Не проси меня остаться | 无需挽留 (Wú xū wǎn liú)

Первый урок я назначила на рассвете. Цзинь Лин явился с сияющими глазами и с нетерпением уселся передо мной на циновку. В зале для медитаций, который мне выделили, были только мы и слуги, наблюдавшие за нами из щелей. Все они ждали, что я открою мальчику тайны истинного могущества — страшные заклятия и смертоносные техники, с помощью которых я сокрушила его дядю, сильнейшего, по их мнению, заклинателя. Как только глава клана объявил о моем наставничестве, слуги зашептались в восторге, предвкушая зрелище не менее кровавое, чем то, что я устроила в Башне Золотого Карпа. Ждать им оставалось недолго. Я велела Цзинь Лину закрыть глаза и прислушаться к колокольчику, висевшему у двери. Он должен был научиться различать оттенки звона, когда в него ударяет ветер с востока, запада или юга, но не с севера. Пока он пытался сконцентрироваться, я занялась утренней практикой. Не успела догореть и одна палочка благовоний, как Цзинь Лин вскочил. Его лицо покрылось красными пятнами от ярости. — Что это за чушь?! Зачем ты заставляешь меня слушать колокольчик, который, к слову, вообще не звенит? — Умение слышать — это основа, — ответила я с ледяным спокойствием, не прерывая медитации. — Чтобы управлять миром внешним, нужно сначала полностью осознать его. — А знаешь, что я слышу сейчас? Гнев дяди, когда он узнает, какой ерундой ты меня изнуряешь! Он выбежал, хлопнув дверью так, что с потолочных балок посыпалась пыль. На моих губах проступила едва заметная улыбка. Отлично. Пусть бежит жаловаться. Пусть Цзян Чэн увидит, насколько я бесполезна и вздорна. Может, тогда он вышвырнет меня так далеко, что до моего храма останется рукой подать. Но Цзян Чэн оказался упрям как водяной буйвол. Вечером, за ужином, Цзинь Лин изливал на него потоки желчи: — Она издевается! Учит какой-то бессмыслице! Цзян Чэн, не отрываясь от чаши с супом, бросил на меня тяжелый, оценивающий взгляд. — Госпожа мудра, — произнес он. В его голосе не было и капли насмешки — только холодная констатация факта. — Она знает, что делает. Я подавилась и тихо прокашлялась, делая вид, что виной всему острая еда. «Знает, что делает? — подумала я. — Да я сама едва понимаю, во что ввязалась!» — Но дядя! — взвыл Цзинь Лин. — Если Госпожа Лэн говорит сидеть и слушать, значит, ты будешь сидеть и слушать. Даже если это будет шелест чешуи ползущей улитки или падение лотоса в пруд. И старайся усерднее, если не хочешь, чтобы я удвоил твои тренировки на канатах. Цзинь Лин яростно загреб рис, сжимая палочки так, будто это была шея дяди. Или моя. Или, что вероятнее, обе сразу. Так Цзян-цзунчжу сам подсказал мне идеи для следующих уроков. Потом пришлось снова импровизировать. Сначала я заставила Цзинь Лина целый день ходить по резиденции на цыпочках, широко разведя руки — якобы для «развития беззвучного шага и равновесия». Слуги прятали лица, сдерживая смешки при виде пунцового от унижения юного господина, семенящего по коридорам, точно испуганная цапля. Затем я приказала ему неотрывно следить взглядом за полетом шмеля, пока тот не скроется из виду, чтобы после в точности описать его траекторию. — Он летел туда, где цветы! Какая разница? — Огромная. Он выбрал один путь из сотен. Почему? В другой раз Цзинь Лин, задыхаясь от ярости, ползал по лужайке, считая, сколько оттенков зелени может различить его глаз. — Всего тридцать семь? — бросила я с нарочитым разочарованием. — Жаль. Даже лунная лань различает сорок. Апофеозом стал день, когда я велела ему раскладывать речные камни по размеру, цвету и «настроению», определяя, какой из них печален, а какой — задумчив. Цзян Чэн при виде этой картины лишь вопросительно вскинул бровь и коротко кивнул мне: «Продолжайте». Он ушел, оставив племянника в бессильной злобе, а меня — в тлеющем бешенстве от его невозмутимости. Все было напрасно. В такие мгновения я чувствовала, что мое терпение на исходе. Хотелось самой ворваться в его кабинет и яростно сгрести всё со стола с криком: «Разве ты не видишь, что я просто издеваюсь?» Сколько бы я ни злилась и ни доводила мальчика до исступления, Цзян Чэн парировал одной и той же фразой, от которой у меня сводило зубы: «Госпожа мудра. Она знает, что делает». И каждый раз этот упрямый павлин возвращался и выдавливал из себя извинения — по приказу дяди. В нём явно было что-то твоё, Вэй Усянь, и от этого становилось тошно. Я могла изощряться в этих занятиях сколько угодно, но каждый раз, когда он приходил и старался еще усерднее, меня словно пронзали мечом. Я видела тебя — и то, как не смогла сломить твою волю тогда. И сколько бы я ни пыталась, старая боль становилась невыносимее. Дай мне сломить тебя сейчас — хотя бы в воспоминаниях. Позволь мне хоть одну победу, даже если это будет победа над моими собственными чувствами. Я не хочу снова быть слабой, уязвимой. Я хочу забыть тебя и эту ноющую рану на сердце. Ты ушёл — так не проси меня теперь ждать на том же берегу. Однажды, наблюдая, как Цзинь Лин, багровея от напряжения, пытается заставить деревяшку в тазу двигаться силой мысли, меня осенило: что, если использовать его, чтобы сбежать? Я по-прежнему надеялась, что Лунная Богиня, свившая наши нити однажды, сведёт их снова. Ведь ты обещал, что вернёшься в мой храм. Я начала строить план, и он казался безупречным, пока разум не подкинул мне иную картину. Я представила лицо Цзян Чэна, когда он обнаружит пропажу любимого племянника. Гнев был бы понятен. Но нет. Я увидела то холодное, безжалостное спокойствие, которое являлось у него в самые страшные минуты. Спокойствие человека, который не станет кричать. Он возьмёт Цзыдянь и пойдёт по моим следам. Он найдёт меня даже на краю света — и не убьёт быстро. Он будет делать это медленно, методично, с той самой «мудростью», которую так настойчиво мне приписывал. «Ладно, — я тряхнула головой, отгоняя наваждение. — Бегство с его племянником на поводке — билет в один конец. И пункт назначения мне явно не понравится. Надо