Неоновый Самурай

Мидори никогда не любила аэропорты. Для неё они были лимбом — местом затянувшихся прощаний, от которых саднило горло, и возвращений, к которым невозможно подготовиться, даже если до хруста в костях сжимать ручку чемодана. Токийский воздух встретил их тяжелой, влажной жарой. Он пах не океанским бризом Лос-Анджелеса, а раскаленным бетоном, металлом и застоявшимся дождем. В Калифорнии пространство дышало полной грудью, шум был честным, а скорость — естественным ритмом жизни. Япония же смотрела в упор: строго, испытующе, словно город с порога раскусил причину их прилета и не собирался разыгрывать гостеприимство. Звук пластиковых колесиков, подпрыгивающих на стыках плитки, методично бил по нервам. Мидори поправила кожаную куртку — в Токио в ней было жарко, но это была её броня. Тонкие цепочки на шее тихо звенели при каждом шаге, а синие пряди в волосах казались чужеродным ярким пятном в серой толпе аэропорта Нарита. — Мидори, возьми мою сумку, пожалуйста, — не оборачиваясь, попросила мать. Её голос казался бесцветным. — Давай. Они не разговаривали с самого момента касания шасси со взлетной полосой. Пятнадцать лет. Десять из них Мидори прожила здесь, в Токио, прежде чем они поспешно бежали в Штаты. И вот она снова здесь, в свои двадцать пять — не возвращается домой, а приползает туда, откуда когда-то бежала. — Мам… — Мидори помедлила, глядя в спину матери, которая казалась непривычно хрупкой. — Тебе не страшно? Мать на секунду замерла у выхода из терминала. — Страшно. Но страх это единственный компас, который показывает, куда двигаться дальше. Отец погиб, когда Мидори было семнадцать. К тому моменту они прожили в Лос-Анджелесе уже семь лет, почти привыкнув к чужому небу. Всё случилось слишком внезапно: ночной хайвей, визг тормозов и груда искореженного металла, которую полиция назвала «несчастным случаем». Мидори знала, что отец был богом за рулем, и версия с «потерей управления» всегда казалась ей дурной шуткой. Но в тот день часть её тоже погибла, запертая в том искореженном салоне вместе с ним. Теперь же тени прошлого стали реальностью. Долги семьи, болезнь бабушки и смерть отца — Япония из далекого воспоминания превратилась в суровое обязательство.

***

Квартира бабушки в районе Накано встретила их запахом старой древесины и пыли. Это не было возвращением домой, о котором мечтают — это был стратегический отступ в единственный уцелевший окоп. Когда в ЛА коллекторы начали буквально выламывать двери, а болезнь бабушки закончилась её внезапной кончиной, у них не осталось аргументов, чтобы оставаться в Штатах. Мидори ненавидела мысль о возвращении в Японию — страну, которая когда-то вытолкнула их семью, как инородное тело. Она не хотела менять калифорнийские хайвеи на тесные переулки Токио, но глядя на сломленную мать, которая впала в апатию после смерти Кендзи, Мидори пришлось взять всё в свои руки. Квартира в Накано была их последним бесплатным убежищем, шансом затеряться и начать с нуля, имея хотя бы крышу над головой. Она опустила багаж, и звук удара о дерево эхом разнесся по прихожей. Девушка чувствовала себя проигравшей. Возвращение в эти стены спустя пятнадцать лет казалось ей капитуляцией перед судьбой, от которой отец так отчаянно пытался её защитить. Она провела рукой по стене. В детстве она измеряла здесь рост, и где-то за шкафом наверняка остались те самые карандашные пометки, сделанные рукой отца. Бабушка всегда присылала ей открытки на день рождения. Мелким, дрожащим почерком она писала о том, как зацветает вишня под окном. В ЛА Мидори перечитывала их до дыр, когда чувствовала себя бесконечно чужой среди пальм и бесконечных развязок. Бабушка была её единственной живой связью с той «нормальной» жизнью, где отец еще не был беглецом, а просто возился с моторами в гараже. Именно в те редкие моменты в гараже Мидори чувствовала себя по-настоящему живой. Отец научил её слушать ритм двигателя раньше, чем она научилась красить губы. Но мать ненавидела