Байкер и правило

Холодный хром мотоцикла обжигал руки. Всегда он был таким, с этим металлическим безразличием, которое Уилл Байерс со временем даже начал ценить. Никаких обещаний, никаких намёков. Толкнул ногой кикстартер — заведётся, а может и нет. Просто и понятно, совсем не как всё остальное в его жизни. Он медленно, будто специально тянул время, протирал тряпкой бензобак. Тусклый свет лампочки в гараже отразился на его поверхности и поблёскивал, как длинная змея. Этот мотоцикл не был новеньким, не был тем экспонатом, от которого все ахают в мотосалоне. Это был Shovelhead 1978 года, зверь, которого он собрал своими руками, начиная с самой голой рамы. Каждая гайка, каждый проводок, малейшая царапина на стали хранила воспоминание, словно вытатуированное где-то под кожей, прямо на костяшках пальцев. С тяжёлым характером, громкий, своенравный — его собственный. В Хоукинсе, штат Индиана, это кое-что да значило. А в огромном мире окружных трасс и придорожных кафешек это делало тебя байкером. А быть байкером значило жить по неписаным правилам, которые за долгие годы насквозь пропитались запахом дешёвого пива и недостатка дружеских разговоров. Правила были простыми, до тупости простыми, как шутка, которая перестала быть смешной где-то тогда, когда женское внимание приелось и превратилось в лёгкое раздражение. Мой байк — мои правила. Села — дала. Так говорили. В голове Уилла вдруг отчётливо раздался громкий и в такой ситуации неприличный смех Робин. — Это фильтр, — как-то сказала она, открывая банку колы. — Жёсткий, до неприличия очевидный, едва ли не оскорбительный. Но, слушай, работает. Отпугивает всяких придурков. — она отпила большой глоток, глядя поверх банки. — Хотя у твоего, Байерс, фильтра, конечно, есть конкретный бренд, да? Не девицы на сиденье, а Майк на сиденье. Уилл вздрогнул. Естественно, он вздрогнул — всегда происходил моментальный внутренний откат, будто его стукнуло током. Он пожал плечами и снова уставился на карбюратор в своих руках, на этот лабиринт латуни и внезапно нахлынувшего раздражения. Пусть думает, что это шутка, так будет спокойнее. Но это не было шуткой. Вот ведь в чём вся проблема. Это самое правило для него вывернулось наизнанку, превратилось в личную, мучительную тоску. И дело было совсем не в женщинах. Женщины — девушки с распахнутыми, восхищёнными глазами, с руками, которые нетерпеливо тянутся прикоснуться, со смехом чуть громче и чуть более нетерпеливым, чем следовало бы — были просто фоном да шумом. Они видели кожаную куртку, тяжёлые ботинки, широкие плечи, в которые он как-то сам незаметно для себя врос; спокойную сосредоточенность, которую принимали за загадочность. Они видели образ бунтаря без тормозов. Они не видели мальчика, который рисовал замки на полях тетрадей, который даже в самые весёлые дни чувствовал прикосновения Векны как фантомную боль, который носил в себе такую глубокую тишину, что та грозила поглотить рёв мотора целиком. Но они всё равно подходили. Их привлекала опасность, романтика, или просто грубая сила машины. Подходили в Хайдауте, сверкая блеском для губ и уверенными улыбками. — Это твой Харлей? — Можно сфоткаться на нём? — Я ни разу не каталась. И тогда он произносил эти слова спокойно без тени улыбки — это ведь была констатация факта, а не приглашение. — Садишься, значит, знаешь, что это значит, да? Кто-то краснел, смеялся, хлопал ресницами. Кто-то пытался казаться крутым, задирал подбородок. — Да? И что, если знаю? Самые умные закатывали глаза и уходили, бормоча что-то про токсичную маскулинность. Отлично. В этом и был смысл. Правило было стеной — грубой, но работающей стеной. Для Робин это правило тоже было своего рода щитом, только вывернутым наизнанку. Её версия — ухмылка, приподнятая бровь любому парню, который осмеливался подойти с тем самым блеском в глазах. — Извини, парень. Мой байк — мои правила. Хочешь прокатиться? Тогда у тебя должно быть что-то такое, что меня заинтересует. Это было её утверждение, её правда, брошенная в лицо миру, который всё ещё пытался запихнуть её в коробку с надписью «девчонка по соседству». Женщинам она была рада — если те садились, и если она чувствовала взаимный интерес, тогда вступали в силу другие правила — мягкость, обоюдное согласие и электрический трепет от общего секрета. Для Робин это правило было освобождением и ключом, который открывал её желания и запирал ненужные двери. Для Уилла это была тюрьма, которую он построил своими руками, и зал ожидания. Потому что у этого правила, у его правила, был лишь один адресат. Тот, для кого оно было не средством отпугивания, а немым, отчаянным криком мольбы богам бензина и асфальта. Майк Уилер. Майк, который смотрел на байк с любопытством, почти с научным и отрешённым взглядом. Майк, который видел в нём машину, проект, вещь, которую Уилл собрал, а не символ свободы, не пропуск в другой мир, а просто сложный, громоздкий объект, который у его друга почему-то получается так здорово чинить. Майк, который ни разу — ни разу! — не попросил прокатиться. Вот в чём было правило — настоящее правило, выжженное у Уилла огнём за рёбрами. Сел — отдал, а для Майка это значило бы… всё. Это значило бы, что он решился сесть сзади, обхватить руками его талию, прижаться к его кожаной куртке. Это значило бы доверить ему скорость, направление, свою безопасность. Это значило бы, что дрожь мотора проходит сквозь их тела, и невозможно будет понять, где кончается один и начинается другой. Это значило бы, что мир превращается в одно размытое пятно цвета и звука, а в самом его центре — только они вдвоём, держащиеся друг за друга. А потом, в конце поездки, где-нибудь в укромном месте у карьера или в лесу, где единственный свет — угасающее солнце… Это значило бы, что Майк платит по счетам. Всё ещё правило «села-дала». Это значило бы, что Майк позволяет Уиллу повернуться к нему на сиденье, и их лица разделяют всего пара сантиметров в сумерках. Это значило бы, что упрямый рот Майка смягчается, и сходит его вечная оборонительная стойка. Это значило бы, что Уилл наконец сможет прикоснуться к нему — не как друг, помогающий другу, а как человек, умирающий от голода по его вкусу. Это значило бы прижать Майка к тёплому металлу байка, расстегнуть его джинсы, опуститься на колени на гравий… нет, притянуть Майка к себе, забрать его всего, заявить права с такой собственнической яростью, чтобы это стёрло каждую тень сомнения и каждый миг одиночества, гниющий в сердце