привез тебя сюда не для того, чтобы ты поплакал над могилкой. Я хотел, чтобы ты увидел. Вот это — мое прошлое. И мое будущее. У меня нет корней, нет семейных ужинов, нет тепла. Я человек, который даже матери не смог дать любви. С таким багажом не строят счастливую жизнь, Олег. С таким прошлым нет будущего.       Голос Влада упал до шепота, и в нем прозвучал тот самый вопрос, ради которого он устроил этот спектакль с веселой поездкой:       — Ты уверен, что тебе это нужно? Ты — светлый, у тебя клан, традиции, мама с пирожками. А я — тупиковая ветвь. Гнилая. Зачем тебе такой? Я же только тянуть буду. Я ничего не могу дать, кроме денег и проблем.       Он ждал. Ждал, что Олег испугается этой душевной черствости. Что он увидит в нем монстра, который не плачет на могиле матери, и наконец-то сбежит. Влад специально выворачивал свою душу наизнанку, показывая самые неприглядные швы, в последней попытке спасти Олега от самого себя.       Олег слушал его внимательно, не перебивая, не отводя взгляда. Ветер трепал полы его пальто, но он стоял неподвижно, как скала, о которую разбиваются волны Владова самобичевания.       Когда Череватый замолчал, ожидая приговора, ожидая увидеть в глазах «светлого» отвращение, Олег сделал шаг вперед. Он не посмотрел на памятник. Он смотрел только на Влада.       — Ты закончил? — спокойно спросил Олег. — Весь этот спектакль с саморазоблачением окончен?       Влад моргнул, сбитый с толку этим тоном.       — Это не спектакль, Олег. Это правда. Я говорю тебе, что я пустой, что я не любил собственную мать, а ты…       — А мне плевать, — жестко оборвал его Олег. Эти слова прозвучали громче, чем любой крик. Влад замер, открыв рот.       — Мне плевать на этот фарс, Влад, — повторил Олег, подходя вплотную и глядя ему прямо в глаза. — Ты привез меня сюда, чтобы напугать? Чтобы показать, какой ты черствый сухарь? Не вышло. Потому что я вижу другое.       Олег кивнул на дорогую гранитную плиту.       — Ты говоришь, что откупался. А я вижу сына, который, несмотря на отсутствие связи, обеспечил матери достойную старость и уход. Ты говоришь, что ты плохой. А я не знаю, каким было твое детство, Влад, — Олег понизил голос, и в нем зазвучали стальные нотки защитника. — Я не знаю того маленького мальчика из Украины. Я не знаю, гладили ли его по голове, когда ему было страшно. Я не знаю, голодал ли он. Лечили ли его, когда он болел простудой, или говорили «само пройдет». Я не знаю, сколько раз его предавали те, кто должен был защищать.       Влад дернулся, словно от пощечины. Эти вопросы били в самую суть, в те закрытые комнаты памяти, куда он сам боялся заглядывать.       — Ты судишь себя взрослого, — продолжал Олег, не давая ему отстраниться. — Но мы не знаем, Влад. Может быть, эта холодность — это не твоя вина. Может быть, это единственная защита психики, которую ты смог выстроить, чтобы выжить. А может… — Олег бросил короткий, жесткий взгляд на фото женщины на памятнике, — может быть, то, что она получила в итоге — это заслуженный итог. Равнодушие в ответ на равнодушие. Только ты, в отличие от многих, ответил не злобой, а заботой. Пусть и финансовой.       Олег взял холодные руки Влада в свои, сжимая их крепко, до боли, заставляя чернокнижника смотреть на себя.       — Так что не смей говорить мне про «гнилую ветку». Ты выжил. Ты вырос. Ты стал сильным.       — И ты… — голос Влада дрогнул, стал хриплым, неуверенным. — Тебе правда нужен такой… поломанный? Без прошлого?       Олег усмехнулся — тепло, открыто, с той самой нежностью, которую он прятал за словом «дружба».       — Влад, мне плевать на твое прошлое. Мне плевать на твои корни. Мне нужен ты. Тот, кто варит мне кофе по утрам. Тот, кто ворчит в пробках. Тот, кто боится врачей, но лезет в пекло ради клиентов, — он погладил большим пальцем тыльную сторону ладони Влада. — У тебя может не быть прошлого, Влад. Но будущее мы строим сами. И я хочу быть в твоем будущем. Если ты меня туда пустишь.       Влад стоял оглушенный. Ветер сдувал с него остатки маски, обнажая растерянного человека, которому только что сказали, что он имеет право быть любимым даже с дырой в груди. Он судорожно выдохнул, сжимая пальцы Олега в ответ, и впервые за долгое время почувствовал, что на этом кладбище, среди мертвых, он наконец-то начал оживать.       Олег внезапно замолчал. Его взгляд, до этого прикованный к глазам Влада, расфокусировался, скользнул в сторону, за плечо чернокнижника, туда, где над серым гранитом сгущался воздух. Ветер стих. Тишина на кладбище стала ватной, звенящей, той самой, которая всегда предшествует контакту.       — Влад, — голос Олега изменился. Он стал тише, глуше, лишился эмоциональной окраски, став просто транслятором. — Она здесь.       — Не надо, — резко дернулся Влад, пытаясь вырвать руки. — Олег, не устраивай сеанс. Я не просил. Я не хочу слышать, как она меня обвиняет…       — Она не обвиняет, — Олег перехватил его ладони крепче, не давая сбежать. — Она плачет.       Влад замер. Его лицо исказила гримаса боли и недоверия.       — Она просит прощения, — медленно произнес Олег, глядя в пустоту, где он видел полупрозрачный, печальный силуэт женщины в старомодном платье. — Она говорит: «Прости меня, Владик».       Влад вздрогнул всем телом, услышав это детское, забытое имя.       — Она говорит, что ты всегда был слишком сильным. Не по годам. Она показывает мне… — Олег нахмурился, считывая образы, которые потоком вливались в его сознание. — Кухня. Старая, тесная. Крики. Запах перегара. Отец?       Влад шумно втянул воздух, его зрачки расширились.       — Он пил, — утвердительно сказал Олег. Это был не вопрос. — Он был в ярости. А ты… господи, Влад, ты же совсем мелкий. Тебе лет семь? Восемь? Ты бросаешься на него с кулаками. Ты встаешь между ним и матерью. Ты закрываешь её собой, получая удары, которые предназначались ей.       Олег перевел взгляд на Влада, и в его глазах стояли слезы — не свои, а чужие, материнские.       — Она говорит, что была слабой. Что она спряталась за спиной маленького мальчика. Ты стал главой семьи, когда должен был играть в машинки.       — Замолчи, — прохрипел Влад, опуская голову. Его плечи тряслись.       — Ты сам готовил, — безжалостно продолжал Олег, транслируя всё, что ему говорили. — Стоял на табуретке у плиты, чтобы достать до кастрюли. Ты сам стирал вещи. Сам учил уроки при свече, когда отключали свет за неуплату или когда отец буянил. Ты вырос сам, Влад. Вопреки всему. Она не дала тебе ничего, кроме жизни, а ты отдал ей всё — свое детство, свои нервы, свою защиту.       Фантом женщины протянул руку, пытаясь коснуться склоненной головы сына, но рука прошла сквозь воздух. Олег почувствовал этот холод.       — Она говорит, что твоя холодность потом — это не жестокость. Это усталость. Ты просто выгорел, Влад. Ты отдал весь свой лимит любви и заботы тогда, защищая её от пьяного чудовища. Ты не «гнилая ветка». Ты — ствол, на котором всё держалось. И она благодарит тебя. За то, что ты выжил. И за то, что ты всё-таки увез её, хотя она этого не заслуживала.       Силуэт начал таять. Последнее, что услышал Олег, было тихое, полное раскаяния: «Будь счастлив, сынок».       Олег моргнул, возвращаясь в реальность. Видение исчезло. Остались только холодный ветер, серое небо и Влад, который стоял перед ним, содрогаясь от беззвучных рыданий. Вся его броня, вся его легенда о «плохом сыне» рассыпалась в прах. Он не был злодеем. Он был маленьким героем, который слишком рано повзрослел и слишком много на себя взвалил.       Олег шагнул к нему и сделал единственное, что сейчас было нужно — обнял. Крепко, надежно, прижимая голову Влада к своему плечу, позволяя ему наконец-то быть слабым.       — Ты слышал? — прошептал Олег ему в висок. — Ты не виноват. Ты никогда не был виноват.       Влад отстранился первым. Медленно, словно отклеивая себя от единственного источника тепла в этом стылом мире. Он шмыгнул носом — совсем не героически, по-детски — и грубо растер лицо рукавом пальто, стирая следы минутной слабости.       Его глаза были красными, воспаленными, но в них больше не было той мертвой пустоты, с которой он приехал сюда. Там появилось что-то живое. Болезненное, хрупкое, но живое.       — Спасибо, — хрипло произнес он, глядя куда-то в сторону, на мокрые верхушки деревьев. — Правда, Олег. Спасибо. Я… я не знал этого. Я всю жизнь думал, что я просто бракованный. А оказывается… — он замолчал, сглотнув, и судорожно выдохнул. Потом повернулся к Олегу, и его взгляд стал жестким, почти умоляющим. — Но больше так не делай. Никогда.       Олег удивленно вскинул брови, всё еще чувствуя на своих руках остаточное тепло чужих слез.       — Почему? Влад, тебе стало легче. Я же вижу.       — Легче, — кивнул Влад. — Слишком легко. Камень с души упал, который я тридцать лет тащил. Но, Олег… это слишком дорого стоит.       Череватый шагнул назад, увеличивая дистанцию, словно возводя новую стену.       — Я знаю цену этим вещам. Я знаю, сколько энергии жрет контакт с мертвыми, особенно такой… эмоциональный. Ты потратил на меня свой ресурс. Свой талант. Ты вывернулся наизнанку, чтобы меня успокоить, — Влад нервно сжал кулаки в карманах. — А я не могу тебе за это отплатить. У меня нет такой валюты, Шепс. Я привык, что за всё надо платить — здоровьем, деньгами, услугами. В моем мире ничего не бывает бесплатно. А быть твоим должником… висеть на твоей шее энергетическим вампиром я не хочу.       Он смотрел на Олега с отчаянной серьезностью человека, для которого любовь — это сделка, а забота — контракт с мелким шрифтом.       — Ты слишком ценный, чтобы тратить себя на мои психотравмы. Оставь это для тех, кто может дать что-то взамен. А я… я нищий в этом плане. Я не смогу вернуть тебе этот долг.       Олег слушал его и чувствовал, как сердце сжимается от нежности пополам с горькой усмешкой. Влад даже сейчас, стоя на руинах своего прошлого, пытался свести дебет с кредитом.       — Ты идиот, Череватый, — ласково сказал Олег, делая шаг к нему и нарушая ту дистанцию, которую Влад так старательно выстраивал.       — Я серьезно, — огрызнулся Влад, но не отошел.       — И я серьезно. Какой к черту долг? Какая плата? — Олег покачал головой. — Влад, посмотри на меня.       Влад неохотно поднял взгляд.       — Своим счета не выставляют. Ты понимаешь это? — Олег протянул руку и коснулся его щеки, стирая большим пальцем невидимый след слезы. — Я сделал это не потому, что я «работал». И не потому, что жду от тебя ответной услуги. Я сделал это, потому что мне больно, когда больно тебе. Это не рынок, Влад. И не сделка с демоном. Это просто…       Он запнулся, подыскивая слово, которое не испугает Влада окончательно.       — Это просто по-человечески. Ты мне ничего не должен. Твоя плата — это то, что ты сейчас стоишь здесь и дышишь, а не задыхаешься от вины. Мне этого достаточно.       Влад замер под его рукой, прикрыв глаза. Он впитывал эти слова, как сухая земля впитывает дождь — с трудом, но с жаждой.       — Своим… — эхом повторил он тихо. — Значит, я теперь «свой»?       — Ты давно уже свой, — просто ответил Олег. — Просто до тебя долго доходит.       Влад криво, вымученно усмехнулся, но плечи его наконец расслабились.       — Ладно. Твоя взяла. Но больше без спиритических сеансов без предупреждения. Моя психика и так держится на честном слове и скотче.       — Договорились, — улыбнулся Олег.       — Поехали отсюда? Ты обещал мне день без нытья, а мы уже полчаса тут драму разводим.       — Поехали, — кивнул Влад, и в его голосе впервые за утро зазвучала настоящая, а не наигранная легкость. — Я знаю одно место, где делают лучшие бургеры. И я угощаю. Это… не плата. Просто хочу тебя накормить.       — Принимается, — рассмеялся Олег, и они направились к машине, оставляя позади холодное кладбище и призраков прошлого, которые больше не имели над Владом никакой власти.