это. Для неё запах бензина был запахом беды. Она морщилась каждый раз, когда видела Мидори с гаечным ключом, считая, что машины — это проклятие, которое разрушило их семью. — Я смотрела счета в самолете, — мать села на край дивана, не снимая плащ. — Почти всё, что осталось от продажи «Ниссана» в Штатах, ушло на погашение тех старых долгов и на счета из больницы... Оформление всех этих бумаг на наследство стоит безумных денег. Того, что осталось на карте, хватит только на первый месяц клиники. Мидори стиснула зубы. Упоминание белоснежной Silvia S15 отозвалось физической болью. Эта машина не была той, в которой он погиб. Сильвия была его проектом мечты, его «душой», которая годами стояла в гараже в ЛА, дожидаясь, пока отец доведет её до совершенства. Это было единственное, что уцелело после его смерти. Продать её, чтобы оплатить бегство обратно в Японию, было всё равно что предать его память во второй раз. — Мы найдем выход, мам. Я найду работу. — Твой диплом из ЛА здесь — просто бумажка без связей, — мать взглянула на руки дочери, на загрубевшую кожу и вечные следы мазута под ногтями, которые невозможно было отмыть до конца. — А работа в гаражах... Мидори, в Токио это не женское дело. Тебя никто не наймет в приличное место. Тебе нужно что-то безопасное. Чтобы ты была подальше от... всего этого. Мидори подошла к окну. Внизу, в узких переулках Накано, уже зажигались первые неоновые вывески. — В Токио всегда нужны руки, — упрямо ответила она. — Даже если это руки девчонки, которая разбирается в роторных моторах лучше, чем в собственной жизни. Она вспомнила, как бабушка перед их отъездом тайком вложила ей в ладонь маленькую фигурку лисицы — оберег. «Она вернет тебя домой, моя девочка», — прошептала она тогда. И вот, она вернулась. Но не так, как мечтала бабушка. — Только не ввязывайся в то, во что ввязывался твой отец, — голос матери дрогнул, в нем послышались слезы. — Он тоже думал, что контролирует дорогу. В итоге она и забрала его. Мидори промолчала. Она смотрела на огни города, вспоминая сказки отца — о ночных трассах, о легендарном Вангане, о мире, где важна только честность скорости. Она провела пальцем по пыльной модели двигателя на полке.  «Прости, пап. Я обещала ей, что завяжу. Но, кажется, бензин у нас в крови, и это единственное, что может нас спасти».

***

Мелкий, изматывающий дождь настырно бил по жестяному козырьку над окном их тесной кухни, выбивая рваный, раздражающий ритм. Клиника находилась в районе Бункё — на другом конце города. Каждая поездка туда превращалась в бесконечное созерцание серых эстакад сквозь запотевшее стекло автобуса. Само здание больницы, строгое и бетонное, казалось слишком тихим для места, где люди борются за жизнь. Внутри пахло озоном, антисептиками и той специфической лекарственной сладостью, которая бывает только в больницах. Мидори шла за матерью по длинному коридору, и звук их шагов гулко отражался от глянцевых стен. Девушка невольно сжала кулаки — в этом стерильном мире она чувствовала себя лишней с синими волосами и кожаной курткой, пахнущей бензином. — Думаешь, она нас хотя бы узнает? — тихо спросила Мидори, глядя в спину матери. Хана шла впереди, и каждый её шаг казался Мидори неестественно тяжелым. — Врач сказал, что она приходит в себя лишь изредка. Всё случилось слишком резко, Мидори... Организм просто сдался. Пятнадцать лет в одиночестве — это слишком долгий срок. Особенно когда тебя оставляют вот так, одну, — она замедлила шаг, но не обернулась. Её плечи казались каменными под слоем старого, поношенного шерстяного пальто. Мидори невольно вспомнила тот хаотичный день пятнадцать лет назад. Она помнила, как мама, захлебываясь слезами, умоляла госпожу Хаяси поехать с ними в аэропорт, бросить всё и улететь в Калифорнию. Но бабушка тогда была непреклонна. Она лишь крепче сжала свои узловатые пальцы на дверном косяке старой квартиры и сухо произнесла: «Я останусь здесь и никуда не поеду, Хана. Бегите сами». Бабушка отказалась быть