Уилла. Он хотел трахнуть Майка Уилера. Не любить, не целовать — трахать. Жёстко, отчаянно, грязно, до тех пор, пока единственное имя, которое Майк сможет выдохнуть, будет его, пока единственное, чему Майк принадлежит, — это байк и мужчина, который им управляет. Он никогда не говорил этого вслух, ведь попросту не мог. Слова застревали в горле и душили. Вместо них всё уходило внутрь, бурлило в той самой тишине, которую он в себе пестовал. Он смотрел на Майка. Он видел, как тот спорит с Дастином, активно жестикулируя, как краснеют его щёки от азарта. Он замечал, как внимание Майка становится абсолютным — словно луч лазера, направленный на задачу, на человека, на план. Он видел редкие, незащищённые улыбки, которые Майк дарил Эл, и эта нежность скручивала Уиллу живот ревностью, так, что его начинало физически тошнить. Он знал и о страхах Майка — страхах быть брошенным, оказаться никому не нужным, полюбить сильнее, чем полюбят в ответ. Уилл видел всё, изучал, переосмысливал. Он был художником, его материалом было человеческое состояние, а Майк Уилер — самым изученным и самым губительным его произведением. Это правило было его холстом и пустым пространством, где должен был появиться Майк. Но Майк не появлялся, лишь без конца болтал о байке. — Крутящий момент у этой штуки, наверное, безумный. — Ты устранил течь в карбюраторе? Покажи. Он протягивал Уиллу гаечный ключ, и их пальцы случайно соприкасались, и от этого мимолётного контакта Уилла прошибало током прямо в сердце статическим разрядом желания. Майк был здесь, рядом, в его личном пространстве, он пах старой бумагой, мылом и лёгким, сладковатым паром, окружённый всей этой машинерией фантазий Уилла. И просто говорил о механике, о физике, так, будто байк был всего лишь набором деталей, а не алтарём, на котором Уилл медленно приносил в жертву своё здравомыслие. Робин всё понимала, естественно она понимала. Она видела, как взгляд Уилла провожает Майка, когда тот выходит из комнаты. Она слышала пустую тишину после очередного невинного комментария Майка. Она ловила взгляд Уилла после своих колких замечаний и видела, как собственное выражение лица смягчается от сарказма к жалости. — Ты ждёшь, пока он сам попросит, да? — тихо спросила она однажды, когда они вдвоём возились в гараже. Уилл отмывал цепь, и растворитель разъедал кожу вокруг ногтей. — В этом весь ты. Ты построил этот… этот трон мужественности и просто сидишь на нём, ждёшь, пока твой прекрасный принц придёт и прокатится. Это самая печальная гейская история о рыцаре в сияющих доспехах, которую я когда-либо слышала. Уилл не стал спорить, просто продолжал тереть, и грязь сходила с цепи чёрными маслянистыми спиралями. А что тут скажешь? Она была права. Это правило было копьём, его вызовом — пусть Майк сядет сюда. Покажет, что не боится, покажет, что хочет его, даже если пока не может признаться в этом самому себе. А награда, цена, последствия — это он, весь целиком. Годы сгладили острые, сломанные края того мальчика, которым он когда-то был. Того, которого Изнанка пожевала и выплюнула — его больше не было. Боль осталась, но теперь она была просто фоновым шумом — постоянным низкочастотным гулом под кожей, напоминанием, которое делало его осторожным и внимательным. Он научился выдерживать напряжение и не ломаться, научился выбирать молчание. В нём появилась основательность, тихая сила, рождённая от осознания того, как глубока может быть бездна. Его стало трудно сломить, но вот здесь… Здесь он чувствовал себя хрупким как стекло. Здесь возвращались старые страхи: быть лишним, стать обузой, принести свою сложную, тёмную сущность в светлый мир Майка. В жизни Уилла был выстроен целый мир, словно карточный домик, где каждая деталь была тщательно выверена. Он создал себе несколько Уиллов: Уилл, что байкер, крутой и независимый. Уилл, что мастер на все руки, способный починить что угодно, и Уилл — надежный друг, на которого всегда можно положиться. Все в этом мире было прочным и знакомым, как старая да любимая кожаная куртка, которую он носил годами. Он воздвиг вокруг себя стену, чтобы отгородиться от внешнего мира, от лишнего шума и хаоса. Но, к сожалению, эта стена оказалась слишком высокой и для Майка, удерживая его на каком-то идеальном, болезненном расстоянии. А Майк… О, Майк был сплошным, бьющимся сердцем и настоящим упрямым огнем. Он любил так сильно и открыто, что это даже немного пугало. Он жаждал быть выбранным, ему нужна была эта уверенность, как воздух. Ирония в том, что Уилл отчаянно хотел выбрать его, просто не знал, как сломать эту стену, которую сам же и построил. Майк смотрел на это правило, на этот глупый ультиматум, словно он был предназначен только для принцесс, ожидающих на заднем сиденье байка. Он мог увидеть в нем всего лишь шутку, байкерское бахвальство да позерство. Но что еще хуже, он мог воспринять это как проверку, которую ему не пройти, как еще один способ показать, что он не соответствует некоему невысказанному мужскому идеалу, который Уилл, возможно, сам придумал. Хром мотоцикла блестел в полумраке, словно сочное, начищенное до блеска яблоко. Каждая деталь была безупречна — он отражал тусклый свет одинокой лампочки под потолком гаража, отбрасывал причудливые тени инструментов на стене и силуэт мужчины, который был уже стар для того, чтобы думать о сказках о рыцарях и принцессах, но еще слишком молод, чтобы навсегда от них отказаться. Уилл бережно накрыл руль чистой тряпкой и, отступив на шаг назад, устало вытер руки о свои старые джинсы. Это чертово правило висело в воздухе гаража, такое же реальное и ощутимое, как запах машинного масла и сырого бетона. Для всех остальных — для его друзей-байкеров, случайных знакомых — это была просто ложь да уловка, чтобы держать людей на расстоянии и не подпускать близко. Щит, за которым он прятался от своих собственных страхов. Но для Майка… Для Майка это была единственная правда, на которую у Уилла хватило смелости. Правда, завернутая в запах машинного масла и старой кожи, стоящая на краю длинной, пустой дороги. И она ждала, что Майк окажется достаточно смелым, достаточно любопытным или, может быть, просто достаточно отчаявшимся, чтобы наконец сесть рядом с Уиллом на этот мотоцикл, чтобы увидеть, что скрывается за байкерским фасадом и нелепыми правилами. Правда о мужчине, который отчаянно нуждался в любви, но боялся в этом признаться. В голове Уилла закружилась карусель. Эта мысль, как змея, укусившая собственный