~

      Если бы Александр Шепс просто подошел и сказал: «Влад, извини, я был неправ», вселенная, вероятно, схлопнулась бы. Простота была не в стиле старшего Шепса. Саша решил искупить вину. И, как и всё, что он делал, это превратилось в масштабный, затянувшийся перформанс под названием «Хроники великого покаяния».       Каждая съемка в Готическом зале теперь превращалась в цирк с конями, где Саша выступал в роли печального Пьеро-философа, а Влад — в роли дергающейся мишени его метафорической любви.

Акт первый: «Пепел гордыни»

      В начале очередной съемки, пока операторы выставляли свет, Саша торжественно подошел к Владу, держа в руках маленькую, закопченную склянку. Влад, наученный горьким опытом, тут же спрятался за спину Олега.       — Владислав, — начал Саша тоном, которым объявляют конец света. — Взгляни на этот сосуд.       — Не буду, — буркнул Влад из-за плеча Олега. — Там яд? Или твои слезы?       — Там пепел, — трагично провозгласил Саша. — Пепел, оставшийся от моста, который я сжег своими неосторожными словами. Я собрал его, чтобы мы могли замешать на нем раствор для нового фундамента доверия.       В зале повисла тишина. Башаров поперхнулся водой. Влад округлил глаза и зашептал Олегу:       — Шепс, твой брат реально ебнутый? Он что, жег мосты в буквальном смысле? Какой раствор? Он меня замуровать хочет?       — Он извиняется, Влад, — давясь смехом, пояснил Олег. — Это метафора.       — Скажи ему, чтобы он засунул этот пепел себе в фундамент! Я не хочу быть в растворе!

Акт второй: «Вода примирения»

      Через неделю ситуация повторилась. На этот раз Саша принес в зал кубок (откуда он его взял — загадка века), наполненный какой-то мутной жидкостью.       — Река времени уносит камни обид, — начал вещать Саша, плавно надвигаясь на Череватого. — Испив из этого кубка, мы смоем горечь прошлого…       — Я это пить не буду! — взвизгнул Влад, отпрыгивая на метр. — Ты туда плюнул? Или заговорил на понос? Я знаю я эти ваши примирительные зелья! Потом три дня с горшка не слезешь!       — Это талая вода с ледников, заряженная на частоте безусловной любви! — обиженно пояснил Саша.       — Любви?! — Влад в ужасе посмотрел на Олега. — Олег! Убери его! Какая любовь? Мы коллеги! Мне не нужна его безусловная любовь, мне нужна здоровая психика!       Олег, красный от стыда и смеха, мягко перехватил руку брата с кубком.       — Саш, давай ты сам выпьешь. За наше здоровье. Влад сегодня на диете. Водной.

Акт третий: «Меч истины»

      В третий раз Саша превзошел сам себя. Он принес декоративный кинжал. Когда он достал его из ножен, Влад рефлекторно выставил защиту, а Толик в его голове начал орать матом.       — Я вручаю тебе это оружие, — Саша протянул кинжал рукоятью вперед, склонив голову в поклоне. — Как символ того, что я был безоружен перед своей глупостью. Ты можешь ранить меня в ответ словом, и я приму этот удар.       — Ты больной?! — заорал Влад, шарахаясь в сторону Марьяны. — Зачем мне нож? Ты хочешь, чтобы меня посадили? «Влад Череватый зарезал Александра Шепса в эфире ТНТ»? Ты этого добиваешься?       — Это аллегория уязвимости! — пытался докричаться Саша.

Финал: Мольба о пощаде

      Вечером того же дня телефон Олега разрывался от сообщений. Но это были не мемы и не романтичные признания. Влад строчил с пулеметной скоростью:       «Олег, сделай что-нибудь!»       «Твой брат меня доконает. Лучше бы он меня ненавидел. Серьезно.»       «Сегодня нож, завтра что? Он принесет гильотину и скажет, что это «окно в новую реальность»?»       «Олег, я тебя умоляю. Ты мой друг, ты мне дорог, но, если Саша еще раз попытается меня «метафорически обнять» или вручить мне «камень прозрения», я реально наведу на него порчу. На импотенцию. Чтобы он свою энергию не расплескивал.»       «Поговори с ним. Скажи, что я его простил! Скажи, что я его обожаю! Пусть только отстанет со своими ребусами!»       Олег, читая это лежа в ванной, смеялся так, что чуть не утопил телефон.       Олег Шепс: «Я попробую, Влад. Но ты же знаешь Сашу. Пока он гештальт не закроет, он не успокоится. Терпи, дружочек. Это цена за вхождение в семью Шепсов. У нас извинения — это вид искусства.»       Влад Череватый: «Не нужна мне такая семья! Я сирота! Я передумал! Верните мне мои детские травмы, они были менее травмирующими, чем Сашина доброта!»