придумать что-то поумнее». Вскоре это обучение привело к ожидаемой точке кипения. Но закипел не тот человек. Цзинь Лин, доведённый до белого каления бессмысленными практиками и ледяным равнодушием дяди, нашёл выход своей ярости — и вырвалась она в знакомой мне саморазрушительной манере. Он стал вести себя как ты, Вэй Усянь. Не просто перестал слушаться — он делал это демонстративно. Пропускал утренние построения, отлынивал от тренировок, на замечания старших отвечал колкостями, а ровесников изводил шутками, которые переступали все границы дозволенного. Взрыв произошёл в оружейном зале. Цзинь Лин явился на занятие с видом мученика, изнывающего от скуки. Я по привычке наблюдала издалека, в тайной надежде, что кто-нибудь из учеников обронит свой жетон для лодок, и тот окажется в моих руках. Занятие вёл старший адепт, сын влиятельного вассала с южных границ. Педантичный, строгий и непомерно гордый своей должностью, он не терпел ни малейшего неповиновения. Всё началось с мелочи. Цзинь Лин, демонстративно зевнув, выронил клинок как раз в тот момент, когда наставник показывал сложный блок. — Молодой господин Цзинь, — голос старшего адепта зазвенел, как натянутая струна. — Меч — это продолжение руки заклинателя. Его не бросают под ноги, точно обглоданную кость собаке. Цзинь Лин медленно, с вызывающей небрежностью поднял оружие. Его губы искривила та самая ядовитая ухмылка, которую я так хорошо помнила. — Простите, шисюн, — отозвался он приторным голосом. — Рука затекла. Вероятно, оттого, что мы целый час отрабатываем удар, который даже слепая калека парировала бы веером. А она, насколько я знаю, никогда не держала в руках стали. Мужчина побагровел. — Основами нельзя пренебрегать! Без фундамента… — …не построить и конюшни, да-да, я слышал это тысячу раз, — перебил его Цзинь Лин, лениво вращая запястьем. — Просто любопытно: когда мы перейдём к тому, что реально пригодится в бою? Или у клана Цзян теперь новые правила — сражаться только изящно? В этом вы с ним и различались. Там, где ты невинно играл, он намеренно бил под дых. Он жаждал крови, хотел взбесить противника. И добился своего. — Считаешь мои уроки недостойными тебя?! — голос адепта дрогнул. — Ты умеешь лишь прятаться за титулы предков и покровительство дяди! Я затаила дыхание. Это была роковая ошибка. Цзинь Лин замер. Ухмылка мгновенно стерлась с его лица, его словно передернуло от скрытой судороги. — О, мои предки, — протянул он, делая шаг вперёд. Голос стал звонким и острым, точно лезвие бритвы. — По крайней мере, они благородных кровей. В отличие от твоего отца, который лишь недавно перестал выгребать навоз в стойлах. Ты, должно быть, подзабыл: если бы не золотое ядро, тебе бы тоже светила только конюшня. Хотя нет, я переоценил твой уровень. Твой удел — свинарник. Там тебе самое место. Рука наставника дернулась, и он мертвой хваткой вцепился в рукоять боевого меча, висевшего на поясе. Тренировочный клинок был отброшен. — Ах ты, мелкий ублюдок… Цзинь Лин лишь шире, вызывающе улыбнулся и склонил голову набок, напоминая любопытного ворона. Он прекрасно осознавал, что мужчина не рискнет обнажить сталь против него, если ему дорога жизнь. — Я — что? Договаривай, шисюн. Или твой язык, как и клинок, требует особого приглашения, чтобы им воспользоваться? Это стало последней каплей. С яростным рёвом старший адепт выхватил меч и рванулся к Цзинь Лину. Ученики в ужасе отпрянули, когда двое скрестили сталь с оглушительным звоном. И хотя этот мелкий выскочка заслужил хорошую взбучку, я уже была готова вмешаться. Именно в этот миг распахнулась массивная дверь. В проёме стоял Цзян Чэн. Увидев его, старший адепт побелел и поспешно вложил меч в ножны. — Все вон. Живо, — скомандовал глава ордена. — Кроме тебя, Цзинь Лин. Когда дверь закрылась за последним учеником, воцарилась гробовая тишина. В воздухе повисло напряжение — оно нагнетало и покалывало, словно тысячи мелких разрядов молнии. Я не осмелилась выйти из своего укрытия. В тот миг меня будто отбросило назад, в детство. Я снова стояла в огромном зале Нечистой Юдоли: маленькая, дрожащая, до боли сжавшая кулаки, чтобы не разрыдаться. Отец опять разочаровался во мне. Его голос рассекал тишину острее сабли. Я не могла пошевелиться. Не смела возразить. И теперь, глядя на Цзинь Лина, я видела себя. Ту же злость, рождённую страхом. Ту же беспомощность под маской дерзости. Тот же ужас перед бурей, которая вот-вот разразится. Гнев Цзян Чэна не был просто вспышкой — он был властью. Властью, что ломала кости и души. — В моём доме, — начал Цзян Чэн голосом, от которого стыла кровь, — действуют мои правила. И ты будешь соблюдать их. — Он накинулся на меня! — выпалил Цзинь Лин, но в его крике уже не было уверенности, только детская обида. — Мне всё равно, кто начал! — рявкнул Цзян Чэн, и эхо ударило в своды зала. — Будешь стоять здесь, пока до тебя не дойдёт значение слова «уважение». Ни обеда, ни ужина. Он не уточнил, сколько именно «стоять». Просто развернулся и вышел, оставив племянника посреди пустого зала. Мальчишка сжал кулаки, губы его дрожали, но он не заплакал. Гордо выпрямившись, он отошёл к стене, где и остался неподвижной тенью до самого вечера. Ближе к ночи хлынул дождь. Холодный, пронизывающий, он барабанил по черепице, точно торопливые пальцы по струнам гуциня. Я взяла пирожок с тёплой начинкой, завернула в полотенце и вернулась на плац. За всё это время мальчик не сдвинулся с места. Мокрые волосы прилипли ко лбу и щекам. Он не плакал — он просто смотрел в темноту, скрестив руки на груди. В его застывшем силуэте читалось столько упрямого, одинокого страдания, что у меня невольно сжалось сердце. — Можешь идти, — тихо сказала я, протягивая ему свёрток. — Дядя не придёт проверять. Он даже не повернул головы. — Уходи. — Упрямство под дождём не сделает тебя сильнее. Ты просто заболеешь. — А твои уроки — делают?! — Он рявкнул так внезапно, что я едва не выронила свёрток. В его глазах бушевал ураган боли и