одно снятие порчи, пожалуйста

— Ага, проговорите это три раза. Да. Но обязательно помните: в квартире вы должны быть одни, а все зеркала — завешены чёрной тканью, — Вокс устало трёт переносицу под очками, стараясь звучать бодрее, чем чувствует себя на самом деле. Телефон зажат между плечом и ухом, шея затекает, но он продолжает, не сбавляя темпа. — Не переживайте, обряд не займёт много времени. Главное — отправьте украшение нам. Мы его очистим, а потом уничтожим вместе с проклятием. На том конце женщина облегчённо выдыхает, словно только что избежала смерти, и рассыпается в благодарностях. Вокс слушает вполуха. Его смена заканчивается через десять минут, а ещё одного клиента он сегодня просто не выдержит. Поэтому он бросает выученное, автоматическое: — Какие вопросы. Мой дар был послан мне для помощи другим. И дальше просто кивает в пустоту, синхронно словам собеседницы, будто она может его видеть. — Сегодня твои ритуалы были куда примитивнее, — голос слева врезается в пространство между звонками. — Сходи на ужастик. Тебе не помешает вдохновиться. Вокс хлопает стационарным телефоном по столу чуть сильнее, чем нужно, и оборачивается. Через два стула влево от него губы растягиваются в усмешке — колкой, неприятной. Она бьёт точно в цель. И, что самое мерзкое, крыть действительно нечем. Сегодня у него было три ритуала и четыре консультации по мелочи. Ни души, ни фантазии. Он не заморачивался: переливал из пустого в порожнее, менял формулировки, тасовал одни и те же слова, мысленно молясь, чтобы эти люди никогда не пересеклись. В магазине ткани, на пример. Зеркала же он всем трём предложил завесить. Вокс затягивает с ответом. Хочется плюнуть что-то уничижительное, разорвать этот тягучий диалог прямо здесь и сейчас. Но в голове пусто. Пусто как после аварии — когда звуки, запахи и все мысли разбросаны по стенам черепа и ни одна не соединяется с другой. Ритуалы сегодня примитивные, разговор — никакой. Хочется просто гавкнуть, как собака, и чтобы все отстали, оставили его с этим странным комком раздражения в груди. Вокс всё ещё смотрит влево. На коллегу, с которым работает меньше полугода. На того, с кем не перекинулся и сотни слов. Оскорбления не считаются. Имени его, Вокс, кстати, тоже не знает. Приватная информация. Контора хлипкая, сомнительная, чтобы бросаться чем-то личным. Коллега в его голове сросся с псевдонимом: Аластор. Вокс упирается лицом в ладони. Аластор, якобы специалист по магии Вуду, всех своих клиентов настоятельно просит делать подношения Папе Легбе. Тёмная кожа, острый нос, вьющиеся волосы. Вокс думает: с таким бы подружился. Голос — приятный, с идеально поставленной дикцией, растекается по ушам сладкой смазкой, когда говорит по телефону. Он бы слушал его эфиры на радио или асмр видео в жанре nsfw. Но нет. Только с клиентами он мягкий. С остальными — шипит, кривит еблет, плюётся ядом, как кошка, которую недавно выловили из мусорки. — Может и стоит, — Вокс перекатывает мысль по нёбу, цокает языком, как кто-то щёлкает по зубам перед ударом, — что скажешь, пойдёшь со мной, Ал? Вокс закусывает губу и ждёт отказ. Это — самый позорный ответ за последние сто лет. Сегодня у него арт-блок, все мысли сухие, как кутикула зимой. Он думает о вейпе, о клубнике-киви, о химическом запахе, который остаётся на пальцах после затяжки. Курить прямо сейчас? Нет. Придётся спускаться вниз, тащиться в магазин за жижей, потому что его вейп уже отдаёт гарью и едкой тоской. Слишком часто затягивается, слишком много химии. Смысла тащиться — ноль. Очень хочется закурить клубнику-киви. — Если ты настаиваешь… Слова застревают в горле, как стекло. Вокс почти давится. Аластор накидывает пальто, выходит, и звук шагов по скрипучему полу отзывается в черепе. Это похоже на какой-то плохой