~

      Олег лежал в темноте своей спальни, закинув руки за голову, и смотрел на полоску света от уличного фонаря, пересекающую потолок. В доме было тихо, но в его мыслях было громко. Там, в голове, звучал голос Влада — ворчливый, хриплый, иногда срывающийся на неуверенность.       Люди видели Влада Череватого — дерзкого, наглого, иногда откровенно злого чернокнижника, который плюется ядом, угрожает проклятиями и носит маску циничного эгоиста. Они видели шоу. Видели броню, выкованную из страха и боли. А Олег… Олег видел того, кто прячется за этой броней.       Он думал о том, какой Влад на самом деле. И от этих мыслей в груди разливалось тепло, смешанное с щемящей нежностью.       Влад был не «гнилой веткой», как он сам себя называл. Он был, пожалуй, самым цельным человеком, которого Олег когда-либо встречал. Искалеченным — да. Израненным — безусловно. Но не гнилым. Олег вспоминал рассказ о детстве. Маленький мальчик, который вставал между пьющим отцом и слабой матерью. Ребенок, который взял на себя функции взрослого, чтобы выжить. Сколько силы нужно было иметь в том хрупком детском теле, чтобы не сломаться? Чтобы не сбежать? Чтобы научиться готовить, стирать, защищать, когда другие дети учились играть в прятки? Олег любил это прошлое Влада. Не за страдания, нет. А за то, кого эти страдания выковали.       Олег любил его настоящее. Любил этот вечный поиск подвоха, за которым скрывалась честность. Влад был парадоксально порядочным. Он боялся быть должным, боялся брать чужое, боялся не расплатиться. В мире, где люди легко берут и забывают отдавать, Влад вел свою бухгалтерию с маниакальной точностью, потому что не хотел быть паразитом. Он любил его заботу. «Скрытую», как думал сам Влад. То, как он прогревал машину, чтобы Олег не мерз. То, как покупал кофе — всегда именно такой, как Олег любит. То, как он сдержался и не ответил Саше ударом на удар, просто чтобы не сделать больно Олегу. Это не была слабость. Это была высшая форма силы — контролировать своих демонов ради тех, кто тебе дорог.       «Ты удивительный, Влад, — думал Олег, улыбаясь в темноту. — Ты думаешь, что ты монстр, сотканный из тьмы. А на самом деле ты — сплошной оголенный нерв, который просто очень хочет тепла».       Олег любил его руки — вечно холодные, унизанные перстнями, которые могли делать страшные вещи на ритуалах, но так осторожно касались его плеча. Любил его смех — редкий, настоящий, когда Влад забывал, что должен быть «злым колдуном», и становился просто парнем, который любит сладкое и дурацкие комедии. Любил даже его глупую упертость с этой «дружбой».       «Дружба». Олег перекатывал это слово на языке, и оно казалось ему пресным. Слишком стерильным. Слишком тесным, как рубашка, из которой он давно вырос. Влад держался за это слово, как за спасательный круг, а для Олега оно становилось клеткой. Ему было мало выходных. Мало этих «гастрономических туров» по субботам. Мало утренних поездок, когда таймер неумолимо отсчитывает минуты до начала съемок, где им снова придется надевать маски соперников.       Олег поймал себя на мысли, что хочет не просто «проводить время» с Владом. Он хочет проживать с ним жизнь. Не по расписанию, не по предварительной договоренности, а поточно. Непрерывно.       Он хотел видеть Влада не только «при параде» — в черном пальто, с укладкой и кольцами. Он хотел видеть его сонным, в дурацкой растянутой футболке, бредущим в ванную. Хотел знать, как он чистит зубы — смешно морщится или стоит с закрытыми глазами? Хотел знать, какую пасту он предпочитает. Хотел, чтобы его, Олега, зубная щетка стояла рядом в стакане, как флаг, обозначающий захваченную территорию.       Ему хотелось быта. Того самого, от которого многие бегут, но которого Владу так не хватало. Ходить вместе в магазин, спорить у прилавка с сырами, потому что Влад наверняка выберет какую-нибудь гадость только из вредности. Готовить ужин не как праздник, а как рутину. Стоять рядом у плиты, задевая друг друга локтями, и чувствовать это электричество. Разбрасывать носки, в конце концов, и слушать, как Влад ворчит, что «Шепсы — свиньи, а не эстеты».       Олег перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, которая всё еще предательски хранила запах его собственного одиночества. Он хотел быть тем, кому Влад пишет не только когда ему скучно или плохо, а просто так. «Купи хлеба». «Я дома». «Поставь чайник». Он хотел быть не гостем в его крепости, а частью фундамента. «Я хочу не «заезжать» за тобой, Влад, — подумал Олег, сжимая кулаки. — Я хочу просыпаться и знать, что ты уже рядом. Я хочу не провожать тебя до двери, а закрывать эту дверь изнутри, зная, что мы оба остались дома».       Ему хотелось разделить с ним не только стейки и смех, но и тишину. Тяжелую, вязкую тишину после сложных ритуалов. Быть тем, кто подаст полотенце, когда Влад выйдет из душа, смывая с себя кладбищенскую грязь. Быть тем, кто без слов поймет, что сегодня Толик бушует, и просто молча сядет рядом, включив телевизор погромче.       Олег хотел присвоить его всего. Не только светлые моменты, когда Влад шутит и ест сладкое, но и его тьму, его шрамы, его паранойю, его невыносимый характер. Он хотел стать для Влада константой. Не переменной, которая появляется по выходным, а постоянной величиной.       — Дружба… — прошептал Олег в пустоту комнаты. — Ну уж нет, Череватый. Ты меня недооцениваешь. Я проберусь глубже. Я стану твоей привычкой, твоим воздухом, твоим рефлексом. Ты даже не заметишь, как перестанешь быть один.       Он понимал, что это игра вдолгую. Что Влад будет сопротивляться, шипеть, выставлять иголки. Но Олег был Шепсом. А Шепсы, если уж видели цель, шли к ней напролом. И его целью было не победить в «Битве Сильнейших», а сделать так, чтобы Влад Череватый однажды утром проснулся, посмотрел на него и понял, что «дружба» — это самая наглая ложь, которую он сам себе придумал.