обузой в бегах, предпочтя тихую, гордую изоляцию в Токио. Но Хана так и не простила себе того, что подчинилась её решению и оставила мать одну на пепелище их прежней жизни. — Она сама сделала этот выбор, мам, — тихо произнесла Мидори, хотя знала, что эти слова не принесут облегчения. — Выбор не избавляет от боли, — отрезала мать, и в её голосе снова прорезался тот холод, который стал их постоянным спутником после смерти Кендзи. — Идем. Нам нельзя заставлять врача ждать. — И всё же, мы могли приехать раньше, — слова вырвались прежде, чем Мидори успела их обдумать. — До того, как всё стало критическим. Почему мы не возвращались, мам? Даже когда отец был жив и у нас были деньги? Хана резко остановилась. В тусклом свете люминесцентных ламп её лицо казалось болезненно бледным, почти прозрачным. — Потому что это означало бы проигрыш, — её голос сорвался на шепот. — Твой отец не хотел, чтобы ты видела Японию такой, какой её видели мы. Мы строили новую жизнь в Штатах. Ты, я и твой отец бежали не от бабушки, а от того, кем мы были вынуждены быть здесь. От страха перед фамилией, которую мы носили... и от тех, кто сделал её проклятием. Она сделала шаг к дочери, и Мидори увидела в её глазах не только печаль, но и застарелый, глубоко запрятанный ужас. — Ты думаешь, те документы, по которым мы живем последние пятнадцать лет, достались нам просто так? — Хана почти не шевелила губами. — Кендзи пришлось «похоронить» нас троих еще здесь, в Токио, чтобы в аэропорту Лос-Анджелеса из самолета вышла ничем не примечательная семья под фамилией Танака. Это была не просто эмиграция, Мидори. Это была сделка. Те люди, не должны были найти след семьи, которая «сгорела» в архивах. — И в итоге всё равно приползли назад, — горько усмехнулась Мидори. — Пятнадцать лет мы по документам значимся как Танака, а теперь прячемся в квартире Хаяси. Ты правда думаешь, что никто не заметит связи? Наше присутствие здесь — живая мишень для любого, кто помнит, кем был отец и за кого ты вышла замуж. Мы даже фамилию бабушки боимся произносить вслух, чтобы никто не сложил два плюс два. Хана резко дернулась, испуганно озираясь по сторонам. Она схватила Мидори за запястье, больно впиваясь пальцами в кожу, и потянула её в сторону, подальше от поста медсестер. — Тише! — прошипела она, и глаза лихорадочно забегали по лицам проходящих мимо людей. — Говори тише, Мидори. Мы в больнице, здесь повсюду уши. В этой стране стены умеют слушать лучше, чем люди. Ты хочешь, чтобы нас нашли в первый же день? Она тяжело задышала, пытаясь унять дрожь, а затем снова посмотрела на дочь, и в её взгляде на мгновение промелькнула та самая холодная сталь. — И не смей меня судить. Ты была ребенком. Ты не знаешь, чего нам стоило просто достать билеты в один конец. Бабушка сама просила нас не возвращаться, пока в Токио всё не утихнет. Она осталась здесь под своим именем, чтобы отводить взгляды, чтобы стать тупиком в их расследовании. Она жертвовала собой, чтобы «Икари» исчезли навсегда. Но, как видишь... тишина наступила слишком поздно для неё. И слишком рано для нас. Мидори посмотрела на свою руку — на бледной коже отчетливо проступали красные пятна от пальцев матери. Она осознала, что её собственная злость — всего лишь капля в океане того первобытного ужаса, в котором Хана жила все эти годы. Ярость внутри Мидори медленно сменилась тяжелым, как свинец, чувством обреченности. Они не просто вернулись домой. Они вернулись в клетку, прутья которой были выкованы из старых грехов её отца. — Я поняла, — тихо ответила Мидори, потирая предплечье. — Больше ни слова о прошлом. Мы — Танака. Мы просто приехали ухаживать за умирающей родственницей. Хана медленно разжала кулаки, дыхание выровнялось, а лицо снова превратилось в непроницаемую маску изможденной женщины. Она поправила выбившуюся прядь волос и кивнула на тяжелую пластиковую дверь в конце коридора. — Пойдем. Доктор Ито ждет нас в ординаторской перед обходом. И... Мидори? — мать на секунду замялась, не