анекдот. Вокс будто в нём — герой, который понимает шутку слишком поздно. Потому что они действительно идут в кино. На сотую часть «Заклятия». Вокс героически держится двадцать минут, сжимая руки в карманах. А потом Аластор наклоняется и шепчет что-то прямо в ухо, почти касаясь раковины шершавыми губами, и Вокс чувствует жар внизу живота. Импульс мимолётный, он теряется в потяжелевших веках. Усталость последних недель давит в виски, будто кто-то непрерывно бьёт молоточком. И это почти приятно. Он думает, что умение нагло ссать людям в уши выливается в приличное количество кэша. Совесть почти не трогает — она не успевает. Вокс чувствует дрему, лёгкую, как дым клубники-киви, и рад, что люди поголовно смотрят телевизор. Там крутят ересь про мистику, экстрасенсов, всё, что он умеет использовать. Это въедается в сознание зрителей, укрепляет доверие к таким как он. К тем, кто умеет шептать слова, словно это заклинание. К тем, кто делает из лжи почти реальность. — Подъём, дружище! Снова шёпот в ухо — и он ощущается как крик. Не громкий, а тот, что звучит прямо внутри черепа. Вокс дёргается, вскакивает, будто его выдернули за нитку, и растерянно утыкается взглядом в экран. Там уже титры. Белые буквы ползут по чёрному фону, по бокам зажгли приглушённый свет. Он что — проспал всё? Вокс тянет себя за волосы, медленно, с оттяжкой, как будто проверяет, настоящий ли он, потом сонно трёт глаза. В голове ватно. Пусто. Слишком чисто. На улице он всё ещё не проснулся. Идёт рядом, смотрит в одну точку, будто та его держит. Отвечает невпопад, с задержкой, иногда вообще не туда. Слова до него доходят, но не цепляются — соскальзывают, как вода по стеклу. Аластора, похоже, это не заботит. Он что-то рассказывает — наверняка что-то интересное, с интонациями, с расстановкой пауз, — но голос звучит отдельно от смысла. Как радио, забытое включённым в соседней комнате. Он не требует внимания. Он просто есть. И этот голос не бодрит — наоборот. Он тянет вниз, мягко, настойчиво. Убаюкивает. Воксу кажется, что он сейчас заснёт прямо так. На ходу. Как лошадь — стоя, с открытыми глазами, пока тело ещё идёт, а всё остальное уже где-то не здесь. В следующий раз реальность включается рывком, как свет в комнате без окон. Вокс снова трёт глаза и несколько секунд собирает себя по частям. Пол. Потолок. Тёплый воздух. Запах — не киношный, не уличный, а домашний. Он прокручивает назад: улица, шаги, голос рядом, дверь… и догоняет мысль, будто опоздавший поезд: он в гостиной Аластора. Эта мысль не пугает. Скорее — странно оседает внутри, тёплым комком. Аластор, кажется, вовсе не смущён отмороженностью Вокса. Он двигается по комнате медленно, разливает чай по кружкам. Не суетится и не смотрит с вопросом. Просто делает. Чай оказывается вкусным. Горячим — таким, что тепло медленно сползает внутрь, оседает где-то под рёбрами, ниже, глубже, чем должно. Вокс откидывается на спинку дивана и вдруг замечает, что тело реагирует быстрее головы. Мышцы размякают. Дыхание становится медленнее и тяжелее. Где-то внизу живота тянет — тупо, навязчиво, неуместно. Дерьмо. Он, кажется, что-то говорит. Или думает, что говорит. Он не слышит себя. Слова не имеют веса. Он видит только, как губы Аластора расползаются в улыбке. Не широкой — точной. Будто он услышал не слова, а саму реакцию Вокса. А потом — тяжесть. Чужое тело ложится на плечо, не наваливаясь, но и не спрашивая разрешения. Контакт простой, почти бытовой — и от этого сбивающий дыхание. Тепло чужого бока, бедра слишком близко, дыхание рядом. Вокс чувствует, как возбуждение вспыхивает неловко и зло, будто его поймали на чем-то постыдном. И снова шёпот в ухо. Тихий. Близкий. От него по коже пробегает дрожь, слишком резкая для простой усталости. Слишком близкий. Вокс осознаёт