~

      Басы били прямо в грудную клетку, вибрируя в ребрах, но Олегу этого было мало. Ему казалось, что внутри него самого грохочет куда громче, чем из этих огромных колонок модного московского клуба.       На столе перед ними стояла батарея пустых шотов и пара коктейлей с тающим льдом. Дима Матвеев, сидевший напротив, выглядел относительно трезвым — его выдавали только чуть съехавшие на кончик носа очки и философская полуулыбка. Олег же был… в кондиции. В той самой стадии алкогольного просветления, когда хочется либо плакать, либо завоевывать мир, либо звонить бывшим. Но бывших у Олега сейчас в голове не было. Там был только один, настоящий и недосягаемый.       — Дим, — Олег перегнулся через стол, едва не опрокинув стакан с виски. Ему пришлось кричать, чтобы перекрыть музыку. — Ты понимаешь, что он идиот? Клинический!       — Понимаю, — кивнул Дима, поправляя очки. — Мы это выяснили еще на третьем шоте. Влад — идиот. Ты — мученик. Давай, продолжай.       Олег уронил голову на руки, взлохмачивая и без того растрепанную прическу.       — Нет, ты не понимаешь! — он поднял на друга затуманенный, блестящий взгляд. — Он думает, что он… что он грязь. Что он поломанный. Он мне на кладбище — на кладбище, Дим! — говорил, что он тупиковая ветвь. Что у него внутри пустота.       Олег стукнул кулаком по липкой столешнице.       — А я смотрю на него и вижу… блять, я вижу свет. Черный, колючий, но свет. Он такой сильный, Матвеев. Ты бы знал, какой он сильный. Он себя по кускам собирал, пока мы тут в песочнице играли.       Дима вздохнул, отпивая из своего стакана.       — Олеж, ты сейчас заплачешь. Не надо. Нас тут узнают. Скажут, Шепс рыдает в клубе, подумают, что духи обидели.       — Да плевать мне! — махнул рукой Олег, и этот жест вышел слишком размашистым. — Пусть думают, что хотят. Я люблю его, Дим.       Он произнес это неожиданно тихо, но Дима услышал. Матвеев перестал вертеть трубочку в стакане и внимательно посмотрел на друга.       — Сильно накрыло? — спросил он уже без иронии.       — Пиздец как, — честно признался Олег, закрывая глаза. — Я дышать без него не могу. Я просыпаюсь — думаю о нем. Засыпаю — думаю о нем. Я спал с ним в одной кровати, Дим, и я чуть не сдох от желания просто его обнять. Не как «друга», сука, а как… как своего.       Олег схватил стакан, сделал судорожный глоток и продолжил, захлебываясь словами:       — Он называет это дружбой. «Дружочек», «братан». А сам смотрит на меня так, будто я — единственное, что держит его на плаву. И я хочу держать, Дим! Я хочу быть его якорем, его домом, его… всем. Я хочу приходить домой и видеть его обувь в коридоре. Хочу, чтобы он орал на меня за разбросанные носки. Хочу лечить его простуды, хочу кормить его этими дурацкими тортами, пока у него жопа не слипнется.       Дима хмыкнул, представив эту картину.       — Романтично. Слипшаяся жопа Череватого — это, конечно, цель жизни.       — Не смейся! — Олег посмотрел на него с пьяной серьезностью. — Я серьезно. Мне больно, Дим. Больно, что он не верит, что его можно любить просто так. Не за услуги, не за деньги, не за магию. А просто за то, что он есть. Такой вот… ебанутый, злой, с Толиком в башке. Я люблю его демонов даже больше, чем его самого, наверное. Потому что они — часть его.       Олег снова уронил голову на руки, уткнувшись лбом в сгиб локтя.       — Я хочу забрать его себе. Всего. С потрохами. Вытащить его из этой скорлупы. Но я боюсь, Дим. Боюсь, что, если я скажу ему это сейчас… он сбежит. Он решит, что я вру. Или испугается. Он же дикий.       Матвеев потянулся через стол и похлопал Олега по плечу.       — Он не дикий, Олеж. Он просто битый. А битые долго приручаются.       — Я приручу, — глухо пробормотал Олег в рукав. — Я упрямый. Я Шепс. Я его из-под земли достану. Я ему докажу, что он… что он мое всё.       — Докажешь, — согласился Дима, знаком показывая официанту, что им пора счет и воды. Много воды. — Только давай ты будешь доказывать это завтра, когда протрезвеешь. А то сейчас ты больше похож на влюбленного тюленя, чем на могущественного медиума.       Олег поднял голову, и на его лице расплылась кривая, пьяная, но абсолютно счастливая улыбка.       — Я влюбленный тюлень, Дим. И я люблю самого лучшего, самого красивого чернокнижника в мире. И если кто-то скажет про него хоть слово плохое… я его уничтожу.       — Я помню, помню, — Дима встал, вытягивая Олега из-за стола. — Пошли, Ромео. Вызовем такси. И молись, чтобы Влад не позвонил тебе сейчас по видеосвязи. Потому что если он увидит тебя в таком состоянии и услышит этот поток сознания, он тебя не то что во френдзону, он тебя в бан отправит.       — Я ему не позвоню, — пообещал Олег, покачиваясь и опираясь на плечо друга. — Я буду терпеть. Я сильный. Но, сука, как же я его люблю, Дим…       — Я понял, Олег. Весь клуб понял. Пошли домой.

~

      План Димы Матвеева был надежен, как швейцарские часы: посадить Олега в такси, назвать домашний адрес, отправить спать. План Олега Шепса был надежен, как китайская гирлянда: он сломался на первой же секунде.       Едва такси отъехало от клуба, и огни ночной Москвы смазались в одну цветную полосу, Олег наклонился к водителю.       — Шеф, — язык заплетался, но намерение было тверже алмаза. — Адрес меняем. Нам не туда. Нам… к сердцу.       — Куда? — не понял таксист, косясь на пьяного пассажира в зеркало.       — В ЖК «Сердце Столицы»… или как его там… Короче, записывай.