хвост, превратилась в замкнутый круг, созданный из его собственных желаний и терзаний. Перед глазами вновь всплывали образы: руки Майка, его губы, даже вес его тела, как если бы тот сидел рядом. Это желание, такое манящее и одновременно такое невыполнимое, преследовало его. Но постепенно оно переставало быть приятным влечением. Теперь это было больше похоже на нудную головную боль — давящую боль в висках, которая лишь усиливалась в тишине гаража. Ему срочно был нужен свежий воздух — не тот спертый воздух, что наполнял дом, не тот, что пах бензином в гараже. Ему нужен был воздух свободы, такой, что сбивает с ног своей мощью. Холодный и бесстрастный воздух, что способен вмиг вымести из головы все навязчивые мысли. Наконец-то наступила настоящая ночь. Такая густая иссиня-черная темнота лишь изредка разбавлялась тусклым оранжевым светом уличных фонарей — идеальное время для него. Туристы и праздношатающиеся, те, кто ищет развлечений и ярких впечатлений, уже давно попрятались в барах, уютных спальнях и гостиницах. Их жажда зрелищ была утолена. Это был час, когда мотоцикл принадлежал только ему, Уиллу, а не тому образу байкера, который он так тщательно транслировал в мир. Он накинул свою кожаную куртку. Кожа тихонько заскрипела на плечах, став его второй кожей, мягкой и потертой на локтях и вдоль спины. Шлем в руке — даже в бунте всегда нужно соблюдать правила. Он снял байк с подножки и выкатил своего зверя из гаража. Тяжелые колеса с хрустом проехались по гравию. Двигатель завелся с пол-оборота. Сначала звук был словно кашель, но он тут же перерос в оглушительный, мощный рев, разорвавший тишину сонного района. Где-то вдалеке залаяли собаки. В окне второго этажа дома напротив на мгновение вспыхнул свет, но тут же погас. Уилл почувствовал неприятное, но злорадное удовлетворение. Вот и хорошо, пусть слышат. Пусть знают, что он здесь, что он движется, что он живет, пока все остальные спят. Он выкатил мотоцикл с подъездной дорожки на асфальт. Фара пронзила тьму одиноким желтым лучом. Он направился по проселочным дорогам, которые вились мимо спящих ферм и сосновых посадок, таких густых, что свет фар в них просто терялся. Уилл прибавил газу не безрассудно, а с пониманием дела, чувствуя, как отзывается мощный двигатель, как ручка газа становится продолжением его правой руки, напрямую связанной с безудержной силой. Ветер бил в грудь, трепал кончики волос под шлемом, с глухим океанским гулом врывался в вентиляцию. Он буквально обрушивался на него всей своей мощью. И это сработало, на несколько драгоценных мгновений пустоты в голове сработало. Карусель в мыслях прекратила вращаться. Здесь не было места Майку, не было места правилам и ожиданиям. Только предстоящий поворот, следующая передача, вибрация, которая через подножки передавалась прямо в кости, чистая механическая частота, требующая предельной концентрации. Он развернулся и поехал обратно в город, сбрасывая скорость по мере того, как дома становились все ближе друг к другу. Он еще не был готов возвращаться домой, в тишину гаража и возвращение ноющей тоски. Поэтому он медленно проехал через старый район Хоукинса: мимо темной библиотеки, закрытого магазина «Мелвалдс», по улицам, где они когда-то, целую вечность назад, гоняли на велосипедах, когда монстры были лишь плодом их фантазий, а любовь случалась только с кем-то другим, но не с ними. И вдруг он его увидел. Высокий, худощавый силуэт, шагающий с руками, глубоко засунутыми в карманы темного пальто под болезненно-желтым светом натриевого фонаря на углу Керли и Мейпл. Майк Уилер. Голова опущена, плечи ссутулены от несуществующего холода. Он выглядел как воплощение беспокойства и скрытой тоски. Сердце Уилла сделало странное, предательское движение, словно дернулось в сторону в груди, на секунду сбивая ритм, прежде чем снова начать размеренно стучать. Он сбавил скорость почти до нуля. Двигатель перешел на тихое бормотание. Он остановился у обочины. Фара вытянула длинные тени от ног Майка. Майк остановился и обернулся. Сначала его лицо было скрыто тенью, но потом он шагнул в свет, и его черты стали различимы. Он не выглядел удивленным, скорее… ожидающим. Словно он кого-то ждал. — Привет, — сказал Майк. Его голос легко перекрыл негромкое урчание мотоцикла. Ни тени улыбки, лишь привычная напряженная сосредоточенность, теперь направленная на Уилла. — Привет, — ответил Уилл, поднимая забрало шлема. Ночной воздух резко ударил в лицо. — Что ты здесь делаешь? Майк пожал плечами, резко вскинув их вверх. — Не мог уснуть. Дома… шумно, и при этом как-то тихо. — Он сделал еще шаг вперед. Его взгляд скользнул по мотоциклу и вернулся к Уиллу. — Просто гуляю. Думаю. Ну, ты понимаешь. Уилл понимал. Он как никто другой знал, какой громкой может быть тишина в доме, так что лишь кивнул. Наступила пауза, нарушаемая лишь тихим звуком работающего на холостых оборотах двигателя. Затем взгляд Майка, темный и нечитаемый, впился в него. — Отвези меня куда-нибудь. Это был не вопрос, было утверждение, простое и прямое, без той привычной драматичности, что была свойственна чуть ли не всем Уиллерам. Эти слова словно окатили Уилла ледяной водой. Они вырвали его из транса, в котором он находился во время езды, и каждая нервная клетка отозвалась внезапной электрической вспышкой. Его пальцы судорожно сжали руль. Круговорот мыслей в голове, на мгновение затихший, возобновился с новой силой. Но теперь это была не просто фантазия, а расчет в реальном времени, где ставки были как никогда высоки. Он просит, он действительно просит. Он знает? Он слышал про это правило, про эту шутку, про этот чертов фильтр? Это проверка? Ловушка? Ему просто настолько скучно, что он решил использовать Уилла ради дешевого адреналина? Во рту пересохло. — Да, — услышал он свой собственный хриплый голос. — Да, хорошо. Садись. Он заметил едва уловимую искорку в глазах Майка. Что-то вроде удовлетворения или, может быть, просто решимости, прежде чем тот кивнул. Уилл наклонил мотоцикл, сохраняя равновесие, пока Майк перекидывал длинную ногу через сиденье. Двигался он не как новичок, скованно и неуверенно. Он устроился сзади естественно и уверенно: бедра по обе стороны от бедер Уилла, грудь почти касалась спины, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло сквозь слои одежды. — Куда? — спросил Уилл, глядя прямо перед собой на пустую улицу, остро ощущая каждую точку возможного соприкосновения. — Неважно, — голос Майка прозвучал прямо у правого