это где-то на задворках сознания — и всё равно не двигается. Не отстраняется, не протестует. Он позволяет этому происходить и это происходит. Сбитое дыхание и чужие шершавые губы на его собственных. Вокс откидывает голову назад, открывая шею и позволяя Аластору пройтись по ней языком — медленно, почти лениво, будто проверяя реакцию. Кожа там слишком чувствительная, и от каждого касания по телу пробегает короткая, злая дрожь. Он, кажется, продолжает что-то шептать. Не слова — интонации. Они скользят под кожу, цепляются за внутреннюю поверхность уха, оседают где-то глубже, чем слух. Вокс не может разобрать ни одного звука, но ловит себя на том, что тело отвечает раньше, чем он успевает испугаться. Пальцы сами находят чужие бёдра. Сжимают. Проверяют, настоящие ли. Аластор не отстраняется. Наоборот — его вес становится ощутимее, давление — точнее, как будто он намеренно смещает центр тяжести так, чтобы Вокс чувствовал это каждой точкой контакта. Возбуждение подступает некстати, липко, с примесью стыда и растерянности. Вокс понимает, что это не похоже на обычное желание — слишком тихое, слишком навязанное, будто его аккуратно подталкивают в нужную сторону. Не грубо. Не силой. Просто не оставляя пространства для выбора. Шёпот становится ближе. Почти внутри головы. Вокс вгрызается в чужую шею и тянется ниже. Он путается в пуговицах рубашки — пальцы ватные, чужие, не слушаются. Аластор хрипло смеётся, коротко, почти насмешливо, и сам перехватывает инициативу, седлая его бёдра. Вокс почти воет, когда тонкие пальцы сжимают пах сквозь ткань штанов. Ему мало. Хочется вжаться, податься навстречу, толкнуться бёдрами, выпросить ещё хоть каплю давления — ему почему-то сейчас нужно до унизительного мало, чтобы провалиться в разрядку. Но двигаться тяжело, вес сверху фиксирует, не даёт дёрнуться. Только ладонь на его члене поднимается и опускается. Вверх-вниз. Медленно, с оттяжкой. У Вокса дрожат ноги, он пытается ухватиться за Аластора, но руки постоянно съезжают. Аластор опускает взгляд на его губы, дыхание липкое и холодное, почти как укус. И шепчет игриво: — Скажи мне. Скажи, что ты чувствуешь. Вокс выгибается, напряжение поднимается к вискам. Он пытается сопротивляться, но внутри всё клокочет. И из-за этого — тихо, прерывисто, почти сквозь зубы: — Тот, кто смеётся… под лестницей. Слова вырываются, бессмысленные, странные. Спираль внизу лопается, и оргазм накрывает его мучительно медленно. Каждое касание, каждый толчок — как будто время растягивается, тело горит и одновременно холодеет. Вокс дрожит, сжимая всё вокруг, но не может ни оттолкнуться, ни отпустить. Аластор тихо улыбается, словно это было нужное подтверждение, словно именно так и должно было случиться. В воздухе остаётся запах кожи и пота. Утро. Вокс просыпается слишком рано. До будильника ещё час, а он уже кипит энергией, будто спал целую вечность. Тело бодрое, мозг свежий. Вокс даже успевает купить жижу клубника-киви перед работой. Его телефон молчит примерно до пол десятого утра, и Вокс трижды прерывается на кофе и дважды ходит покурить. Он смотрит список фильмов, которые крутят в их местном кинотеатре. Кажется, он хотел кого-то позвать с собой. Телефон противно звенит и Вокс принимает звонок. — Алло? Меня зовут Вокс, я оккультист, специализирующейся на чёрной магии, чем могу помочь? И бездумно, как под чьим-то мягким принуждением, произносит: — Тот, кто смеётся… под лестницей. Пауза на линии. Клиент явно смущён. Вокс морщит лоб, не понимает, почему сказал это, но быстро берёт себя в руки. Он снова ведёт разговор, как обычно. Аластор сидит через два стула влево. Сухие губы ломает улыбка. И глаза блестят так, будто он видит сразу несколько слоёв мира — тот, который видит Вокс, и тот, где всё было повернуто наизнанку.