глядя дочери в глаза. — Сними куртку. В ней ты выглядишь слишком вызывающе. Здесь не любят тех, кто выделяется. Мидори промолчала, но куртку снимать не стала, лишь плотнее запахнула её, пряча звенящие цепочки. Это была её последняя связь с той свободной версией себя, что осталась в гаражах Лос-Анджелеса. Они двинулись дальше по стерильному коридору, где звук их шагов казался оглушительным. У дверей ординаторской Хана замерла, нацепив на лицо выражение вежливой скорби, и постучала. — Войдите, — донесся сухой голос из-за двери. За столом, заваленным историями болезней, сидел немолодой мужчина в идеально отглаженном белом халате. Когда они вошли, он поверх очков окинул их коротким, оценивающим взглядом, который сразу заставил Мидори почувствовать себя не пациенткой или посетителем, а еще одной строчкой в длинном списке неоплаченных счетов. — Госпожа Танака? — он обратился к матери, проигнорировав Мидори. — Хорошо, что вы пришли так быстро. Состояние госпожи Хаяси стабилизировалось, но боюсь, новости у меня далеко не обнадеживающие. Доктор Ито аккуратно сложил руки на столе, и блеск золотых запонок в свете ламп показался Мидори вызывающе ярким. — Неужели нет никаких надежд? — голос Ханы дрогнул, она неосознанно сжала край своей старой сумки так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он сделал небольшую паузу, переводя взгляд на экран монитора, где пульсировали безразличные графики. — Надежда не медицинский термин, госпожа Танака, — сухо ответил он. — Медицина — это ресурсы. Вам нужно зайти в расчетный отдел. Ваша базовая страховка покрывает лишь самый простой уход. Интенсивная терапия, поддерживающее оборудование, импортные препараты — всё это отдельные категории. Счета будут приходить каждую неделю. И первый за прошедшие сутки вам уже сформировали. Он протянул через стол узкий листок бумаги. Хана взяла его дрожащими руками, и Мидори, заглянув через её плечо, почувствовала, как в животе завязался ледяной узел. Сумма с пятью нулями была только началом. Это была цена за возможность бабушки просто дышать. — Если оплата не поступит в течение сорока восьми часов, нам придется перевести пациентку в общее отделение, — добавил доктор, возвращаясь к заполнению бумаг. — А там... боюсь, её организм не справится и пары часов без мониторинга. Женщина молча кивнула и, пошатываясь, вышла из кабинета. В коридоре она прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза, словно у неё выключили питание. — У нас нет таких денег, Мидори, — прошептала она. — Даже если мы продадим всё, что есть в той квартире... этого не хватит и на месяц. Мы зря приехали. Нужно было остаться в ЛА и просто ждать конца. Мидори смотрела на мать, и в ней вскипала смесь жалости и яростного неприятия этой слабости. Она выхватила счет из рук Ханы. — Мы не будем ждать конца, — отрезала она. — Иди к ней в палату. Побудь рядом. — А ты? — Хана подняла на неё испуганные, покрасневшие глаза. — Поговорю с врачом, — соврала Мидори, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Может, есть льготные программы или рассрочка. Я сейчас тебя догоню. Как только мать скрылась за поворотом коридора, Мидори выдохнула, набрала в легкие побольше стерильного воздуха и снова постучала в дверь ординаторской. Она не ждала чуда, но не могла не попробовать. — Доктор Ито? — она вошла, не дожидаясь приглашения. — У меня есть вопрос по графику платежей. Врач даже не поднял голову от бумаг. — Я уже объяснил вашей матери, госпожа Танака. Больница — это не кредитная организация. Нет оплаты — нет палаты. У вас сорок восемь часов. Закройте дверь с той стороны. Мидори стиснула зубы так, что скрипнула эмаль. Она хотела швырнуть этот счет ему в лицо, но понимала: это ничего не изменит. Она молча развернулась и вышла, чувствуя себя раздавленной. Этажом выше, в VIP-крыле, где пахло не хлоркой, а дорогими лилиями, атмосфера была не менее напряженной. Зенин Наоя стоял у панорамного окна, засунув руки в карманы брюк, сшитых на