уха, ближе, чем ожидал Уилл. — Куда угодно, лишь бы быть не здесь. Просто… поезжай. Уилл нервно кивнул и опустил забрало шлема. Он дал газу, слишком резко, и мотоцикл рванулся вперед с рыком. Руки Майка взлетели к бокам Уилла, пальцы судорожно вцепились в куртку, чтобы удержаться, прежде чем опуститься, уже намеренно, на его талию. Это прикосновение было словно клеймо, выжженное на коже. Уилл чувствовал каждый палец, твердое давление ладоней на живот. Он заложил поворот резче, чем следовало, и Майк сжал его сильнее, его тело наклонялось вместе с телом Уилла. Это был плавный перенос веса, и при том пугающе интимный. Он ехал не к карьеру, не к тем укромным местам, которые он рисовал в своих фантазиях. Это казалось слишком предсказуемым, слишком простым. Он просто мчался вперед, выбирая самые темные участки дорог за пределами города, снова набирая скорость. Но теперь все было по-другому. Ветер больше не очищал, теперь он приносил с собой запах шампуня Майка и легкий чистый аромат стирального порошка. Вибрация была не просто механической, это был общий дрожащий резонанс, идущий от двигателя, через раму, через Уилла к Майку, который держался за него, не издавая ни звука. Уилл болезненно ощущал пространство между ними, пространство, которое звенело от напряжения. Иногда, когда они сбавляли скорость на повороте, он чувствовал дыхание Майка на затылке. Чувствовал прикосновение его тела от плеча до бедра. Вот оно — тот самый момент, ради которого он придумал это правило. И вот это происходит, а мозг Уилла словно ослеплен паникой и тоской. Он знает, он просто обязан знать. Робин ему рассказала, или кто-то еще. Он делает это, чтобы поиздеваться. Или он знает и он… что? Принимает? Мысли метались в голове, пока километры пролетали мимо. Наконец он свернул на узкую заброшенную дорогу, которая заканчивалась гравийной площадкой с видом на огромное темное поле. Уилл заглушил двигатель. Тишина была абсолютной, оглушающей после долгого рева. Ее нарушали только тихое попискивание остывающего металла и их прерывистое дыхание. Уилл застыл, вцепившись руками в руль, не снимая шлем. Он не мог обернуться, ведь не мог пошевелиться. Он почувствовал, как Майк сдвинулся сзади, ослабил хватку, но не отпустил его полностью. И тут он услышал это. Голос Майка, тихий и ясный, с интонацией, которую Уилл раньше никогда не слышал, обращенной к нему, предлагал игривый и в то же время осознанный вызов. — Ну, — произнес Майк с обманчивой легкостью. — Я сел. Такие простые и такие сокрушительные слова повисли в холодном воздухе. Кровь Уилла словно заледенела, а потом резко вскипела. Волна чистого шока прокатилась по телу, за которой тут же последовало обжигающее чувство стыда. Уши горели огнем — он знает, он знал все это время. Майк продолжил, понизив голос и придвинувшись ближе к шлему Уилла. — Значит, я должен получить то, что мне положено, да? Таково правило. Знаменитый байкерский кодекс Байерса. — пауза, в которой слышалось лишь прерывистое дыхание Уилла. — Робин слишком много болтает. Особенно когда пытается быть едва заметной в своих намёках, что, в общем-то, никогда не получается. Медленно, словно робот, Уилл поднял руку и принялся возиться с застежкой шлема — пальцы совсем онемели. Он снял шлем. Холодный воздух сильно ударил по вспотевшему лбу. Он все еще не поворачивался, вместо этого смотрел в поле, и одновременно в никуда. — Это… — голос сорвался. Он откашлялся. — Это был план на сегодня? Ходить кругами и ждать, пока я не появлюсь? Намеренно напомнить мне о моей… дурацкой шутке? — слово «шутка» было как пепел во рту. Он ощутил, как Майк слезает с мотоцикла. Мотоцикл слегка качнулся, освободившись от его веса. Затем услышал шаги по гравию, приближающиеся спереди. Майк встал перед фарой, загородив свет. Его черты были скрыты в тени, но облик оставался четким и до боли знакомым. Он скрестил руки на груди. — Это не было планом, — сказал Майк. Игривость в его голосе исчезла, уступив место той самой прямоте, которая резала как стекло. — Ходить кругами — да, я сам захотел от скуки и от того, что не мог заснуть. Но потом я увидел тебя, и подумал… — он разжал руки и снова засунул их в карманы. Это был жест защиты. — Я подумал, что у тебя есть это правило для всех остальных. Это стена. И я — единственный человек, для которого оно вроде как предназначено, и я ни разу даже не прикоснулся к этой чертовой стене. Это начало меня раздражать. Уилл наконец-то посмотрел на него. Недоумение пробивалось сквозь стыд. — Раздражать? — Да, — сказал Майк, делая шаг ближе. Теперь его лицо было освещено снизу светом фары. Свет слишком удачно подсвещал острые скулы и яростное выражение глаз. — Потому что это ложь, Уилл. Ложь, которую ты рассказываешь всем, лишь бы не говорить правду мне. Ты построил целый… целый спектакль неприкасаемого байкерского чувака с его крутыми правилами и просто сидишь в центре и ждешь. Ты заставляешь меня делать всю работу, заставляешь меня просить. Заставляешь меня быть смелым за нас обоих. Все чертово время. Это обвинение ударило прямо в цель, ведь оно было правдивым и жестоким. Уилл вздрогнул. — Это не… — Это так и есть, — перебил его Майк, повышая голос. — Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, я не знаю этот взгляд? Тот, что у тебя, когда ты думаешь, что никто не смотрит? Вся эта… эта тишина, черт возьми, Уилл, она такая громкая и оглушающая. Ты смотришь на меня, будто пытаешься запомнить меня наизусть, и молчишь. Ты построил мотоцикл и придумал правило про секс как вариант признания. Что это вообще такое? Уилл пошатнулся — всё шло не так, как он предполагал. Майк должен был смутиться, проявить интерес, поддаться опасности. Он не должен был там стоять с этим пронзительным взглядом, будто скальпелем вскрывал всю шаткую вселенную, которую Уилл с таким трудом выстроил вокруг себя. Вся та кажущаяся прочность и внутреннее ядро, которое Уилл холил и лелеял, сейчас рассыпалось в прах, как замок из песка под натиском волны. — А что ты хотел услышать? — резко выпалил Уилл, внезапно ощутив обжигающую волну гнева, незнакомую ранее. — Торжественное приглашение? Чтобы я подошёл и сказал прямо: Майк, я без ума от тебя и хочу тебя прямо сейчас трахнуть на своём мотоцикле, будь так добр? Так было бы лучше? Легче для тебя? Майк молчал, тяжело дыша, прожигая его взглядом. Тишина полевых просторов будто поглощала всю абсурдность их невысказанных слов. — Да! — вдруг выкрикнул Майк, словно сорвавшись с