~

      Охранник элитного жилого комплекса был человеком тертым. Он видел пьяных олигархов, истеричных любовниц депутатов и даже однажды коня, которого пытались провести на день рождения ребенка. Но пьяный медиум Александр Шепс (охранник их путал) был в новинку.       — Молодой человек, я вам в третий раз повторяю: без заявки я вас не пропущу, — монотонно бубнил мужчина в форме, преграждая путь шлагбаумом. Олег висел на этом шлагбауме, как мокрое белье на веревке, и пытался применить гипноз. Выходило плохо.       — Вы не понимаете… — проникновенно вещал он, глядя охраннику в переносицу. — Я не гость. Я… я элемент декора. Я часть экосистемы квартиры 44. Мне туда надо. Там Влад. Он без меня зачахнет.       — Звоните хозяину, — отрезал страж ворот.       Олег с третьей попытки выудил телефон. Экран плыл. Буквы танцевали ламбаду. Он нажал на контакт «Череватый» (который был закреплен самым первым) и прижал трубку к уху.       — Да? — голос Влада был сонным и недовольным.       — Вла-а-ад, — протянул Олег с такой вселенской тоской, что у таксиста, который всё еще ждал оплаты за ожидание, дрогнуло сердце. — Меня не пускают.       — Кто не пускает? Куда? — Влад явно проснулся окончательно.       — В твою крепость. Цербер на входе говорит, что я не в списках. А я в списках, Влад! Я в списке твоего сердца!       — Шепс? — в трубке повисла пауза. — Ты бухой, что ли?       — Я влюбленный, — честно признался Олег, сползая по шлагбауму. — И немножко пьяный. Забери меня. Пожалуйста. Тут холодно, и дядя злой.       — Стой там. Никуда не уходи. Если упадешь — вставай. Сейчас спущусь.       Минут через семь (которые Олегу показались вечностью, за которую он успел обсудить с охранником погоду и преимущества осиновых кольев) дверь подъезда распахнулась. Влад вылетел оттуда, как разъяренная фурия. В накинутой куртке поверх футболки, в спортивных штанах и — о боги — в домашних тапках на босу ногу.       Он подлетел к шлагбауму, кивнул охраннику (тот уважительно козырнул: «Вечер добрый, Владислав Витальевич») и уставился на Олега. Олег улыбнулся ему улыбкой счастливого идиота.       — Привет, дружочек.       — Ты — катастрофа, — выдохнул Влад, но злости в голосе не было. Только обреченность. Он расплатился с таксистом, который с облегчением уехал, и подхватил Олега под локоть. — Вставай давай, Ромео недоделанный. Чего приперся среди ночи?       — Соскучился, — Олег попытался обнять Влада, но координация подвела, и он просто навалился на него всем весом. — Димка говорил домой ехать, а я не могу домой. Там тебя нет.       — Ну конечно, аргумент железный, — проворчал Влад, перехватывая его поудобнее. Олег был тяжелым. — Держись за меня. Ногами перебирай, Шепс, я тебя на себе не потащу, у меня спина не казенная.       Они ковыляли до подъезда странным дуэтом. Влад практически тащил его на себе, ругаясь сквозь зубы на то, что Шепс «жрет много протеина и весит как шкаф», а Олег, уткнувшись носом в плечо чернокнижника, вдыхал запах его куртки и счастливо мычал.       — Ты пахнешь полынью, — сообщил он в лифте, когда Влад прислонил его к зеркальной стене, чтобы нажать кнопку этажа.       — Я пахну усталостью и твоим перегаром, — огрызнулся Влад, поддерживая его, чтобы тот не сполз по зеркалу.       — Нет. Ты пахнешь домом, — упрямо возразил Олег и, не удержавшись, ткнулся лбом в плечо Влада. — Не выгоняй меня, ладно?       — Выгонишь тебя, как же, — фыркнул Влад, но рука его сама собой легла на талию Олега, придерживая крепче. — Ты же под дверью уснешь, а мне потом перед соседями стыдно будет.       Когда двери лифта открылись, началась финальная битва — путь до квартиры. Олег пытался идти сам, чтобы доказать свою состоятельность, но его штормило. Влад, вздохнув, просто подставил плечо и поволок его по коридору.       В прихожей Влад буквально сгрузил Олега на пуфик.       — Сиди. Не шевелись.       Он опустился на колени перед ним (Олег тут же попытался сползти вниз, чтобы обнять, но был остановлен строгим взглядом) и начал расшнуровывать его кроссовки.       — Влад… ты чего… я сам… — пробормотал Олег, глядя сверху вниз на темную макушку. — Сам ты только шею свернешь. Давай ногу.       Это было так интимно и так заботливо — Влад Череватый, великий и ужасный, стоял на коленях и стягивал обувь с пьяного Олега Шепса. Олег смотрел на это, и пьяная пелена на секунду отступила, пропуская острую, пронзительную нежность.       — Влад, — позвал он тихо.       — Что? — Влад поднял голову, отставляя кроссовки в сторону.       — Ты самый лучший.       Влад замер. В полумраке прихожей его глаза казались черными омутами. Он смотрел на Олега долго, пытаясь понять, говорит это алкоголь или человек.       — Ты пьян, Шепс, — наконец сказал он, поднимаясь и протягивая руку. — Пошли. Уложу тебя. Завтра будет стыдно за эти сопли. Олег ухватился за его руку, поднимаясь.       — Не будет, — уверенно сказал он, позволяя увести себя в спальню. — За правду не стыдно.       — Иди уже, философ, — хмыкнул Влад, но руку не отпустил, пока не довел до той самой кровати, которая теперь казалась Олегу единственным безопасным местом на земле.       Процесс переодевания пьяного в стельку медиума напоминал борьбу с огромным, любвеобильным и очень философски настроенным осьминогом. Олег не просто не помогал — он превратил этот бытовой процесс в театральную постановку имени Александра Шепса.       Влад, пыхтя от натуги, стягивал с Олега джинсы, сидя перед ним на корточках, а Олег, возвышаясь на краю кровати, решил, что это идеальный момент для духовных откровений.       — Владислав, — провозгласил Олег, патетично вскидывая руку и едва не заехав Череватому пяткой в нос. — Взгляни на нас. Это не просто снятие джинсов Levi’s. Это метафора освобождения от оков материального мира!       — Шепс, заткнись и подними задницу, — прошипел Влад, дергая за штанины. — У тебя жопа материальная и очень тяжелая. Давай, помогай.       Олег послушно приподнял бедра, но тут же продолжил, закатывая глаза к потолку и копируя фирменные интонации старшего брата — с придыханием и драматическими паузами:       — Ты чувствуешь этот поток? Мы с тобой как инь и ян в стиральной машине судьбы. Ты — моя тьма, которая поглощает свет, чтобы родить… ик… новую вселенную. Ты — мой личный Апокалипсис, Влад!       — Я сейчас тебе устрою апокалипсис, если ты не перестанешь дрыгаться, — Влад наконец стянул джинсы и отшвырнул их в сторону, вытирая пот со лба. — Господи, за что мне это… Почему ты не мог напиться и просто вырубиться, как нормальный мужик? Зачем тебе обязательно нужно косплеить Сашу?       Олег, оставшись в одних боксерах, выглядел довольным. Он потянулся к Владу, который пытался натянуть на него свою чистую футболку, и схватил его лицо ладонями, сжимая щеки чернокнижника так, что у того губы сложились уточкой.       — Посмотри в мои глаза, чернокнижник! — завывал Олег, пока Влад безуспешно пытался просунуть его голову в ворот. — Что ты видишь? Там бездна! И в этой бездне горит свеча… И эта свеча — это моя любовь к тебе, которая плавит воск твоего безразличия! Ты — мой ритуальный нож, который вонзился мне прямо в сердце, но я не истекаю кровью… я истекаю нежностью!       Влад фыркнул, наконец натянув футболку на буйную голову медиума.       — Ты истекаешь перегаром, Олеж. И бредом. «Ритуальный нож»… Тьфу ты. Скажи спасибо, что я тебя не снимаю на видео. Саша бы удавился от зависти, какие ты метафоры выдаешь.       Влад толкнул Олега в плечи, заставляя того лечь на подушки.       — Всё. Лежать. Спать. Рот закрыть. Энергетические каналы перекрыть.       Но Олег не унимался. Он схватил Влада за руку, когда тот попытался накрыть его одеялом.       — Нет, подожди! Я не закончил мысль! — Олег смотрел на него мутным, пьяным, но абсолютно счастливым взглядом. — Влад… Ты — как зеркало. Черное зеркало. Я смотрю в тебя и вижу не отражение, а… свою судьбу. Ты — мой краш… нет, это мелко… Ты — мой кармический узел, который я не хочу развязывать! Я хочу запутаться в тебе, Влад! Задуши меня своей аурой!       Влад закатил глаза так сильно, что стало больно.       — «Задуши аурой»… Я тебя сейчас подушкой задушу, если ты не заткнешься. Он мягко, но настойчиво высвободил руку, подоткнул одеяло под бок Олега, как маленькому, и убрал прилипшую прядь волос с его лба.       — Спи давай, кармический узел, — буркнул Влад, и в его голосе, несмотря на ворчание, было столько тепла, что можно было обогреть небольшую комнату. — Завтра протрезвеешь — я тебе эти «вибрации» припомню.       Олег, уютно устроившись в коконе из одеяла, сонно улыбнулся и пробормотал уже своим, нормальным голосом, без пафоса:       — Но я правда тебя люблю, Влад. Без метафор. Просто пиздец как люблю. Влад замер, выключая ночник. В темноте его лица не было видно, но уши у него горели красным.       — Спи, Шепс, — тихо отозвался он из темноты. — Я тоже… тебя терплю. И это было самое громкое признание, на которое он был сейчас способен.

~

      Пробуждение было похоже на удар пыльным мешком по голове. Олег открыл глаза и тут же зажмурился. Солнце било в окно безжалостно, игнорируя плотные шторы, которые кто-то (видимо, Влад) забыл задернуть до конца.       В голове гудел трансформатор. Во рту была пустыня Сахара. Но физическая боль померкла по сравнению с тем ужасом, который накатил секундой позже, стоило мозгу подгрузить файлы из папки «Вчерашний вечер».       Олег резко сел на кровати, игнорируя головокружение. Он был один. Вторая половина огромной кровати была идеально заправлена, словно там никто и не спал. В комнате царила тишина. Ни звука кофемашины, ни шагов, ни бормотания телевизора.       Память возвращалась кусками, яркими и постыдными вспышками. Вот он висит на шлагбауме. Вот он называет себя «элементом декора». Вот Влад, злой и сонный, тащит его в лифт. А потом…       Олег застонал и закрыл лицо руками, чувствуя, как щеки заливает краска стыда. Сцена переодевания. «Кармический узел». «Инь и Ян в стиральной машине». Господи, он цитировал Сашу. Он нес такую чушь, от которой даже у духов уши бы завяли. Но самое страшное было в конце. Олег отчетливо помнил, как Влад укрывал его одеялом. Как его рука коснулась лба. И как он, Олег, глядя в темноту, произнес: «Я правда тебя люблю, Влад. Без метафор. Пиздец как люблю».       А дальше — провал. Темнота. Сон. Он не помнил ответа. Он вообще не помнил, ответил ли Влад хоть что-то. Скорее всего, нет. Скорее всего, Влад просто промолчал, охреневая от наглости и глупости своего «дружочка», выключил свет и ушел.       — Идиот, — прошептал Олег в тишину. — Какой же ты кретин, Шепс.       Взгляд упал на пустую подушку рядом. Влад не остался спать с ним. Конечно. После такого признания спать в одной кровати с пьяным, одержимым тобой мужиком — то еще удовольствие. Влад, наверное, ушел на диван. Или вообще уехал. Сбежал из собственной квартиры, чтобы не видеть этого позора.       Внутри Олега всё похолодело. Это конец. Он разрушил всё своими руками. Влад только-только начал подпускать его, поверил в дружбу, а Олег взял и вывалил на него свои чувства, как ведро ледяной воды. Теперь Влад будет шарахаться от него. Теперь он точно решит, что Олег — сталкер, маньяк и просто неадекват. Влад ненавидит навязчивость. А вчера Олег был воплощением навязчивости.       Нужно было уходить. Срочно. Пока Влад не вернулся (если он выходил) или пока не вышел из кухни (если он там), чтобы высказать всё, что думает. Смотреть ему в глаза сейчас Олег просто не мог. Стыд жег внутренности сильнее, чем самый крепкий алкоголь.       Олег вскочил с кровати, едва не запутавшись в одеяле. Его джинсы валялись на полу там же, где Влад их вчера бросил. Он натянул их дрожащими руками, даже не пытаясь найти свои носки — сунул ноги прямо так, в кроссовки. Футболку Влада снимать не стал — свою он вчера где-то потерял в недрах квартиры, а искать времени не было. Да и пахла футболка Владом, и расставаться с этим запахом было выше его сил.       Он вышел в коридор на цыпочках, как вор. В квартире было тихо и пусто. Дверь на кухню была приоткрыта, но Олег не решился заглянуть. Если Влад там, придется разговаривать. Придется видеть его презрительный взгляд. «Лучше сбежать, — малодушно решила его паникующая часть сознания. — Исчезнуть. Сделать вид, что ничего не было. Написать потом сообщение… или вообще не писать».       Он схватил свою куртку с вешалки. Пальцы не слушались, молния заедала. Плевать. Олег распахнул входную дверь и выскочил на лестничную клетку. Дверь захлопнулась за ним с громким, сухим щелчком, отрезая путь назад.       Он бежал по лестнице вниз, игнорируя лифт, перепрыгивая через ступеньки, гонимый единственной мыслью: он всё испортил. Он потерял Влада. И теперь ему с этим жить.