заказ. Он с трудом сдерживал раздражение. На больничной койке, опутанный проводами мониторов, лежал Наобито — глава клана Зенин. Даже после сложной операции на сердце старик выглядел не как пациент, а как спящий вулкан. — Ты слишком расслабился, Наоя, — хриплый голос отца резал слух. — Пока я здесь, отряд «Хэй» совсем отбился от рук. Я слышал, Оги снова лезет в управление финансами? — Оги знает свое место, отец, — лениво ответил Наоя, не оборачиваясь. — Я держу всё под контролем. Тебе нужно думать о реабилитации, а не о клановых склоках. — Не учи меня жить, щенок, — Наобито закашлялся, и кардиомонитор тревожно пискнул. — Ты хороший гонщик, Наоя. Но управление семьей — это не заезды на Вангане. Здесь ошибки стоят не бампера, а головы. Если я узнаю, что ты снова пропадаешь в барах вместо того, чтобы заниматься делами клана... — Я понял, — резко оборвал его Наоя. Он посмотрел на часы. — У меня встреча. Выздоравливай. Он вышел из палаты, не дожидаясь ответа. Его бесило это место. Бесил запах лекарств, бесил писк приборов и, больше всего, бесило то, что старик всё еще считает его мальчишкой. Наоя достал телефон, быстро набирая сообщение своему заместителю. Он шел быстрым, размашистым шагом, не глядя по сторонам — привык, что люди сами расступаются перед ним. Мидори шла к лифтам, опустив голову. Взгляд был расфокусирован, мысли метались в поисках денег. Она не видела ничего, кроме носков своих грубых ботинок. В месте, где коридоры пересекались, они встретились. Удар плечом был жестким. Телефон Наои едва не вылетел из рук, а Мидори пошатнулась, отступая на шаг назад. — Черт, — процедил Наоя, инстинктивно стряхивая невидимую пыль с рукава пиджака. — Смотри, куда прешь. Коридор для кого сделали таким широким? Мидори медленно подняла голову. Первое, что бросилось ей в глаза — это волосы. Обесцвеченные, уложенные с небрежной тщательностью, с черными, будто вымазанными в угле кончиками. В его ушах блестел металл — россыпь пирсинга, серебряные кольца и «гвоздики», которые странно контрастировали с дорогим, явно сшитым на заказ костюмом. Красивый. И до тошноты высокомерный. Типичный «золотой мальчик», для которого больница — это просто временное неудобство. — Извини, — бросила она сухо, без капли раскаяния в голосе. Взгляд скользнул по нему и тут же потерял интерес. — Задумалась. Наоя нахмурился. Он ожидал извинений, поклонов или хотя бы смущения. Но эта девчонка с ядовито-синими прядями в волосах и в потертой куртке смотрела на него так, будто он был досадным препятствием на пути, вроде дорожного конуса. Он окинул её быстрым, брезгливым взглядом: дешевая одежда, колючий взгляд, полное отсутствие манер. Очередная неформалка из нищих кварталов, пришедшая навестить какого-нибудь неудачника в общей палате. — Глаза разуй, — фыркнул он, пряча телефон в карман. — В следующий раз сшибешь кого-то посерьезнее — извинениями не отделаешься. — В следующий раз просто не пялься в телефон на ходу, «принцесса», — едва слышно буркнула Мидори себе под нос, проходя мимо него. Он замер. Ему показалось, или эта оборванка только что ему нахамила? Он обернулся, но Мидори уже скрылась за поворотом, ведущим в отделение интенсивной терапии. Лишь звон цепочек на её шее остался в воздухе, как эхо. — Хабалка, — сплюнул он и направился к выходу, где его уже ждала заведенная машина. Но раздражение от встречи с отцом странным образом смешалось с удивлением от этой нелепой встречи. Мидори же, дойдя до палаты бабушки, уже забыла о «крашеном павлине» из коридора. У неё была проблема посерьезнее — цифра с пятью нулями, которая пульсировала в висках. Когда Мидори тихо приоткрыла дверь и вошла в палату, мать уже была там. Внутри было душно и слишком тихо, если не считать ритмичного писка мониторов, отсчитывающих секунды чьей-то угасающей жизни. Бабушка лежала на высокой подушке, кожа напоминала пергамент, сквозь который просвечивали тонкие синие ниточки вен. Она казалась крошечной, почти прозрачной, словно само пространство