цепи. — Да, так было бы намного лучше! Потому что это было бы по-настоящему! А не каким-то… зашифрованным посланием, спрятанным в этом мачо-бреде, которым ты только девчонок отпугиваешь! Уилл, я живу в этом мире намёков, секретов и недомолвок, и я чертовски от этого устал. Я хочу, чтобы всё было по-настоящему. Даже если это сложно, даже если страшно, особенно тогда! Ещё один шаг. Теперь между ним и передним колесом мотоцикла, между ним и бёдрами Уилла оставались считанные сантиметры. Голос Майка стал тише, но приобрёл какую-то сгущённую, неотложную силу. — Вот почему я это сделал. Я сел на твой байк. Я напомнил тебе о твоём правиле. — он наклонился ещё ближе, его глаза пылали решимостью. — И что теперь, Уилл? Какой следующий пункт? Что я должен отдать? Вызов звучал открыто и предельно честно. Он висел в морозном воздухе, больше не оставаясь фантазией, а требуя немедленного действия. Вся игра перевернулась с ног на голову. Теперь уже не Уилл с его желанием правил над ситуацией, а Майк стал подстрекателем, толкая его к черте, за которой остаётся только либо действовать, либо навсегда замолчать. Он предлагал себя не как трофей, а как равного в этой опасной игре, которую сам же и затеял. Уилл смотрел на него, на этот решительно сжатый рот, на уязвимость, пробивающуюся сквозь его дерзость, на то, как он смело стоит на своём, сам себя бросая на этот алтарь, возведённый руками Уилла. Страх никуда не делся — холодным узлом поселился где-то в животе. Страх получить отказ, страх всё испортить, страх оказаться слишком… слишком мрачным, слишком всепоглощающим. Но поверх этого страха уже накатывала другая волна. Яростная, собственническая, разожжённая наглостью Майка, его гневом, его обезоруживающей смелостью. Майк увидел его стену, понял, зачем она нужна, и решил перелезть через неё, прямо под пули. «Села-дала». Руки Уилла, до этого мёртвой хваткой вцепившиеся в руль, ослабли. Он перекинул ногу через сиденье и встал лицом к лицу с Майком. Эти несколько сантиметров разницы в росте сейчас казались несущественными — напряжение между ними достигло предела. Он не улыбался. Его лицо было непроницаемым. — Правило, — произнёс Уилл низким и охрипшим голосом без тени кокетства, — гласит, что теперь не я устанавливаю правила. Ты его запустил. Ты знал, что оно значит. Так что не смей спрашивать, что дальше, — он сделал последний шаг, сократив расстояние между ними почти до нуля. Он видел, как бешено пульсирует вена на шее Майка. — Правило значит, что ты мой на эту поездку, и на всё, что будет потом. Он заметил, как во взгляде Майка промелькнул мимолётный шок — о, это всё всерьёз — и тут же был заглушен тёмным, ответным огнём. Майк не отступил, лишь вызывающе вздёрнул подбородок. — Твой, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. Это не был вопрос — это было признание, сдача, и провокация одновременно. Уилл протянул руку; его ладонь в кожаной перчатке коснулась шеи Майка, большой палец скользнул по чёткой линии челюсти. От этого прикосновения по телу пробежала искра, заземляя хаотичную энергию между ними в одной обжигающей точке. Дыхание Майка сбилось, но он не отшатнулся. Напротив, едва заметно подался вперёд. — Да, — прошептал Уилл, и последние остатки защиты рухнули, обнажив лишь чистое, незамутнённое желание. Художник внутри него затих, наблюдатель исчез, остался только мужчина — и мужчина, которого он, казалось, хотел всю свою жизнь, стоящие в свете фар мотоцикла на краю мира. — Мой. Таково правило. Какие-то вопросы, Уилер? Не стоило тогда садиться на байк. Медленная, опасная улыбка тронула губы Майка — кажется, первая искренняя улыбка за весь этот вечер. В ней не было наивности, только торжество. — А кто сказал, что у меня есть вопросы? И в этот миг ожидание закончилось. Правило перестало быть теорией, мечтой и стеной. Оно стало договором, скреплённым взглядом и прикосновением в ледяной темноте. А последствия, цена, пугающе прекрасная реальность всего этого — ждали впереди. Вокруг них повисла наэлектризованная тишина. Каждое слово Уилла звучало как вызов, на который Майк отвечал дерзким взглядом. Уилл видел, как Майк подаётся вперёд, словно собираясь преодолеть это последнее, полное искр расстояние. Под ними хрустел бы холодный и безжалостный гравий. Мотоцикл — хромированный и безмолвный свидетель, и огромное поле вокруг — ни намёка на укрытие, только небо, чёрное и бездонное, как перевёрнутая чаша. Всё это было словно сцена из его самых сокровенных фантазий, но сейчас, глядя на взволнованного Майка, ощущая его запах ночного ветра и упрямого желания, каждая клеточка Уилла кричала о протесте. В мечтах всё было иначе — не было гравия, не было риска, что их застанут фары проезжающего мимо фермера, не было страха, что Майк расцарапает колени о камни. И, главное, не было этого внезапного, парализующего ужаса от мысли, что их первый раз — единственный — может оказаться неловким, суетливым и грязным. Майк заслуживал большего, чем обочину. Рука Уилла, всё ещё лежавшая на шее Майка, слегка сжалась — не от страсти, а от желания сдержать его. Он остановил Майка прежде, чем всё началось. — Нет, — прошептал Уилл, словно у него в горле застрял ком. — Не здесь. Майк замер, словно его окатили ледяной водой. В его глазах отразились растерянность и обида. Искорки предвкушения погасли. — Что? Почему? — голос Майка дрожал, как натянутая струна. Уязвимость вернулась, заполнив собой то место, где только что была бравада. — В правиле ничего не сказано о месте. — Правило моё, и я решаю, как его применять, — ответил Уилл. Его сердце колотилось в груди, словно бешеное. Он понимал, что причиняет боль им обоим, и это причиняло ему почти физическую боль. — И я вношу пункт — никакого секса в ледяном поле, где нас может кто угодно увидеть. — он старался говорить ровно, хотя сам дрожал. — Мы найдём другое место. Садись на байк. На мгновение Уиллу показалось, что сейчас начнётся спор. Челюсть Майка напряглась — знакомое упрямство. Он настроился на это, добрался до предела своей смелости и был готов прыгнуть в пропасть, а Уилл теперь пытался его удержать. Это было жестоко, Уилл знал это. Но внезапно глаза Майка прищурились. Боль исчезла, сменившись другим видом напряжения — вызов. — Я не хочу снова садиться на байк, — произнёс Майк низким и твёрдым голосом. — На сегодня с поездками покончено. Что, передумал забирать свой приз? Забирай его здесь. Или все твои дурацкие правила — пустой звук, когда кто-то реально