~

      Олег набрал сообщение брату дрожащими пальцами, попадая по буквам с третьей попытки.       Олег Шепс: «Это пиздец. Я себя убью.»       Отправил. И, не дожидаясь, пока появятся галочки просмотра, зажал кнопку выключения. Экран погас, превратившись в черное безмолвное зеркало. Всё. Связи нет. Мир отрезан. В такси он сидел, сжавшись в комок, вцепившись руками в колени. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал. Водитель пару раз косился на него в зеркало заднего вида — бледного, с безумными глазами, в чужой футболке не по размеру и расстегнутой куртке, — но спросить ничего не решился. От пассажира фонило такой тяжелой, давящей тревогой, что в салоне даже воздух казался наэлектризованным.       Кладбище встретило его привычной, мертвой тишиной. Олег не пошел к центральным аллеям. Он свернул на узкую тропинку, пробираясь через сугробы и кусты к старому участку. Туда, где под строгим гранитом лежал дед. Это было их родовое место силы. Место, куда Шепсы приезжали зализывать раны, просить совета или просто молчать, когда мир живых становился невыносимым. Здесь всегда становилось легче. Здесь мысли прояснялись, а эмоции утихали.       Но не сегодня.       Олег рухнул на колени прямо в снег перед памятником, даже не чувствуя холода.       — Дед, — прохрипел он, хватаясь за ледяную ограду. — Дед, я всё разрушил.       Он пытался вдохнуть, но воздух застревал в горле колючим комом. Перед глазами стояла картина утренней пустой кровати. В ушах звенел собственный пьяный голос: «Я пиздец как тебя люблю». Как он мог? Как он мог так подставить себя? И ладно себя — как он мог так поступить с Владом? Влад, который только начал верить, что он в безопасности. Влад, который пустил его в свой дом, в свою спальню, доверился ему. А Олег напился и вывалил на него свои чувства, нарушив все границы, все негласные договоренности.       — Я предатель, — шептал Олег, ударяя кулаком по мерзлой земле. — Я эгоист. Я такой же, как все, от кого он убегал.       Он пришел сюда за успокоением, но тишина кладбища лишь усиливала его панику. Ему казалось, что даже мертвые смотрят на него с осуждением. Энергетика вокруг Олега завихрялась черной воронкой. Ветер усилился, раскачивая голые ветки деревьев, где-то неподалеку с карканьем взлетела стая ворон. Медиум не контролировал себя. Его поле, обычно мощное и ровное, сейчас хлестало во все стороны, пугая местных духов.       — Он теперь меня возненавидит, — эта мысль пронзила мозг раскаленной иглой. — Он не простит. Он закроется. Я больше никогда не увижу, как он улыбается. Я больше не сяду в его машину.       Слезы брызнули из глаз неожиданно и горячо. Это был не тихий плач, это была настоящая истерика, которую он сдерживал неделями. Олег согнулся пополам, упираясь лбом в холодный гранит цоколя, и завыл — глухо, сквозь зубы, как раненый зверь. Плечи содрогались от рыданий. Его трясло от холода, от стыда, от ужаса потери.       Он так хотел стать для Влада опорой, а стал тем, кто разрушил их хрупкий мир.       — Дурак… какой же я дурак… — захлебывался он слезами, размазывая их по лицу грязными от земли руками.       В кармане джинсов, который он не проверил, вдруг что-то звякнуло. Зажигалка. Та самая дешевая зажигалка Влада. Олег вытащил её дрожащей рукой, сжал в кулаке так сильно, что пластик врезался в кожу. Это всё, что у него осталось. Маленький кусок пластика и воспоминание о том, как Влад укрывал его одеялом, прежде чем Олег всё испортил.       Он сидел на снегу у могилы деда, великий медиум Олег Шепс, и рыдал навзрыд, чувствуя себя самым одиноким человеком во Вселенной.

~

      Олег потерял счет времени, сидел на снегу поглаживая мёрзлыми руками зажигалку, руки совсем оледенели и задревенели — телефон тоже, даже если бы захотел включить и заказать такси, тот уже не реагировал. Олег надеялся, что Саша всё поймет и приедет. Сам он уже не мог.       Но тишину кладбища разбил тяжелый и рокочущий голос Влада.       — Ты совсем ахуел?       Голос прозвучал как гром среди ясного неба. Грубый, злой, живой.       Олег вздрогнул всем телом, едва не выронив зажигалку в сугроб. Он медленно, словно во сне, поднял голову. Ему казалось, что это галлюцинация, порожденная холодом и истерикой. Что его мозг, отчаявшись ждать спасения, просто сгенерировал самый желанный и самый страшный образ.       Но Влад был реальным. Он стоял в паре метров, возвышаясь черной скалой на фоне серых могильных плит. Его грудь тяжело вздымалась, словно он бежал. Лицо было перекошено от ярости, а в глазах полыхал такой бешеный огонь, что снег вокруг должен был расплавиться. На нем не было шапки, пальто было расстегнуто, а на ногах — кроссовки, в которых тот водил машину и часто приезжал на съемки.       — Ты оглох, Шепс?! — рявкнул Влад, делая широкий шаг к нему. — Я спрашиваю: ты совсем, блять, ахуел?!       Олег попытался что-то сказать, но губы онемели и не слушались. Он лишь беззвучно открыл рот, глядя на Череватого снизу вверх расширенными от ужаса глазами. Влад не стал ждать ответа. Он подлетел к Олегу, схватил его за ворот куртки и рывком, с неожиданной силой, поднял с колен.       — Ты что творишь?! — орал он, встряхивая Олега как тряпичную куклу. — Ты на градусник смотрел?! Ты в одной футболке и курточке! В снегу! Ты сдохнуть решил?! Решил мне назло кони двинуть, чтобы я всю жизнь себя винил?!       — Влад… — наконец выдавил Олег, и этот звук был похож на хруст льда. — Откуда…       — От верблюда! — огрызнулся Влад, продолжая удерживать его, чтобы тот не упал обратно. — Саша твой позвонил! В истерике! Сказал, что ты прислал прощальную записку и пропал! Мы думали, ты с моста сиганул, придурок!       Влад разжал руки, но только для того, чтобы начать яростно отряхивать Олега от снега. Он бил его по плечам, по ногам, сбивая ледяную корку с джинсов, и матерился так виртуозно, что местные духи, наверное, разбежались в ужасе.       — Я, блять, летел сюда через весь город по встречке! Я чуть охрану на входе не снес! А он сидит! Медитирует! Зажигалочку крутит!       Влад схватил руки Олега — синие, ледяные, скрюченные — в свои горячие ладони.       — Лед, — констатировал он с ужасом в голосе, и его ярость мгновенно сменилась паникой. — У тебя руки как у покойника. Ты совсем ничего не чувствуешь?       Он начал растирать ладони Олега, дышать на них, пытаясь вернуть кровообращение.       — Влад, — Олег смотрел на его макушку, на то, как Влад, забыв про свою брезгливость, греет его руки своим дыханием, и не верил. — Ты… ты не ненавидишь меня?       Влад замер. Он медленно поднял голову, не выпуская рук Олега. В его взгляде смешались злость, облегчение и убийственная усталость.       — За что? — спросил он тихо и опасно. — За то, что ты вчера нажрался и нес чушь про кармические узлы? Или за то, что сбежал из моей квартиры, как вор, даже не попрощавшись?       — За то, что я сказал… — Олег сглотнул, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. — Перед тем как уснуть. Я сказал, что люблю тебя. И я думал… я думал, ты поэтому молчал. Что ты теперь презираешь меня.       Влад смотрел на него долгую секунду. Потом он закатил глаза, но в этом жесте не было злобы — только безграничное страдание от того, с каким идиотом его свела судьба.       — Ты дебил, Шепс, — выдохнул Влад. — Ты клинический, неизлечимый дебил, — Он дернул Олега на себя, прижимая к своей груди, укутывая его в полы своего пальто. — Я молчал, потому что ты, сука, вырубился через секунду после признания! Я даже ответить не успел, а ты уже храпел! А утром я захожу в комнату — тебя нет. Постель холодная. Дверь нараспашку. Я думал, у тебя белая горячка началась, и ты в окно вышел!       Влад обнял его крепко, до хруста ребер, согревая своим теплом продрогшее тело.       — Ненавижу… — пробурчал он куда-то в шею Олега. — Я тебя сейчас убить готов за эти нервы. Поехали домой. Быстро. Пока ты реально пневмонию не подхватил. Саша меня тогда точно проклянет, и на этот раз не метафорически.