разочарования. — Ты… ты вообще ничему не учишь! Ты просто издеваешься! Как и все остальные! Никому до меня нет дела! Я отступила на шаг, ощутив укол стыда — острого и беспощадного. Он был прав. Я не учитель. Я — тварь, разыгрывающая фарс из страха и собственного высокомерия. — Хорошо, — выдохнула я, и это слово прозвучало как капитуляция. Я протянула ему зонт. — Иди переоденься и поешь. А я поговорю с твоим дядей. Он смерил меня долгим, недоверчивым взглядом, затем жадно выхватил зонт. Не сказав больше ни слова, он зашагал к тёплому свету окон главного зала, оставив меня одну под беспощадным стуком капель. Я никогда раньше не искала встречи с Цзян Чэном добровольно. Честно говоря, я даже не знала, где искать его в такой час. Навстречу мне по коридору шла служанка. Я остановила её: кто, как не слуги, знают все привычки своего господина? — Куда путь держишь? — спросила я с ехидной улыбкой, преграждая ей дорогу. Служанка несла поднос, на котором стоял дымящийся чайник и единственная чашка. Очевидно, тот, кому предназначался напиток, искал вечернего уединения. — Господин Цзян всегда пьет чай в это время, — ответила девушка с явным недоверием в голосе. Вот он, мой предлог. Не раздумывая, я выхватила поднос у неё из рук. С видом истинной госпожи я высокомерно махнула рукой, прогоняя служанку, как назойливое насекомое, и не давая ей ни единого шанса возразить. — Ступай, я сама отнесу. Девушка поклонилась и поспешила прочь. Мне оставалось лишь найти кабинет. Я ещё не бывала в этой части резиденции, не видя в том нужды. Зачем приближаться к логову тигра, когда ищешь выход из леса? Несколько раз ошибившись дверью, я наконец нашла нужную. Кабинет главы клана пах кедром, чернилами и воском сотен свечей, бросавших дрожащие тени на его усталое лицо. Цзян Чэн сидел за столом, заваленным свитками, и что-то правил кистью. Когда я вошла, он поднял взгляд — и в его глазах мелькнуло не удивление, а мгновенная, острая настороженность. — Госпожа Лэн, — произнёс он, откладывая кисть в сторону. — Я сегодня никого не принимаю. Руки затекли от тяжелого подноса, и я бесцеремонно опустила его на стол прямо перед ним. Фарфоровая чаша звякнула, завалившись набок, а из носика чайника выплеснулось несколько капель. — Вот. Принесла чай, — бросила я, ставя чашку поверх какой-то важной карты. Вытянув рукава, чтобы не обжечь пальцы, я принялась наливать напиток с преувеличенным, почти издевательским изяществом. — Обычно это делает служанка. Она заболела? — Она была занята… А я как раз была свободна. Я быстро поняла, насколько неубедительно это прозвучало, но не придала значения. Цзян Чэн откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Взгляд его стал тяжёлым, оценивающим. В нём читалось: «Ну, начинается». — Говори, — бросил он так резко, что меня передёрнуло. Первым порывом было ошеломить его, заставить замолчать, чтобы он не смел командовать мной. Я со звоном поставила чайник на поднос, приготовившись ответить в тон, но вовремя осеклась. Я пришла сюда ради Цзинь Лина… и того дурацкого чувства общности, которое возникало каждый раз, когда я видела в нём отражение себя прежней. — Сегодня ты был слишком груб с ним, — начала я без предисловий, выдерживая его взгляд. — «Угол». «Без ужина». Это не воспитание, Цзян Чэн. Это дрессировка. Ты не вырастишь достойного человека, ломая его. Он и так уже совсем как… — я едва не сорвалась, вовремя прикусив язык. «Как я» — вертелось на губах. «Как я, которую тоже ломали, пока не выжгли всё живое». Но повиниться в этом было бы глупо. Это не аргумент, а добровольное обнажение шрамов. — Как кто? — Он подался вперёд, и голос его стал тише, опаснее. Глаза сузились, ловя малейшую дрожь в моей интонации. — Договаривай. Или это твой очередной «секретный метод» — бросать слова на полпути? Я знала, о ком он подумал. В стенах этого ордена жил лишь один человек, чьё имя нельзя было упоминать, не рискуя захлебнуться в гневе Саньду Шэншоу. — Никто. Неважно, — я вздёрнула подбородок, чувствуя, как внутри закипает ярость. Я физически не могла находиться с ним в одной комнате и не желать ему смерти после того, как он посадил меня на цепь, сделав своей женой. — Твои методы никуда не годятся. Думаешь, так строится уважение? Ты растишь либо раба, либо такого же тирана, как ты сам! Слова вылетали острые, пропитанные ядом. Я хотела ранить. И, судя по тому, как окаменело его лицо, мне это удалось. — Тирана, как я? — Он медленно поднялся. Его тень накрыла меня — огромная, безжалостная, давящая. — А твои методы, значит, лучше? Учить его считать пылинки и толковать «настроение» камней? Заставлять ползать по лужайке, как умалишённого? Это ты называешь достойным обучением наследника?! — Это лучше, чем вытравливать из него душу криками! — парировала я, тоже подавшись вперёд. Стол между нами казался хлипкой, никчёмной преградой. — Ты не видишь в нём человека! Для тебя он лишь продолжение рода, трофей! Ты пытаешься вылепить из него свою копию — несчастную, злую, вечно одинокую. Это не любовь, Цзян Ваньинь. Это уродливый, больной эгоизм! Он замер. В глубине его зрачков вспыхнуло что-то дикое, ранимое, и я поняла: нужно бить дальше. В самое больное место. Чтобы он отступил. Рана не затянется, пока её не выжгут до основания. — Единственное, на что ты способен, — это причинять боль ради собственной выгоды. Вспомни ту арену! Вспомни, как ты душил меня собственными руками, только чтобы победить! Чтобы забрать себе титул «сильнейшего»! Знаешь, как долго синяки на моей шее не заживали? Как долго я не могла повернуть голову без боли? И ради чего? Ради пустой победы? Чтобы все снова трепетали перед твоим именем? Я задыхалась, слова вырывались хриплым потоком. Я видела, как мой гнев бьет в него, как каждое слово оставляет след на его израненной гордости. — Мне не нужен твой проклятый титул! Оставь его себе. Упивайся им. Но знай: это не сделает тебя лучше. Внутри ты по-прежнему останешься просто… чудовищем. В кабинете повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском свечей и моим тяжёлым, рваным дыханием. Цзян Чэн стоял неподвижно, но я видела, как под кожей у глаза едва заметно дёрнулась жилка. — А ты, похоже, пришла сюда не ради Цзинь Лина, а ради себя, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но каждое слово полоснуло по нервам, как отточенная сталь. — Чтобы ткнуть меня носом в мои грехи, будто твоя совесть кристально чиста. Ты права в одном: на арене я хотел победить. В мире, где у меня отняли всё, победа — единственное, что имеет смысл. И если я чудовище, то кто тогда ты? Жертва? Или искусная притворщица? Разве я запрещал твои смехотворные «уроки», за которые любого другого наставника вышвырнули бы вон? Ограничивал твою свободу? Думаешь, я не замечаю, как ты, «святая жрица», — он ехидно оскалился, — находишь время наблюдать за адептами с западного балкона? Щёки вспыхнули. Это был удар в самое уязвимое место. Намёк, брошенный с холодной усмешкой, был унизительным. Всё моё высокомерие и гневная правота рассыпались в прах. — Хорошо, я смотрела, — прошипела я с такой ненавистью, что воздух, казалось, задрожал. — И знаешь, что я видела? Цзинь Лина, который не сводит с тебя глаз. Он ждёт не приказа и не очередного выговора, а простого взгляда. Одобрения. Ты хоть раз посмотрел на него не как на ошибку, которую нужно исправить, а как на сына своей сестры? Хоть раз задумался, была бы Цзян Янли счастлива, видя тебя сейчас? — Вон, — выдохнул он. Слово прозвучало как удар хлыста. — С глаз моих. СЕЙЧАС ЖЕ! Я не стала медлить. Развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что задрожали петли. Внутри теплилась надежда, что моё «лекарство» подействует, ведь оно и не должно быть приятным на вкус. На следующее утро я ожидала чего угодно, кроме холодного безразличия слуг. Когда ещё до рассвета меня подняли и начали поспешно собирать по личному приказу Цзян-цзунчжу, моё внутреннее спокойствие дало трещину. Словно в гладь тихого озера швырнули тяжелый валун. *** Я была в бешенстве. Когда меня закончили переодевать в непривычно жесткие тренировочные одежды, я заколола волосы самой острой шпилькой, какую нашла. Терпеть не могу, когда мной распоряжаются, точно вещью. Словно в насмешку над моим негодованием, служанка вручила мне серебряный кинжал. Узкое лезвие было безупречным, а рукоять украшала искусная резьба в виде лотосов. От оружия веяло элегантной мощью и ледяной решимостью. У этой вещи определенно была душа. Единственное, чего ей не хватало, — имени. — Зачем мне это? — голос дрогнул. Оружие в ладонях казалось предвестником беды. Служанка промолчала, жестом велев следовать за ней. Пока меня вели по бесконечным коридорам резиденции, я чувствовала ледяное покалывание страха перед неизвестностью. Но одна мысль оставалась монолитом: что бы ни уготовил мне Цзян Чэн, я не предам Лунный путь Лэн. Я не оскверню себя насилием, даже если ценой станет моя жизнь. Такова воля Богини. Ремня у меня не было, поэтому всю дорогу я сжимала кинжал в руках, до боли вглядываясь в изгибы серебряных лепестков на эфесе. Тренировочное поле в предрассветной мгле было пустым и безмолвным. Туман клубился над утоптанной землёй и застревал в мелких травинках в виде росы. Цзян Чэн ожидал меня в центре круга для поединков в той же простой тренировочной одежде, что и я, без своих церемониальных облачений. Он сделал щелчок пальцами и слуги, что чистили материал для тренировок, тут же бросили свои дела и, поклонившись, поспешно удалились, оставив нас с ним наедине. Я скрестила руки на груди, ожидая объяснений с его стороны. — Тебе было присвоено звание сильнейшего среди сильнейших, — сказал он. — Даже не умея владеть оружием. Пришло время это исправить. С этого дня я лично буду тренировать тебя. Я закатила глаза. Ну вот, начинается. — подумала я. — Он так одержим победой, что даже на секунду не перестал думать о том что я ему вчера наговорила. — Каждый клан имеет собственный метод самосовершенствования отточенный поколениями. Мой отрицает насилие. Как заклинатель клана Ханьмо Лэн, я дала обет. — Клан Ханьмо Лэн возможно и отрицает насилие, а вот Орден Цинхэ Не наоборот раз был основан мясником. Теперь ты дочь своего отца и должна соответствовать амбициям предков. Меня передёрнуло от его слов. Он специально нарушил наше негласное соглашение не упоминать о тех кого мы больше всего ненавидим. Я крепче сжала рукоять кинжала. Прохлада метала успокаивала мою закипающую кровь. — «Беречь» — это глагол, — продолжил он.— Он требует действия. Иногда действие — это не уклонение и не защитный барьер. Иногда — это точный удар, который останавливает лезвие, летящее в спину тому, кого ты обещала беречь. Хочешь беречь — научись быть опасной. Научись так, чтобы ни у кого даже мысли не возникло тронуть то, что твоё. — Я не буду этого делать, — сказала я уверенно и повернулась, намереваясь уйти. — Будешь, — он сказал мне в спину. И это был не приказ, а факт. — Потому что в глубине души ты понимаешь, что я прав. Ты уже держишь в руке клинок, что я тебе дал, и чувствуешь, как он ложится в ладонь, словно был создан для неё. Потому что устала быть жертвой обстоятельств, Лэн Цуэр. Он произнёс моё имя, и оно прозвучало не как обращение, а как вызов. Как укол. — Ты так хочешь меня спровоцировать? — моё дыхание участилось. Гнев, тщательно скрываемый под слоем льда, начал пульсировать. — Чтобы я напала первой? Чтобы доказать, что я — такая же дикарка, как и все вы? — Ты уже напала первой, помнишь? — сказал он медленно, наслаждаясь моей реакцией. — Тогда, в саду Башни Золотого Карпа. Я бросила клинок и он воткнулся остриём в землю у его ног поставив точку в нашем разговоре. Я снова зашагала прочь. — Бегство — это тоже действие, Гордая жрица — его голос настиг меня, холодный и чёткий, как удар хлыста. — Это выбор. Где же твои честь и достоинство о которых так печёшся, о Гордая Жрица? Для тебя они превыше всего, в прочем как и для Чифэн-Цзуня. Я застыла на месте. — Не