больницы медленно поглощало её. Мидори едва узнала в этой исхудавшей женщине ту волевую и добрую бабулю, которая когда-то была центром её детского мира. Сердце сжалось от едкой, удушливой вины: все эти годы они были на другом конце океана, пока она медленно угасала здесь в полном одиночестве. Мидори подошла к кровати и осторожно коснулась её ладони. Кожа была сухой и пугающе холодной. В голове всплыло яркое, болезненное воспоминание: ей шесть лет, бабушка учит её складывать оригами, её руки теплые и пахнут имбирным чаем. Теперь они пахли только антисептиком и болезнью. — Я здесь, бабуль... — прошептала Мидори. Голос дрогнул, и комок в горле помешал говорить дальше. Хана стояла у изножья кровати, до белизны в костяшках сжимая ремешок своей старой сумочки. Она не обернулась на звук шагов дочери. В глазах застыло то, что Мидори видела крайне редко — чистое, неразбавленное раскаяние. — Прости меня, — едва слышно произнесла Хана, обращаясь к спящей матери. — Прости, что я вернулась только тогда, когда мне стало больше некуда идти. Мидори смотрела на них — на две сломленные женщины своего рода — и понимала: этот город уже начал забирать долги. Плата будет высокой, и обычная работа её не покроет. Ей нужно место, где крутятся быстрые деньги, где не задают лишних вопросов и где ценят риск. Она перевела взгляд на мать. Хана выглядела так, словно любой порыв ветра мог сломать её пополам. Она была слишком напугана, чтобы действовать, слишком погружена в свою многолетнюю паранойю. Мидори поняла: ждать помощи неоткуда. В этой семье сила закончилась на отце, и теперь эстафету придется принять ей, хочет она того или нет. — Мам, — Мидори коснулась плеча Ханы, возвращая её в реальность. Та вздрогнула, словно её ударили током. — Тебе нельзя здесь ночевать. Врачи этого не одобрят, да и ты сама свалишься рядом с ней, если не поспишь. — Я не могу её оставить, — прошептала Хана, не отрывая взгляда от лица матери. — Вдруг она очнется? Вдруг захочет что-то сказать? — Если она очнется, ей понадобится сиделка и лекарства, а не наши слезы, — голос Мидори стал жестче, в нем прорезались командные нотки, которые она сама в себе не узнавала. Хана ничего не ответила, лишь плотнее прижала ладонь к губам, сдерживая рваный вздох. Мидори отошла к окну. За стеклом, по серому бетону Бункё, стекали капли бесконечного дождя. В Токио всегда было так — если небо затягивало тучами, город превращался в одну сплошную декорацию из холодного камня. Она смотрела на отражение бабушки в стекле и видела не умирающую женщину, а ту, из детства. Бабушка Хаяси всегда была для неё олицетворением порядка. Пока отец пропадал в гаражах, а мать тревожно прислушивалась к каждому шороху за дверью, бабушка просто пекла хлеб или чинила старые вещи, будто никакой опасности не существовало. Мидори помнила её смех — тихий, но такой искренний, что в те моменты жизнь в Токио казалась нормальной. Теперь же, глядя на её неподвижную грудь, Мидори с пугающей ясностью понимала: чуда не будет. Бабушка уходила. Она просто ждала их возвращения, чтобы увидеть их в последний раз и окончательно отпустить эту жизнь. И это осознание било больнее, чем счета из клиники. Мидори тяжело вздохнула, чувствуя, как влажный воздух больницы оседает в легких. Нужно было уходить. Здесь они были бесполезны. — Пойдем, мам, — негромко позвала она, не оборачиваясь. — Мы вернемся завтра утром. Сейчас мы ей ничем не поможем, только изведем себя. Хана наконец опустила руку и медленно, словно через силу, кивнула. Она поправила одеяло в ногах старушки и направилась к выходу. Мидори задержалась на секунду, бросив последний взгляд на бледное лицо бабушки, а затем вышла в коридор вслед за матерью. Выйдя из клиники, Мидори не пошла к метро. Она вдохнула тяжелый воздух Токио и почувствовала знакомый зуд в кончиках пальцев. Ей нужно было найти выход из сложной ситуации. — Я пройдусь по району. Посмотрю, где можно пристроиться. Нам нужно решить вопрос с деньгами как можно скорее.