~

      Организм, переживший стресс, алкогольное отравление и полчаса сидения в сугробе при минусовой температуре, ожидаемо объявил забастовку. К вечеру того же дня Олега накрыло.       Его колотило так, что зуб на зуб не попадал, а градусник, который Влад с мрачным видом сунул ему под мышку, через пять минут показал угрожающие 39.2. Влад включил режим «боевая медсестра». Никакой магии, никаких заговоров — только жесткая доказательная медицина и народные средства.       Олег лежал в ворохе одеял, потный, красный и несчастный, и послушно открывал рот, когда Влад подносил к его губам ложку с противным сиропом или чашку с горячим морсом.       — Пей, — командовал Череватый, сидя на краю кровати. Вид у него был измотанный: тени под глазами стали глубже, волосы растрепались. — Это малина с медом. Если выплюнешь — я тебе клизму поставлю. С перцем.       — Ты садист, — прохрипел Олег, с трудом глотая обжигающую жидкость. Горло драло немилосердно.       — Я спаситель, — огрызнулся Влад, ставя пустую кружку на тумбочку. Он смочил полотенце в миске с прохладной водой и положил его Олегу на горячий лоб.       Рука Влада задержалась на виске Олега чуть дольше, чем требовалось для медицинской манипуляции. Он провел пальцами по мокрым от пота волосам, убирая их назад. Жест был таким бережным, что у Олега защемило сердце.       — Зачем ты поперся на кладбище? — тихо спросил Влад, не глядя ему в глаза. Он смотрел на свои руки. — Я же не выгонял тебя. Я просто… мне нужно было время переварить.       — Я думал, ты злишься, — прошептал Олег, прикрывая глаза от удовольствия — прохладное полотенце было спасением. — Думал, я всё испортил. Что ты теперь меня боишься.       Влад криво усмехнулся.       — Боюсь? Да, боюсь. До усрачки боюсь, Шепс.       Он вдруг встал, прошелся по комнате, нервно теребя кольцо на пальце, и резко остановился у окна, спиной к кровати.       — Я не умею этого, Олег. Любить. У меня нет инструкции. Я рос среди криков и пьяни, потом жил среди бесов и проклятий. Я чернушник. Я умею делать больно, умею защищаться, умею торговаться с силами. А вот это… — он махнул рукой в сторону кровати, — забота, нежность, «долго и счастливо»… Это не для меня. Я бракованный в этом плане.       Он помолчал, уперевшись лбом в стекло.       — Ты светлый. У тебя семья, традиции, мама, брат с его бесконечными метафорами. Вы там все в любви купаетесь. А я? Я тебя запачкаю, Олег. Я тебя утяну в свою тьму, и ты сам потом завоешь. Я не знаю, как быть «нормальным». Я боюсь, что однажды сорвусь и разрушу тебя, как разрушаю всё остальное.       Олег молчал, слушая этот сбивчивый, болезненный монолог. Ему хотелось встать и обнять его, но сил не было даже поднять руку.       — Но ты же… — Влад запнулся, голос его упал до шепота. — Ты мне нужен. Пиздец как нужен. Когда я увидел, что тебя нет утром… у меня внутри как будто свет выключили. Я, наверное… люблю тебя. Настолько, насколько я вообще способен на это чувство. Криво, косо, с демонами в башке. Но люблю.       Олег улыбнулся сквозь пелену жара. Это было самое странное, самое честное и самое лучшее признание в его жизни.       — Иди сюда, — просипел он.       Влад неохотно подошел, всё еще хмурый, готовый обороняться.       — Что?       — Ты идиот, Череватый, — ласково сказал Олег.       — Ты меня уже лечишь. Ты сидишь со мной, возишься, терпишь. Это и есть любовь. Инструкция не нужна. Ты всё делаешь правильно.       Влад фыркнул, но напряжение в его плечах спало. Он снова сел на край кровати, поправляя сбившееся одеяло.       — А насчет семьи не парься, — хихикнул Олег, тут же закашлявшись. — Саша тебя уже, считай, усыновил. После того как он тебя своими метафорами достал, ты официально часть клана Шепсов. Он тебя теперь не отпустит. Будешь на семейных ужинах свечи крутить.       — Свят, свят, — Влад перекрестился. — Я лучше с Толиком договорюсь, чем с твоим братом за одним столом сидеть буду. Он же мне в суп какой-нибудь «эликсир осознанности» нальет.       — Нальет, — согласился Олег. — Но ты привыкнешь, — Он посмотрел на Влада обиженным взглядом, вспомнив свои вчерашние планы. — Знаешь, что самое обидное?       — Что у тебя температура сорок?       — Нет. Я планировал, наоборот, — пожаловался Олег, шмыгая носом. — Я в клубе Диме рассказывал, как я буду тебя лечить. Как я буду тебе супчики носить, одеялко подтыкать, быть твоим сильным плечом. А в итоге я тут валяюсь как сопля, а ты меня нянчишь. Весь героизм коту под хвост.       Влад рассмеялся — искренне, громко, запрокинув голову.       — Ой, горе ты мое луковое. «Сильное плечо». Лежи уже, герой-любовник. Вылечишь меня еще, у меня иммунитет ни к черту, я от тебя точно заражусь. Так что будет тебе и супчик, и нытье, и градусник в заднице.       — В заднице не надо, — испугался Олег.       — Посмотрим на твое поведение, — зловеще пообещал Влад, но тут же наклонился и, быстро, словно боясь передумать, поцеловал Олега в горячий лоб. — Спи. Я рядом. Никуда не денусь.       И Олег, закрывая глаза, понял, что температура, кажется, начала падать. Потому что лучшее лекарство сидело сейчас рядом, держало его за руку и ворчало что-то про то, что надо бы купить лимонов, пока магазины не закрылись.