смей, — прошипела я в пространство перед собой, не оборачиваясь. — Он тоже не любил, когда ему указывали. И тоже верил, что действует из высших соображений. А в результате он сжёг пол-горы, чтобы выкурить одну лису. Ты носишь одежды клана Лэн, читаешь их мантры, медитируешь на облака. Но когда гнев закипает в твоей крови, чьими глазами ты смотришь на мир? Разве когда ты занеслась на меня рукой или кричала вчера в кабинете — это была праведная ярость святой жрицы? Или та самая слепая, разрушительная ярость Не Минцзюэ, которую ты так боишься в себе увидеть? Ты не «Бережёшь». Ты сдерживаешься. «Заткнись», — прошептало что-то внутри меня. Но голос звучал слабо. — Твой путь «Видеть и Беречь» требует безупречного самообладания. Агональной честности с собой. Так посмотри же на себя честно. Ты избегаешь оружия не потому, что твой путь свят. Ты избегаешь его, потому что боишься, какое удовольствие ты можешь почувствовать, когда сталь наконец разрешит тебе выпустить наружу всё, что ты так старательно держишь взаперти. Этот гнев. Эту гордыню. Это дикое, неукротимое желание доказать. Это ведь не от Лэн. Это — от него. Это было слишком. Теперь он перешло все границы. Терпение внутри меня лопнуло с звуком рвущейся ткани. Я даже не помню, как двинулась. Одно мгновение и мое тело, воспитанное годами суровой дисциплины клана Не и отточенное медитациями Лэн, среагировало само. Я рванулась к брошенному кинжалу. Цзян Чэн не ожидал такой скорости. В его глазах промелькнуло нечто — удивление, одобрение, азарт. Он не отступил. Вместо этого он сам пошёл мне навстречу. Левой рукой он совершил блок на мою руку с оружием, а правой захватил запястье, чтобы выбить клинок. Но годы тренировок под строгим надзором отца не прошли даром. Я видела этот приём сотни раз. Я не стала ему противостоять. Я уступила. Дала ему захватить запястье, позволила своей руке с оружием пойти по инерции вниз. И в тот миг, когда он подумал, что контролирует ситуацию, развернулась, используя его же силу. Моя свободная рука впилась в его одежду на плече, нога зацепилась за его колено. Мы жёстко рухнули на землю. Он оказался внизу, придавленный моим весом. Воздух с силой вырвался из его лёгких. В пылу я даже не заметила, когда перехватила кинжал в другую руку и прижала холодное лезвие к его горлу и под ним выступила тонкая, яркая струйка крови. Мы оба замерли. Туман рассеивался вокруг нас. Он дышал глубоко, и его грудь поднималась, прижимаясь к моим бёдрам. Между нами не было ни сантиметра лишнего пространства, только слои ткани, промокшей и прилипшей к коже от росы. Я сидела на нём, видя только пульсирующую артерию на бледной коже под лезвием. Она была так близко, что мне не нужно было замахиваться или вкладывать всю свою силу. Мне нужно было просто не останавливаться. Позволить движению, начатому в гневе, завершиться. И всё. И вдруг ужас охватил меня ледяной волной. Я поняла. Поняла в тот самый миг. Я бы убила его. Легко. Естественно. Без раздумий. И тогда бы я окончательно стала как отец: чудовищем. — Вот видишь, — спокойно сказал Цзян Чэн. Он не пытался вырваться. В его глазах не было ни страха, ни даже злости, только почти научный интерес. — Ты бы победила меня в тот день на арене… если бы захотела убить. Ты по праву считать себя сильнейшим заклинателем. И я не могу присвоить это звание себе, даже если ты отдашь мне его добровольно. Это была не похвала. Это был приговор. Моя рука дрогнула, ослабляя хватку. Я с силой отшвырнула кинжал прочь, чувствуя ледяной ужас в теле. Тот, звеня, улетел в туман. Я прижала рукав своего тренировочного халата к порезу, а пальцы коснулись его горячей кожи. От этого прикосновения дрожь пробежала по руке и вниз по позвоночнику, вызвав странную, предательскую дрожь где-то глубоко внизу живота. Почему каждый раз, когда я падаю на землю, то боль от удара становиться такой непредсказуемой? В тот раз упав я столкнулась с тобой и ты вкусил мою боль, превратив её в обещание. Твои губы стали одновременно и спасением и пыткой.  А теперь я наткнулась на его горло под моим лезвием, что стало зеркалом моей тьмы. В какой момент любовь и ненависть оказались для меня тянущимися руками из пропасти, где одна заставляет меня предать свой путь, а другая — почти уничтожить другую жизнь? Он лежал, опираясь на локти, и смотрел на меня так пристально, будто видел сквозь кожу, сквозь кости, прямо в тот хаос, что бушевал у меня внутри. — Я… я не хотела, — пробормотала я, но слова повисли в воздухе беспомощной и очевидной ложью. Я хотела. В тот миг — я очень хотела. Нас прервал грубый шум от шагов и приглушённых разговоров. Я отпрянула от него так резко, будто меня ударило током, и вскочила на ноги. Когда ученики вошли на тренировочную площадку, они замерли увидев их господина лежащего на земле и меня, перепуганную до смерти, с окровавленным рукавом. Никто из них не осмелился и шагу сделать с места, тем более хоть что-то сказать. Недоумение в их глазах было красноречивей любых слов. Цзян Чэн поднялся не спеша. Его движения были на удивление плавными, почти чувственным в своей сдержанной силе. Он отряхнулся, но даже не потрогал рану. Его взгляд, скользнувший по ученикам, был острым и безжалостным, велевшим забыть увиденное. — Начинайте разминку, — бросил он, и его голос, слегка недовольный, прозвучал как обычно. Затем он повернулся ко мне. — На сегодня достаточно. Можешь идти. Надеюсь теперь, когда ты нашла на ком срывать свой гнев, ты начнёшь ответственней заниматься с Цзинь Лином. Считай это последним предупреждением. *** В одном он был прав: всё это время я врала себе. И когда Цзинь Лин неохотно зашёл, волоча ноги, в наш зал для медитаций с обычным для него скучающим презрением, я была готова начать всё сначала. — Садись, — я мягко указала рукой на циновку перед собой. Он фыркнул, но сел, подперев голову рукой. — Что будем сегодня изучать? — огрызнулся он. — Настроение пылинок или количество лучей у солнца? Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. По правде говоря, я волновалась: ведь на этот раз решила сделать всё правильно. — Ответь: кто ты? — Ну вот, — начал он жаловаться, взмахнув руками к небу, словно моля, чтобы его разразила молния и ему не пришлось меня слушать дальше. — Окончательно кукухой поехала. Он был готов уйти, но я вновь заговорила. — Если ты не знаешь, кто ты, назови имя той опоры, которая даёт тебе ориентир сейчас. — Какой ещё опоры? — он скривил лицо, словно я сказала это на непонятном ему языке. — Внутренней, — я подняла взгляд и впервые посмотрела на него без притворной отстранённости или наигранной мудрости. Цзинь Лин замер, удивлённый этим изменением. — Если ты не можешь, то начну я, — сказала я и распустила рукава. Из них посыпались речные камни разных размеров, форм и цветов. Увидев их, Цзинь Лин закатил глаза, вспоминая, как мы их сортировали на днях. — Недавно один человек помог мне понять: чем дальше ты уйдёшь в лес, тем выше шанс вернуться с добычей, но и риск заблудиться велик. И я поняла, что всё это время отрицала тот факт, что заблудилась. Я искала путь там, где его нет. Блуждала вдоль порогов, которые потом не переступала. Отворачивалась от явных троп и сама прокладывала себе тернистую дорогу. Я так старалась быть кем-то, что забыла, кто я есть на самом деле. Я взяла один камень — самый крупный — и положила его между нами. — Я — единственная оставшаяся жрица Лунной Богини. За этой маской долга и веры я прятала зависть к тем, кто может позволить себе простые чувства, не взвешивая каждую эмоцию на весах «достойно ли это меня». Помимо этого, — я взяла следующий камень, самый красивый, и уложила его сверху, — я носила и другую маску: целительницы, которая обязана исцелить всех, кто рядом, во что бы то ни стало. А под ней скрывалась моя беспомощность, страх не оправдать чужих ожиданий, не суметь сотворить чуда. Я взяла третий камень — неровный, шероховатый. — А ещё я — дочь. Двух кланов. И под этим грузом крови кипела обида. Глухая, детская обида на тех, кто дал мне жизнь, но не дал выбора. Кто сделал моё тело и душу полем битвы своих амбиций и сожалений. Четвёртый камень — холодный и гладкий, как речная галька. — Я — изгнанница. Та, что выжила, когда другие погибли. И за этим пряталась всепоглощающая вина. Чувство, что я не заслужила милости мира. Что каждый мой смех, каждый момент покоя — предательство памяти тех, кого нет. Я расставляла камни, но создавала не пирамиду, а просто груду. Каждый камень становился тяжелее предыдущего. — Теперь я наставница. И под этой маской скрывалось высокомерие. — Я взяла маленький, острый камешек. — Уверенность, что мой путь — единственно верный, а все остальные слепы. Но каждая из этих частей меня, — я провела рукой, указывая на все камни, — даже та, что причиняет боль, мне не враг. Она — вестник. Я коснулась пальцем камня, символизирующего ярость. — Ярость, которую я подавляла, говорила мне: «Твои границы нарушены. Тобой пользуются. Защитись». Вина молвила: «Ты жива. Не трать этот дар понапрасну. Сделай что-то значимое». Страх кричал: «Ты не всемогуща. Будь осторожна. И попроси о помощи, если нужно». Даже зависть шептала: «Посмотри, чего тебе не хватает. Что ты на самом деле хочешь?» Я сделала паузу. Следующий камень был на вид самым лёгким, но для меня он ощущался как самый тяжёлый. Он не был идеально отточен, и на нём зияла глубокая трещина. Прикоснувшись к нему, я вспомнила другое прикосновение — твоих губ, Вэй Усянь, в той трясине под проливным дождём. Ты был нежен, как прикосновение жизни, которую ты вселил в меня, заставив моё мёртвое сердце вновь забиться. В груди больно кольнуло. — Но есть и то, что я прятала глубже всех. Камень опаснее ярости и тяжелее вины. Это — камень нежности, привязанности… любви. — Я с трудом вымолвила это слово, словно одно его упоминание ужаснее самой клеветы. — Потому что тот, кого любишь, может ранить так, как не ранят клинки — лишив души, но не жизни. Поэтому проще сказать: «Мне это не нужно», «Это слабость», «Мой путь выше этих земных страстей» — и запретить себе это чувство. Я смотрела на этот камень, и перед глазами стоял ты под бледным лунным светом, как сотни раз до этого в моих снах, где, протянув руку и пытаясь коснуться тебя, я натыкалась на непреодолимую стену. Сейчас, наяву, я наконец понимала: сдаться — не проявление слабости, а мудрости. — Я думала, что если я отвергну её, если назову её иллюзией, слабостью, предательством по отношению к долгу… то стану сильнее. Непогрешимой. Но этим я просто добавила себе ещё один камень в ношу. Камень самообмана. Я осторожно, наконец, поместила этот «тёплый» камень в основание своей пирамиды, рядом с камнем ярости и страха. Цзинь Лин взглянул на мою примитивную постройку, словно перед ним была абстрактная конструкция, на которую он не знал, с какой стороны смотреть. — Теперь твоя очередь, — я рассыпала перед ним новую кучку камней. — Собрав всю правду о себе — и светлую, и тёмную, — ты сможешь построить из этого не хлипкий фасад, а нерушимую крепость. Крепость, в которой нет ни одной неисследованной комнаты. Которую не сломит ни одно войско на свете, потому что её фундамент — это честность перед самим собой. — Чушь какая-то, — пробормотал Цзинь Лин, демонстративно отворачиваясь. Он уже было поднялся, как из-за спины раздался властный голос: — Сядь и сделай, как тебе велела Госпожа Лэн. В дверном проёме, со скрещёнными руками на груди, стоял его вечно грозный и нахмуренный дядя. Увидев, как пристально тот наблюдает за ним, Цзинь Лин опустился обратно и недовольно начал собирать свою пирамиду. Она получалась кривой, шаткой. Он поставил камень «наследник» поверх «ученика». Потом сверху добавил «воин» и «тот, кто должен быть лучшим». Камни задрожали, прежде чем рухнуть от одного неверного движения. Лицо его передёрнулось. — Не получается! — резко бросил он, сжимая в кулаке камень «сын», который хотел положить сверху. — Мне надоела эта бессмысленная трата времени. Они все