***

С тех пор как Мидори вернулась в Токио, она не переставала искать работу. Каждый вечер она искала вакансии, вбивала в поиск: «автомастерские Токио», «помощник механика», «тюнинг-ателье». В Штатах её рекомендации из калифорнийского ателье открыли бы любую дверь, но здесь её опыт превращался в невидимую стену. Она отправляла резюме одно за другим. Телефон большую часть времени молчал, а когда кто-то всё же перезванивал, диалог обрывался на первых минутах. — Танака-сан? — раздался в трубке вежливый, но холодный голос очередного менеджера. — Вы указали опыт работы с двигателями внутреннего сгорания и трансмиссией. Это ошибка в анкете? Нам нужен мужчина. — Нет, это не ошибка, — терпеливо отвечала она, до боли сжимая телефон. — Я могу провести полную диагностику и перебрать коробку быстрее, чем вы выпьете свой чай. На том конце повисала тяжелая пауза, за которой следовали короткие гудки. К концу недели её почта была забита вежливыми отказами или приглашениями на вакансии официанток в мейд-кафе. Город словно выталкивал её, не давая зацепиться за то единственное, что она умела по-настоящему. Мать проходила мимо, бросая короткие взгляды на экран. Она ничего не говорила, но в её молчании Мидори слышала громкое: «Я же предупреждала». Это безмолвное торжество раздражало сильнее, чем открытая ссора. В последней надежде она отправила письмо в крупный сервис в Синдзюку, приложив фото своих работ из США — восстановленный двигатель RB26DETT, который она собрала практически с нуля. Ответ пришел через час. Краткий, как выстрел: «Уважаемая госпожа. Мы ценим ваш интерес, но в нашем цеху нет условий для работы женщин. Если вас интересует вакансия в отделе документации, мы можем рассмотреть вашу кандидатуру». Мидори с силой захлопнула ноутбук. — В отделе документации... — прорычала она сквозь зубы. — Я могу настроить ваш чертов впрыск по звуку, а вы предлагаете мне перекладывать бумажки. Каждый день всё повторялось по кругу. Утром они с матерью ехали в больницу, отдавая последние накопленные деньги за очередные сутки в палате интенсивной терапии — тот самый «первый взнос», о котором говорил доктор Ито, практически обнулил их скромные запасы. Они сидели у кровати бабушки часами, но ей не становилось лучше. Старушка так и не пришла в сознание, оставаясь бледной тенью самой себя, а писк мониторов становился всё более угрожающим. Днем Мидори методично обходила боксы в Синагаве и мастерские в Сэтагае, но везде натыкалась на холод. Владельцы гаражей мельком осматривали синие пряди, цепочки на шее и тут же качали головами. Для них она была либо «слишком молодой», либо «проблемной иностранкой», либо просто девчонкой, которой не место рядом с двигателем. Никого не волновало, что она может перебрать коробку передач с закрытыми глазами. Счета из больницы тем временем продолжали копиться на кухонном столе, становясь выше и страшнее. К концу недели Мидори поняла: если она будет ждать «работу мечты», бабушку просто отключат от аппаратов. Деньги кончились. Совсем. Ей нужно было что-то радикальное. Что-то, где не смотрят на пол и диплом, а смотрят на то, как быстро ты соображаешь в темноте.

***

Звонок из клиники раздался на девятый день их пребывания, в четыре утра. Этот звук — резкий, дребезжащий в предутренней тишине — поставил точку во всём. Внутри у Мидори всё похолодело. Она узнала этот ритм ещё до того, как подняла трубку. Бабушки не стало. Похороны прошли как в тумане. Немногочисленные родственники, которых Мидори видела впервые в жизни, скупые поклоны, черные одежды и удушающий запах благовоний. Для Мидори этот запах навсегда стал ассоциироваться с поражением. Она стояла у алтаря, глядя на портрет бабушки, и чувствовала, как внутри что-то окончательно ломается. Она не успела. Не успела заработать, не успела спасти, не успела даже услышать её голос в последний раз. Когда они вернулись в пустую квартиру после поминок, тишина изменилась. Раньше это была тишина тревожного ожидания. Теперь это была тишина финала. Мать, не проронив ни слова, закрылась в своей комнате. Мидори не стала включать свет. Она просто рухнула на кровать прямо в черном платье. Девушка чувствовала себя машиной, у которой кончилось топливо на пустой ночной трассе. Двигатель заглох, фары погасли, и вокруг — только густая, липкая тьма.