~

      Прошло два дня. Жар спал, оставив после себя лишь приятную, ватную слабость и першение в горле. За окном завывал ледяной ветер, швыряя в стекло мокрый снег, но в спальне Влада было тепло и тихо. Горел ночник, отбрасывая мягкие тени на стены.       Олег полусидел в кровати, опираясь спиной на подушки. Влад сидел рядом, на привычном месте «дежурного врача», и в сотый раз за вечер проверял температуру — по старинке, губами ко лбу, потому что электронному градуснику он не доверял («Он врет, как экстрасенсы в первом отборочном туре»).       Влад наклонился, коснувшись горячими сухими губами лба Олега. Замер на секунду, вслушиваясь в тепло кожи, и отстранился.       — Нормально, — выдохнул он с облегчением. — Тридцать шесть и шесть. Жить будешь, Шепс. Хотя, зная тебя, ты найдешь способ убиться, даже лежа на подушке.       Он хотел встать, чтобы унести пустую чашку из-под чая, но Олег перехватил его руку. Пальцы у Олега были еще слабыми, но хватка — настойчивой.       — Не уходи, — тихо попросил он.       — Я только посуду убрать, — буркнул Влад, но остался сидеть, не пытаясь вырвать руку. — Тебе спать надо. Организм восстанавливается во сне.       — Я выспался, — Олег потянул его на себя, заставляя наклониться ближе. — Влад… перестань суетиться.       Влад замер. В полумраке его глаза казались огромными и темными. Он смотрел на Олега с той самой смесью страха и нежности, которую так старательно пытался спрятать за ворчанием. Сейчас, когда кризис миновал, когда адреналин спасения схлынул, между ними повисла новая, плотная тишина. Тишина, в которой слова были уже не нужны, но действия всё еще пугали.       Олег смотрел на его губы. На эту нервную, искусанную нижнюю губу. Влад заметил этот взгляд. Он судорожно сглотнул, и его кадык дернулся.       — Не смотри так, — хрипло попросил Череватый. — Я не икона.       — Ты лучше, — прошептал Олег. — Иконы молчат, а ты ворчишь.       Олег поднял руку и коснулся шеи Влада, зарываясь пальцами в отросшие волосы на затылке. Влад вздрогнул, как от удара током, но вместо того, чтобы отстраниться, подался вперед, словно под гипнозом.       — Я заразный, — предпринял он последнюю, слабую попытку защиты. — У меня микробы.       — Плевать, — выдохнул Олег. — Я считай только переболел, помнишь? Мы теперь в одной лодке.       Он потянул Влада вниз, окончательно сокращая дистанцию. Влад сдался. Он закрыл глаза, выдыхая через нос, и позволил этому случиться.       Их губы встретились осторожно, почти невесомо. Это не было похоже на страстный поцелуй из кино. Это было знакомство. Проверка. Вопрос и ответ. Губы у Олега были сухими и горячими после болезни, у Влада — обветренными и прохладными. Влад сначала замер, боясь пошевелиться, боясь сделать что-то не так, сломать этот момент своей «чернушной» грубостью. Но Олег целовал его так мягко, так благодарно и трепетно, что страх начал таять.       Олег чуть приоткрыл рот, углубляя поцелуй, пробуя Влада на вкус. Он ощущался горьким кофе, табаком и той самой малиной с медом, которой Влад отпаивал его эти дни. Влад издал тихий, сдавленный стон и наконец ответил. Его руки, до этого безвольно лежавшие на коленях, метнулись вверх. Одна ладонь легла Олегу на грудь, прямо над сердцем, которое колотилось как бешеное, вторая зарылась в его волосы, прижимая ближе.       Влад целовал отчаянно, жадно, словно пил воду после долгой засухи. В этом поцелуе была вся его накопленная боль, всё его одиночество и всё то невысказанное «спасибо», которое он не умел облечь в слова. Он целовал так, будто прощался и здоровался одновременно, окончательно сжигая мосты к своему прошлому.       Когда воздуха стало не хватать, они оторвались друг от друга, но лишь на миллиметр. Влад уперся лбом в лоб Олега, дыша тяжело и прерывисто. Его глаза были закрыты, а ресницы дрожали.       — Ты… — начал Влад хриплым, сорванным голосом, но запнулся.       Олег улыбнулся, проводя большим пальцем по его влажной, припухшей губе.       — Что?       — Ты вкусный, — неожиданно выдал Влад и тут же открыл глаза, в которых плясали смущенные черти. — Как малиновое варенье. Терпеть не могу малину.       — Придется полюбить, — Олег чмокнул его в кончик носа. — Потому что я планирую кормить тебя ей часто.       Влад фыркнул, пытаясь вернуть себе привычную маску цинизма, но вышло плохо. Он выглядел слишком счастливым. Слишком живым.       — Ладно, — буркнул он, устраиваясь головой на плече Олега и обнимая его поперек груди. — Но, если я завтра проснусь с температурой, Шепс, ты труп. Я тебя лично зацелую до смерти.       — Звучит как отличный план, — отозвался Олег, прижимая его к себе и понимая, что теперь он точно пойдет на поправку. Потому что у него появилась самая важная причина быть здоровым и сильным — беречь это колючее, сложное, но такое родное счастье.

~

      Готический зал напоминал пороховую бочку. Финал был близко, воздух дрожал от напряжения. Три имени финалистов уже были практически определены: Олег Шепс, который шел с рекордным отрывом, Дима Матвеев, покоривший всех своей чернокнижной харизмой, и Виктория Райдос, железная леди культа предков.       Оставалось одно место. Четвертое. И битва за него была не на жизнь, а на смерть. Марат Башаров объявил финальный этап: голосование самих экстрасенсов. Именно их баллы должны были решить, кто займет последний стул в финальной четверке. Ситуация была патовой. Александр Шепс, который тоже претендовал на финал, но оступился в последних испытаниях, сидел мрачнее тучи. Влад Череватый нервно крутил перстень на пальце, не поднимая глаз. Он понимал: его судьба сейчас зависит от тех, с кем он ругался весь сезон.       Очередь дошла до Александра. В зале повисла тишина. Все ждали, что Саша, амбициозный и гордый, отдаст голос за себя или за кого-то нейтрального, чтобы попытаться выгрызть шанс. Или устроит шоу.       Саша встал. Он выглядел уставшим, но в его осанке была та самая королевская стать, за которую его любили и ненавидели. Он обвел взглядом присутствующих и остановился на Владе.       — Этот сезон был сложным, — начал Саша, и голос его эхом разнесся под сводами зала. — Мы мерились силой, мы доказывали, кто из нас круче. Я часто говорил о благородстве, о высших материях. Но именно я совершил самый низкий поступок.       Влад напрягся, чувствуя недоброе. Олег, сидевший рядом с Матвеевым, затаил дыхание.       — Я ударил по больному, — продолжил Саша, глядя прямо в глаза Череватому. — Я затронул тему, которая должна была остаться неприкосновенной. Твое прошлое, Влад. Твоя боль. Я думал, что ломаю твою гордыню, а на самом деле я ломал человека. Мне не нужна победа такой ценой. Я не имею права стоять в финале, если я не умею отвечать за свои слова. А ты… — он сделал паузу. — Ты прошел через ад. И ты выстоял, даже когда я пытался тебя уничтожить. Тебе эта победа нужна не для того, чтобы потешить эго. Она нужна тебе, чтобы поверить в то, что ты имеешь право жить. Я отдаю свои баллы Владиславу Череватому.       Зал взорвался шепотом. Лина Джебисашвили прикрыла рот рукой. Надежда Эдуардовна неодобрительно взглянула. Влад стоял, словно его оглушили. Он ожидал чего угодно — проклятий, нравоучений, игнора. Но не этого.       — Ты че творишь, Шепс? — прохрипел он, вскакивая с места. — Ты благотворительностью решил заняться? Мне не нужны твои подачки! Я сам могу…       — Стой, Влад, — спокойно, но властно оборвал его Саша. — Это не подачка. Это плата по счетам. Я был неправ, и я хочу, чтобы в финале стоял достойный соперник. Тот, кто умеет превращать свою тьму в силу. Прими это.       Влад замер, тяжело дыша. Он смотрел на Сашу и видел в его глазах не привычное высокомерие, а искреннее, глубокое сожаление. И уважение. Олег, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как щиплет в носу. Его брат только что совершил поступок, который стоил дороже любой Синей Руки. Он уступил дорогу, признав свою ошибку.       Башаров начал подсчет. Баллы Саши стали решающими. Чаша весов качнулась.       — Итак! — голос Марата прозвучал как приговор, но счастливый. — По итогам голосования экстрасенсов, четвертым финалистом становится… Владислав Череватый! Четверка сильнейших сформировалась: Олег Шепс — безусловный лидер, медиум, покоривший всех. Дмитрий Матвеев — самый молодой и дерзкий чернокнижник. Виктория Райдос — жрица культа предков. Влад Череватый — демон, который всё-таки нашел свой путь к свету.       Когда съемка закончилась и камеры выключились, Влад подошел к Саше. Он всё еще был взъерошен и зол, но это была защитная реакция.       — Ты понимаешь, что ты придурок? — спросил он, не глядя Саше в глаза. — Отдал финал мне. Зачем?       — Затем, что мы теперь семья, — тихо ответил Саша, и в его глазах мелькнули бесята. — А в семье принято поддерживать тех, кто слабее… духом.       — Пошел ты, — беззлобно огрызнулся Влад, но руку, которую протянул Саша, пожал. Крепко. По-мужски.       Олег подошел к ним, сияя как начищенный самовар. Он обнял Сашу за плечи, а потом, не стесняясь никого, притянул к себе Влада.       — Ну что, финалисты? — рассмеялся он. — Теперь самое интересное. Мы с тобой, Влад, в финале. И я тебе не поддамся.       — Размечтался, — фыркнул Череватый, но в его взгляде, обращенном на Олега, было столько тепла, что Саша тактично отвернулся, делая вид, что ему очень интересно рассматривать лепнину на потолке.       Влад был в финале. Но главную победу он одержал не в баллах. Он победил своих демонов и обрел то, чего у него никогда не было — признание и людей, которые готовы были отдать за него всё.