неправильные, чтобы держаться друг на друге. И тут я увидела. Не мальчишку, строящего из камушков. А ребёнка, который носил в себе валун непрожитого горя, стыда и ярости и пытался пристроить его куда угодно, лишь бы не нести в руках. — Тебе не обязательно получаться с первого раза, — тихо сказала я, положив свою руку поверх его сжатого кулака. Он резко отпрянул. — Не трогай меня! И оставь при себе свою жалость. Всё! С меня довольно. Урок окончен. Цзинь Лин направился гневным шагом к двери, но Цзян Чэн перегородил ему путь, выставив руку вперёд. — Позволь ему уйти, если он того желает, — спокойно сказала я, ощущая острое разочарование по отношению к себе. Моя самоуверенность настолько меня ослепила, что я подумала, будто смогу изменить то, что так долго портила. Пришло время признавать поражение. — Он показал нам то, о чём я и так предупреждала: из меня никудышный учитель. Цзян Чэн убрал руку, позволив Цзинь Лину ускользнуть из виду. В его выражении мелькнуло что-то неразборчивое. Я думала, что увижу в нём отвращение или гнев, но там было гораздо больше эмоций. Он молча бросил на меня оценивающий взгляд через пустой зал, а потом ушёл. Я осталась сидеть на циновке, бессильно сжимая края одежды. Это был первый честный урок, который я ему дала, и он провалился с треском. *** Весь остаток дня неудача сидела у меня в горле горьким, неперевариваемым комом. Своим высокомерием и внезапной жаждой «исцелить» я силой вломилась в его крепость с дурацкими камушками и лишь доказала то, что он и так подразумевал: за стенами — одни враги, и все только и хотят утвердиться за его счёт. Он прав. Из меня никудышный учитель. Никудышная жрица. Никудышный человек. И мне стоит попросить у него прощения. Я обошла все павильоны, в которых он обычно появлялся, расспросила слуг и охрану, но никто не знал, куда подевался этот неугомонный мальчишка. К вечеру тревога за него стала невыносимой. Я не питала иллюзий, что он примет мои извинения или захочет меня видеть. Но мне надо было знать, где он. Хотя бы издалека убедиться, что он не натворил чего-нибудь в порыве того самого невыносимого гнева, о котором я так умно рассуждала. Я уже намеревалась обратиться к Господину Цзян со своим опасением, но ноги сами уводили меня подальше от него. Конечно, он бы мигом нашёл племянника, но ещё долго срывал бы свой гнев на мне. Поэтому сначала я решила обойти всю Пристань Лотоса по кругу. Наконец я нашла его на площадке за старым арсеналом. Её почти не использовали — только для тренировки детей. Я замерла в тени арки, не веря своим глазам. В последних лучах заходящего солнца его фигура казалась вырезанной из тёмного золота. Он практиковал стойки, стоя на пеньках, где учили детей равновесию. Но самое поразительное было то, что эти медленные, плавные движения, основанные на цигуне, были моими. Я делала их одна на рассвете, думая, что никто не видит. Его движения были неуверенными, угловатыми, лишённые той внутренней текучести, что приходит с годами. Он то и дело терял равновесие, падал и начинал снова, шепча что-то себе под нос. Я прислушалась, затаив дыхание, и сквозь шелест ветра уловила обрывки: — Воин… сильный, но мягкий… как вода, что точит камень… инь и ян… внутри… а не борьба… Это были мои слова, подогнанные под его собственное понимание. Он взял их с собой и пытался через неуклюжее подражание телом ощутить их смысл. Острая, почти болезненная волна облегчения охватила меня, смешанная с чем-то безмерно нежным и горьким. Он не сломался — он искал свою внутреннюю опору, пытаясь повторить то, что, как он заметил, приносило спокойствие мне. Я выдохнула. И тогда мой взгляд, скользнув по площадке, зацепился за другую тень на противоположной стороне. Скрытый за массивной колонной стоял Цзян Чэн. Он тоже наблюдал, не вмешиваясь, но в его взгляде читалось разочарование. Словно он ожидал иного исхода. Помотав головой, он ушёл, поглощённый вечерней тьмой. Он не увидел в этом прорыва. Он увидел лишь ещё одну странность, привитую его племяннику чудаковатой жрицей. Где-то внутри меня запылала ярость. Хотелось пересечь всю площадку только чтобы силой заставить его развернуться и посмотреть хоть раз не сквозь призму того «как должно», что отравляло всё его восприятие. Но это означало бы прервать Цзинь Лина и вторгнуться в его покой, поэтому мне пришлось сдержаться. Но я знала иной способ поговорить с этим упрямым водяным буйволом — Цзян-цзунчжу. Помня горький опыт прошлого, он заранее приказал служанкам не давать мне подносы с чаем и не подпускать меня к его кабинету ближе, чем на десять ли. Неважно, сколько бы я ни умоляла их, ни угрожала, ни даже приводила неоспоримые доказательства, что мне необходимо его увидеть. Тогда я решила действовать с иной позиции — как лекарь, приготовив мазь для порезов, полученных им на нашей первой тренировке, чтобы не осталось и шрама. Это была моя форма начать мирные переговоры. Но пробраться к его двери мне пришлось как настоящему убийце, тайком минуя слуг и охрану. Не прося разрешения войти, я толкнула дверь. Он сидел за столом, разбирая какие-то карты местности. Увидев меня, он устало закатил глаза. — Уходи, — сказал он ровно, прежде чем я успела открыть рот. — Я сегодня не в настроении. «Не в настроении, — подумала я, сдерживаясь от необдуманного высказывания вслух. — А у меня, значит, было настроение, когда ты спровоцировал меня на тренировке, чтобы вывалить мои самые потаённые страхи?» Игнорируя его недовольный взгляд так же, как охрану у дверей, я подошла к столу и поставила перед ним маленький фарфоровый горшочек с мазью. Запах ладана, мирры и целебных трав тонкой струйкой проник в тяжёлый воздух кабинета. — Я пришла не ссориться, а… Гордыня застряла, как кость, у меня в горле, мешая вымолвить нужные слова. Просто сказать «прости» — казалось невозможным унижением, но молча уйти — означало признать, что он прав. Поэтому я решила действовать единственным понятным мне способом: — Порез глубокий, — продолжила