хочет получить своё? Это был удар прямо в цель — в самую глубокую неуверенность Уилла: что он только и делает, что тоскует, но ничего не предпринимает, что он хранитель желаний, а не их исполнитель. Гнев и похоть перемешались внутри, образовав взрывоопасную смесь. Майк загонял его в угол, используя его собственные правила против него самого. — Докажи, — словно кричал его член. — Докажи, что ты настроен серьёзно. Докажи, что ты не просто мальчик, мечтающий в темноте. Уилл смотрел на него — на его надменно вздёрнутый подбородок, на драматичные тени, отбрасываемые фарой под скулами. Холод проникал сквозь джинсы, контрастируя с жаром, растекающимся по низу живота. Он не мог просто уехать, не сейчас. Уйти означало бы признать поражение, подтвердить каждое слово Майка. Правило стало бы посмешищем. — Ладно, — выдохнул Уилл. Этот звук вырвался из его горла белым облачком пара. — Полный акт не здесь. Но и не на байке. — он отступил на полшага назад, лихорадочно перебирая в голове варианты. Его взгляд упал на джинсы Майка, где в свете фары уже виднелось предательское напряжение. Компромисс жёсткий и откровенный. — Хочешь отплатить сполна? Хочешь доказать, что не шутишь? Тогда начнём здесь. Он не стал объяснять, и не нужно было. Намек повис в морозном воздухе, более откровенный, чем любая грубость. У Майка перехватило дыхание. Он опустил взгляд, потом снова посмотрел на Уилла — глаза расширились, дерзость отступила, уступив место чему-то горячему и неустойчивому. Он ведь сам этого хотел. Он сам потребовал, чтобы правило стало реальным. Теперь оно определялось — на условиях Уилла — и это оказалось чем-то более волнующим и уязвимым, чем Майк мог себе представить. Больше негде прятаться. Ни романтики, ни взаимной страсти, лишь сделка — голая и простая, освещённая одинокой фарой мотоцикла на краю пустоты. Медленно, давая Майку шанс передумать, отшутиться, назвать его сумасшедшим и просто уйти в ночь, Уилл потянулся к пряжке своего ремня. Звук щелчка прозвучал неприлично громко. Не отводя взгляда от лица Майка, он расстегнул пуговицу на джинсах, медленно опустив молнию. Он опустил свои джинсы и боксеры ровно настолько, чтобы выпустить член на холодный ночной воздух. Он был болезненно твёрд, его член стоял, прижатый к животу, бесстыдным доказательством его чувств. — Правило, — произнёс Уилл почти шёпотом, без прежней дерзости, только голая нужда. — Ты сел на байк. Теперь — плати руками прямо сейчас. Майк стоял, как прикованный, его взгляд словно приклеился к члену Уилла. Он сглотнул; кадык заметно дёрнулся. Вся бравада словно испарилась, сгорев дотла, оставив только изумление, смешанное с голодным восхищением. Вот она, правда — неприкрытая, которую он сам вытащил наружу. Он хотел, чтобы всё было по-настоящему. Что ж, вот оно — настоящее: запах машинного масла и холодной земли, грубая джинсовая ткань вокруг бёдер, и пугающая, безошибочная физичность его возбуждения. Дрожащей рукой Майк потянулся вперёд. Его пальцы — длинные и чувствительные, как у пианиста — были ледяными, когда они впервые коснулись горячей кожи. Уилл резко вдохнул; бёдра непроизвольно дёрнулись. Майк вздрогнул, но не отдёрнул руку. Он обхватил член Уилла, сначала неуверенно, потом крепче, изучая его форму. Он начал двигать рукой неловко и неумело без ритма — просто неловкое, искреннее трение. Уилл упёрся ладонью в тёплый металлический бак; голова опустилась, глаза закрылись. Это было странно — это не должно было быть хорошо. Слишком сухо, слишком неловко, слишком много эмоций, но это был Майк. Его рука на нём, его дыхание, смешанное с собственным, Майк, заставляющий его чувствовать это после долгих лет молчания. Одного этого понимания — разрушительного и прекрасного — было достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки. Каждое движение руки Майка было словно произнесённое слово и разрушенная преграда. — Смотри на меня, — с трудом выговорил Уилл, заставляя себя открыть глаза. Майк поднял взгляд; на его лице застыла маска напряжённости. Щёки горели, губы были приоткрыты. Он изучал лицо Уилла, оценивая эффект, который он на него производил, и в его глазах Уилл увидел рождение сильного, опасно притягательного осознания, что это Майк может делать с ним это, и что лишь он заставляет его выглядеть таким. — Да, — выдохнул Уилл, словно умоляя. — Вот так. Не останавливайся. Воодушевлённый, Майк поднял вторую руку и упёр её в бедро Уилла; пальцы вцепились в кожаную куртку. Движения стали увереннее, появился ритм. Жар разливался по телу, пронизывая ночной холод. Он был близок, слишком близок; кульминация лет фантазий неслась к нему в грубой хватке руки его лучшего друга. Он хотел растянуть этот момент, запечатлеть его в своей памяти навсегда: это жгучее чувство холода на оголённой коже, гравий под ботинками, абсолютная чернота за пределами их маленького островка света, и Майк, Майк, Майк, его имя звучало как молитва на его устах. — Майк… — предупредил он еле слышно. Глаза Майка расширились, но рука не дрогнула. Он только ускорился, словно его подстегнул сломанный звук его имени. — Да, — прошептал Майк в ответ. — Давай, сделай это. Возмездие — сука, да? Эти грубые слова стали последним спусковым крючком. Спина Уилла выгнулась, из горла вырвался стон, и он кончил на руку Майка и на свой живот, дрожащими полосками. Интенсивность ослепляла, смывая все связные мысли, оставляя лишь чувство разрядки и вид ошеломлённого да торжествующего лица Майка. Несколько секунд в воздухе висел только звук их тяжёлого дыхания. Уилл опустился на сиденье мотоцикла, опустошённый и дрожащий от последствий. Майк медленно убрал руку, глядя на блеск на своих пальцах и на коже Уилла с почти благоговейным ужасом. Тишина тонкая и хрупкая сгустилась. Плата по правилу была внесена, всё должно закончиться здесь. Должна наступить неловкость — повод сбежать. Но когда Майк поднял взгляд и встретился с глазами Уилла, в них не было ни капли сожаления или колебания. Только глубокий, неутолимый голод — огонь, который они разжгли, а не погасили. Он поднял грязную руку, не вытирая её, посмотрел на неё, потом на Уилла, и в его взгляде появилась твёрдость и решимость. — И всё? — голос Майка был охрипшим, но ровным. — Вот и всё правило? Подрочить в поле? — он медленно покачал головой. — Нет, это был аванс. Уилл, всё ещё пытавшийся отдышаться, уставился на него. — Майк… — Ты сказал, что я твой, — настаивал Майк, подходя ближе. — И на поездку, и потом. Это ещё не «потом», это… только закуска. Я сел на чёртов байк. Думаешь, я это сделал ради минутной дрочки? — он наклонился, почти касаясь губами уха Уилла, и прошептал горячо и настойчиво. — Я хочу остальное. Я хочу то, что правило на самом деле означает. Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Может, не в поле. Где-нибудь, где это имеет значение. Уилл, чьё сознание ещё затуманено удовольствием, лихорадочно искал выход. Бар «Хайдаут» — во вторник там будет пусто, а сзади, за мусорными баками, полускрытая рощей, стоит старая хижина. Её все называют «Хижиной влюблённых» — грязное, исписанное граффити место. Самое неподходящее место для романтики во всём Хоукинсе. Но там есть четыре стены и, как не странно, запятнанный матрас на полу. Там уединённо, ведь это теперь место назначения, и место, где что-то происходит. Майк смотрел на него, ожидая. Всё его тело говорило о сильном желании довести всё до конца. Он вкусил запретный плод, теперь он хочет всё. И использует правило — оружие Уилла — чтобы потребовать своё. Уилл дрожащим голосом вдохнул, привёл себя в порядок и застегнул джинсы онемевшими пальцами. Холод кусал сильнее. Он посмотрел на Майка — на его упрямо сжатый рот, на вызывающий блеск в тёмных глазах. Нерешительный мальчик исчез, осталось только нечто более простое и жёсткое. Мужчина, которому преподнесли подарок, а потом выставили счёт. — Садись на байк, — произнёс Уилл ровно и окончательно. Медленная улыбка появилась на губах Майка. Он не спросил, куда. Он понял, ведь торг был окончен. Он вытер руку о внутреннюю сторону куртки — прагматичный и пугающе интимный жест — и закинул ногу за спину Уилла. На этот раз руки Майка, обвившие его талию, не дрожали. Уилл завёл мотор; рёв вновь разорвал ночную тишину. Он направил мотоцикл в сторону Хоукинса — к бару, к хижине. Правило вступило в силу — теперь он вёз их туда, где им предстояло свести окончательный, разрушительный счёт. Дорога впереди была тёмной, но теперь Уилл ехал по ней не один, и место назначения больше не было мечтой. Дорога превратилась в бурлящий вихрь ощущений и неутолимых желаний. Морозный воздух впивался в кожу, словно острые иглы, но даже он не мог охладить тот жар, что разгорался между ними с каждой секундой. Руки Майка сжимали талию Уилла, прижимая его тело к своей спине так тесно, что не оставалось ни малейшего просвета, ни капли сомнения в искренности этого объятия. Казалось, Майк вцепился в Уилла, как в единственную опору в этом зыбком мире, готовом рухнуть в любую секунду. Уилл чувствовал всем телом настойчивое, горячее прикосновение возобновившегося желания Майка, и его собственное, уставшее тело отвечало на этот зов с томительной готовностью. Игра началась, долг был частично оплачен, но до финальной точки было ещё далеко — остаток требовал завершения, полного и безоговорочного расчета. Уилл не остановился у главного входа в «Хайдаут». Неоновая вывеска гудела над зданием, освещая пустую парковку одиноким, тоскливым синим светом. Вместо этого он направил байк вдоль приземистого здания без окон, в узкий проезд, усыпанный осколками стекла и зловещими тенями мусорных баков. Фара, подпрыгивая на каждой кочке, выхватила из темноты сетчатый забор, и Уилл заглушил двигатель у пролома, где из поколения в поколение смельчаки отгибали проволоку, чтобы попасть внутрь. Тишина вновь опустилась на них, но теперь она была густой и тяжелой, словно пропитанная предвкушением. Они слезли с мотоцикла, движения стали скованными от холода и нервного напряжения. Уилл шагнул первым в пролом. Узкая тропинка, протоптанная множеством ног, вилась сквозь заросли сосен и карликового дуба. Примерно через двадцать шагов деревья расступились, и перед ними появилась хижина. Она была именно такой, какой он её помнил — покосившаяся лачуга размером с сарай. Одно окно было заколочено досками, а дверь держалась на одной петле. Стены были изрисованы грубыми признаниями в любви, названиями групп и непристойными рисунками. Под ногами Уилла хрустнула пустая банка. В воздухе витал запах сырой земли, старого дыма и чего-то едва уловимого, сладковато-гнилого. Майк остановился рядом, всматриваясь в хижину. В тусклом лунном свете, просачивающемся сквозь сосны, Уилл заметил на его лице не отвращение, а яростную и почти мрачную решимость. Это было их убежище. Пусть убогое и жалкое, но оно будет их собственным и их уединённым местом на ночь. — Прелестно, — сухо произнес Майк. — Ты хотел после, — ответил Уилл, его голос звучал хрипло. — Вот оно, это после. Он толкнул расшатанную дверь, и та с громким скрежетом открылась. Внутри было темно, хоть глаз выколи, и еще холоднее, если это вообще возможно. Запах сырости усилился. Уилл достал из кармана куртки зажигалку и щелкнул ею. Маленький, дрожащий огонек осветил пространство размером примерно два на два метра. Пустые банки, окурки, обертка от презерватива. И в углу — обещанный матрас: полосатый, грязный, продавленный до пола, словно дохлое животное. Майк вошел вслед за ним, его плечо коснулось плеча Уилла. Он окинул взглядом обстановку в мерцающем свете, затем посмотрел на Уилла. — Ладно, — сказал он просто без шуток, без вызовов. Он просто принимал это место таким, какое оно есть. Сердце Уилла бешено колотилось в груди — лихорадочный ритм ожидания и острый укол страха. Он действительно готов на это, он действительно здесь. Уилл поднес огонек к ржавому гвоздю, торчащему из балки, и зажег обломок свечи, насаженный на него — кто-то уже позаботился об этом раньше. Более мягкий, рассеянный свет разогнал мрак, и на стенах заплясали тени, искажая их лица. При свечах Уилл, наконец, повернулся к Майку лицом. В его глазах все еще горел дикий огонь, но теперь он был приглушен удивительным спокойствием — сосредоточенной готовностью. Майк начал расстегивать пальто, движения были размеренными, неторопливыми. Он скинул его на грязный пол, затем его руки потянулись к свитеру. — Подожди, — вырвалось у Уилла. Майк замер и удивленно поднял брови. — Ты уверен? Нам это не обязательно. Хотелось сказать вместо «Это безумие, я могу сделать тебе больно. Я так сильно этого хочу, что боюсь умереть». Но ни одно подобное слово не сорвалось с его губ. Вместо этого он сделал два шага, поднял руки и нежно коснулся лица Майка ладонями. И поцеловал его. Это было совсем не похоже на его фантазии. Никакой нежной, осторожной сладости — это было столкновение и завоевание. Уилл вложил в этот поцелуй всё свое раздражение, тоску, страх и