***

Прошла неделя после кончины госпожи Хаяси. Дни окончательно слились в одно серое, липкое пятно. Мидори почти не вставала с кровати — лишь изредка меняла положение, когда тело начинало затекать, или тянулась к телефону, чтобы снова отложить его, не глядя на уведомления. После похорон внутри осталось что-то выжженное. Не боль — боль хотя бы ощущается как признак жизни. Здесь была пустота. Глухая, тяжёлая, давящая. Мидори не хотела ничего: ни выходить наружу, ни говорить. Ей хотелось стать частью этой пыльной квартиры, чтобы от неё больше ничего не требовали. Дверь в комнату распахнулась резко, с неприятным сухим щелчком. — Мидори, — голос матери был натянутым, как оголенный провод. — Ты долго ещё собираешься изображать труп? Мидори не шелохнулась. Она продолжала изучать трещину на потолке, словно там был зашифрован ответ на вопрос «что делать дальше». — Сколько мне ещё это терпеть? — мать сделала шаг вглубь комнаты. — Я не для того тащила тебя через океан, чтобы ты до конца своих дней пялилась в стену. — Мам, — голос Мидори был глухим и надтреснутым, — отстань. Я не в том состоянии. — А когда ты вообще в «том»? — мать всплеснула руками. — Сколько я тебя помню, ты вечно в этом коконе. Молчишь, лежишь, смотришь в пустоту. Хватит! У нас нет на это времени! Ты обещала найти работу! Мидори села на кровати так резко, будто её ударило током. — Ты вообще слышишь себя? Мы похоронили бабушку неделю назад. Неделю! — И что теперь? — мать почти выплюнула эти слова. — Нам лечь и умереть рядом с ней? У меня долги, Мидори. Реальные, страшные долги, которые сами себя не выплатят. Мне нужна помощь, а не взрослая дочь, которая ведет себя как капризный подросток. — Тогда не надо было влезать в эти долги! — холодно бросила Мидори, вскакивая на ноги. — Это не моя проблема, что ты просадила жизнь и осталась должна ростовщикам. Слова повисли в воздухе, как ядовитый дым. Лицо матери исказилось. — Вот так ты со мной разговариваешь? После всего, что я для тебя сделала? — А что именно ты сделала? — Мидори подошла вплотную, чувствуя, как внутри закипает ярость, копившаяся годами. — Привезла меня обратно в этот капкан, из которого мы бежали? Или теперь ты хочешь, чтобы я своей жизнью расплачивалась за твои ошибки? — Хватит! — мать почти крикнула. — Ты только и умеешь, что судить меня! Вечно смотришь на меня этим ледяным взглядом... Прямо как твой покойный отец! Мидори побледнела. Воздуха в комнате вдруг стало катастрофически мало. — Не смей, — прошипела она. — Не смей впутывать сюда отца. — А то что? — мать горько усмехнулась. — Вычеркнешь меня из жизни? Он тоже этого хотел. Думал, что он выше всего этого, выше обязательств, выше правил... — Ты... — Мидори задохнулась от злости, сжимая кулаки. — Ты сама не соображаешь, что несешь! — Слушай внимательно, — мать чеканила каждое слово. — До конца месяца ты находишь работу. Любую. И начинаешь приносить деньги. Или собираешь вещи и уходишь. Я больше не намерена тащить этот груз в одиночку. В голове у Мидори что-то окончательно оборвалось. Весь гнет последней недели, весь траур и все унизительные отказы вырвались наружу одним криком. — А-А-А-А! — она сорвалась, хватая куртку с кресла. — Достала! Как же ты меня достала! Она вылетела из комнаты, едва не сбив мать с ног. Входная дверь захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, задребезжали стены всего дома. Поздний вечер окутал город неоном. Токио кипел: огни реклам переливались в лужах ядовито-розовым и синим. Мидори стояла посреди улицы, и толпа обтекала её, не замечая. Синие пряди вспыхивали под светом вывесок. — Где мне найти эту чертову работу в этом чертовом городе?! — она прерывисто выдохнула, чувствуя, как дрожат колени. Она достала сигарету трясущимися пальцами, закурила и медленно втянула в себя горький дым. Яркий свет фонарей отражался в её глазах, делая их прозрачными, как стекло. Она подняла лицо к черному небу, зажатому между небоскребами. — Черт... — пробормотала Мидори, задыхаясь от смеси никотина и собственного бессилия. Она сделала шаг, потом другой, не разбирая дороги. Она шла прочь от района Накано, вглубь кварталов, где музыка становилась громче, а воздух — плотнее. Она еще не знала, что всего в паре переулков отсюда, за неприметной вывеской, её ждет звук, который заставит её заглохший двигатель снова завестись — рев мотора, зажатого в тесном пространстве, и смех людей, которые живут так, будто завтра не наступит.