я, принимая позу опытного лекаря, как будто говорила с упрямым пациентом, а не с человеком, чью жизнь едва не отняла. — Его нужно мазать трижды в день тонким слоем массирующими движениями, чтобы стимулировать кровоток и не допустить образования грубой рубцовой ткани. Особенно важно — перед сном. Он взглянул на меня с глубокой усталостью и такой тяжестью, словно само моё присутствие было рецидивом страшной болезни, с которой у него физически не осталось сил бороться. Его немой «Зачем?» повис в воздухе. — Ладно, — я фыркнула, не выдержав его взгляда, и с раздражением сорвала крышку с горшочка. — Я сама всё сделаю. У тебя ведь руки не дойдут, пока не начнёт гнить. Я зачерпнула немного мази на палец и сделала шаг к нему. Он откинулся на спинку стула, но не сопротивлялся, словно понимая, чем быстрее я закончу, тем быстрее уйду и оставлю в покое. — Запрокинь голову вверх и в бок, — буркнула я. — И не двигайся. Он медленно, не сводя с меня глаз, обнажил длинную линию шеи и тот самый глубокий, уже запёкшийся порез у самого основания челюсти. Порез находился на чрезвычайно неудобной для меня высоте. Мазать надо было точечно, чтобы не вызвать раздражения на других участках кожи. — Э-э, давай… — я попыталась подвинуть его стул, но он был тяжёлым и неподатливым. — Лэн Цуэр, — его голос прозвучал прямо у моего уха, тихо и терпеливо, но в этой терпеливости чувствовался предел. Его предел. — Что? Головой не дёргай, а то одежду запачкаю! — огрызнулась я, пытаясь совладать с паникой от этой близости и собственной неуклюжести. — Ни одна служанка потом не отстирает. Он не стал больше ничего говорить. Просто внезапно, одним плавным и непререкаемым движением, обхватил меня за талию и усадил к себе на колени. Я ахнула. Мы оказались лицом к лицу. Я ощущала его мышцы под собой, а спина упиралась в край стола. Это было неприлично, за гранью всех мыслимых границ — для жрицы, для его «гостьи». — Ты уже закончила? — спросил он всё тем же ровным и бесстрастным тоном. Я нанесла мазь, стараясь дотрагиваться только подушечками пальцев, но даже этот мимолётный контакт с его кожей, горячей и живой, вызвал предательскую дрожь. — Цзинь Лин… он… — я замялась, не зная, с чего начать. — Он больше не нуждается в твоих уроках. Я решил отправить его в Облачные Глубины, где его научат нужному. Я замерла. Он считал, что я всё испортила и напрасно истратила тот последний шанс, что он мне даровал на сцену с пирамидой. Там, где я увидела прорыв, он видел поражение. — То, что ты сегодня видел… — я оторвала руку от его подбородка, сжимая в кулаке палец, испачканный мазью. — Цзинь Лин не просто отрабатывал равновесие на пеньке — он искал его внутри. Тот факт, что он, даже после моей неудачной попытки донести до него суть, всё ещё пытается… это не слабость. Это самая большая сила, которую я видела. Разве ты не этого хочешь? Чтобы он был не просто сильным, но и цельным? — Твои методы не работают, Лэн Цуэр, — произнёс он наконец, и в голосе его не было упрёка. Был приговор. — Они заводят в тупик. Вызывают слёзы и бунт. Они не дают ему брони, а наоборот — сдирают ту, что у него есть. Мне нужен воин, а не… медитирующий философ. Вот оно. Он не назвал меня бесполезной, но прямо намекнул на это. Хотелось ткнуть его носом в его же тупые, ломающие личность методы, в его неспособность увидеть в племяннике человека. Но крик погубил бы всё. — Тогда позволь мне поехать с ним, — выдохнула я. Он нахмурился. — Зачем? — Потому что ты прав, — признание вышло горьким, но честным. — Мои методы здесь, в твоей системе, не работают. Я — чужая стихия. Но… — я сделала вид, что сосредоточена на том, чтобы размазать последний остаток мази, выигрывая время. — В библиотеке клана Гусу Лань хранятся трактаты, к которым я никогда не смогла бы подступиться в своём прежнем статусе. Мне нужно… изучить определённые методики по стабилизации энергий. Для себя. Это была полуправда, прикрывающая главную цель: из Гусу до подножья Ханьмо Фэн — рукой подать. Он изучающе посмотрел на меня, стараясь уловить ложь или собственную выгоду в моих словах. — Нет, — сказал он просто. — Таким образом ты хочешь сбежать. Останься здесь и займись чем-нибудь полезным. Его отказ был предсказуем, как выдох после вдоха. Но в нём была та самая слепая, раздражающая уверенность, что он всё решил за всех. Упрямый, глухой, самовлюблённый… Меня начало трясти от злости. — Сбежать от чего, Саньду Шэньшоу? От твоего «гостеприимства»? От возможности снова воткнуть тебе нож в шею? Если бы я хотела сбежать, я бы давно это сделала или хотя бы попыталась. В Облачных Глубинах его будут прессовать правилами, дисциплиной, сравнением с другими. Что будет, если его снова накроет? Если всё то, что ты усердно в нём давишь, вырвется наружу перед лицом клана Лань и всех учеников из других орденов? Кто потом будет отмывать достоинство кланов Цзинь и Цзянь? Я предлагаю тебе союз, а не предательство. Разве это не разумно? Я замолчала, давая ему время переварить сказанное. За то время, что я провела, изучая его как ещё одного своего пациента, я научилась говорить на его языке — языке рисков, стратегии, контроля над ситуацией. Он продолжал смотреть на меня. Его руки, всё ещё лежавшие у меня на талии, не сжимались, но и не отпускали. В его глазах шла борьба между желанием избавиться от источника неприятностей (меня) и холодным расчётом. Он ненавидел признавать, что я могу быть в чём-то права. Ненавидел ещё больше саму мысль, что его племяннику может понадобиться такая помощь. — Ты для него никто, — наконец процедил он. — И едешь не как наставница, а как сопровождающая. Твоя единственная задача — не дать ему опозорить славные имена его кланов. Понятно? — Понятно, — тихо сказала я. Только тогда он разжал руки, позволив мне подняться. Я сползла с его колен, чувствуя, как по телу разливается странная смесь облегчения, унижения и сладкого триумфа. Это была не окончательная победа, а перемирие на его условиях. Но всё же. Этот раунд был за мной.