ошеломляющую да пугающую любовь. Его рот был требовательным, язык ворвался в рот Майка, чтобы почувствовать его вкус — легкую горчинку кофе, уникальный, неповторимый вкус Майка. Майк издал приглушенный стон — не протеста, а признания и мгновенного, страстного ответа. Его руки взлетели вверх, пальцы вплелись в волосы Уилла, притягивая его ближе, углубляя поцелуй с отчаянным рвением, от которого у Уилла перехватило дыхание. Они оторвались друг от друга, задыхаясь, и прижались лбами. Глаза Майка были темными омутами, губы — распухшими и влажными. — Я уверен, — прошептал Майк, отвечая на его невысказанный вопрос. — Я уверен, я… готовился. Эти слова обрушились на Уилла всей своей ошеломляющей тяжестью. Сознание Уилла замерло, пытаясь осознать этот намек. Планирование, одинокая, тайная подготовка, ментальная и физическая подготовка ради этого момента. Майк не просто пришел сюда из любопытства — он увидел стену, нашел ворота и тихо да решительно сделал себя ключом. Волна чего-то огромного и нежного грозила смыть тщательно выстроенный контроль Уилла. Он подавил ее, направляя энергию в другое русло. — Покажи, — прорычал он, и его голос стал хриплым. Легкая, гордая улыбка тронула губы Майка. Он снял свитер через голову, затем футболку, бросив их на пальто. В свете свечи его торс казался бледным и худым, ребра выступали, а на груди даже не было редких темных волосков. Прекрасно. Художник внутри Уилла отмечал линии, уязвимую впадину у горла, острые ключицы. Затем руки Майка потянулись к ремню. Уилл смотрел, словно завороженный, на то, как Майк расстегивает джинсы и одним движением стягивает их вместе с бельем, освобождаясь от одежды и ботинок с невероятной эффективностью. Он стоял нагим перед Уиллом в грязной хижине, слегка дрожа, но не отступая, и его возбуждение гордо поднималось к животу. Он был полностью открыт, абсолютно беззащитен — и при этом излучал мощную, бесстрашную силу. Он пришел в это место, точно зная, чего хочет. — Я, эм… взял кое-что, — сказал Майк, его уверенность на мгновение пошатнулась, уступив место практичному смущению. Он наклонился — движение было грациозным и раскрепощенным — и вытащил из кармана пальто маленький дорожный флакон лубриканта и презерватив. Он протянул их Уиллу. — На всякий случай. Уилл взял предметы в руки. Холодный пластик флакона и шуршание фольги ощущались как священные артефакты. Реальность снова накрыла его с головой, еще сильнее, чем прежде. Майк спланировал это. Он надеялся на это. Он хотел этого достаточно сильно, чтобы позаботиться о практических мелочах. Потрясающая, захватывающая дерзость Майка Уилера — того самого, кто смотрел в лицо монстрам и сражался за друзей — применить ту же яростную решимость к этому: к тому, чтобы его трахнул его лучший друг в грязной хижине. На Уилла накатила волна восхищения, почти религиозного благоговения. Этот человек… Упрямый, гениальный, невыносимый, прекрасный. Он отдавал Уиллу все — не только свое тело, но и свое доверие, свою подготовку, свою смелость. — Ты поражаешь меня, — выдохнул Уилл, его слова были искренними и обнаженными без всяких прикрас. — Ты чертовски пугаешь меня. И ты меня поражаешь. Улыбка Майка вернулась, на этот раз мягкая и нежная. — Отлично. А теперь перестань поражаться и подойди сюда. Эта команда сломила последние сомнения Уилла. Он поставил лубрикант и презерватив на относительно чистую коробку рядом с матрасом. Быстро разделся, бросив свою одежду на пол. Холодный воздух покрыл его кожу мурашками, но жар во взгляде Майка был ощутимым противовесом. Полностью голым он подошел к Майку, который смотрел на него с тем же сосредоточенным и голодным спокойствием. Уилл не стал целовать его снова, хоть и хотелось. Вместо этого он положил руки на бедра Майка, мягко развернул его, направляя к матрасу. Майк безропотно подчинился, лег на грязную ткань, опершись на локти, чтобы смотреть на Уилла. Свет свечи скользил по его телу, позолотив грани груди, напряженную линию живота, длинные, бледные бедра. Он выглядел и жертвой, и королем одновременно. Уилл опустился на колени между его ног, его собственное возбуждение снова стало тяжелым и полным, пульсируя в одной острой точке. Он взял флакон с лубрикантом и открыл крышку. Этот звук прозвучал громко в тишине. — Дай я… — прошептал Уилл. — Покажи, как ты для меня готовился. Дыхание Майка сбилось, но он подчинился, подтянув колени к груди и открывая себя. Уилл ощутил головокружительный прилив возбуждения. Он выдавил щедрую порцию прохладного геля на пальцы, опустил руку и осторожно провел скользким кольцом вокруг входа. Майк вздрогнул всем телом, его голова мягко ударилась о матрас. — Уилл… Его имя прозвучало как вздох, как мольба и как признание. Уилл надавил внутрь одним пальцем, медленно наблюдая за лицом Майка. Было плотно, но податливо, чувствовалось, что Майк недавно готовился к этому моменту. Он действительно сделал это. Эта мысль пронзила его, вызвав чувство собственничества и нежности. Уилл ввел палец до костяшки, ощущая невероятный, обжигающий жар. Майк застонал, бедра непроизвольно приподнялись. — Еще… — выдохнул Майк сквозь зубы, его глаза были закрыты. — Не… не медли. Я готов, обещаю. Уилл ему поверил — он добавил второй палец, мягко растягивая. Тело Майка раскрывалось, принимая его внутрь. Он говорил правду — он был готов. От этого осознания у Уилла закружилась голова. Он согнул пальцы и нашел… что-то, от чего Майк вскрикнул, и его спина выгнулась. — Черт! Там! Ещё! Уилл повторил это снова и снова, массируя точку, и наблюдал, как Майк теряет над собой контроль. Майк задыхался, извивался, его член потихоньку начал капать — он был прекрасен в своем безудержном возбуждении. Уилл вынул пальцы, сорвав с губ Майка хриплый стон протеста. Он разорвал упаковку презерватива и поспешно его надел, его руки дрожали. Добавил еще лубриканта, устроился так, что головка прижалась к растянутому входу Майка. Он посмотрел вниз, Майк открыл глаза. Они были темными от желания, широкими и полными доверия. — Вот оно, — произнес Уилл, словно давая клятву. — Правило. Ты поставил условие, теперь платишь по счетам. Майк кивнул, потянулся и крепко схватил Уилла за плечи, его пальцы впились в кожу. — Да. Сделай это уже. Трахни меня, Уилл. Уилл толкнулся вперед. Ощутил сопротивление — последнее, яростное сжатие, а затем божественное, захватывающее облегчение, когда он вошел внутрь, дюйм за дюймом. Жар был невыносимым, бархатным адом, сжимающим его со всех сторон, идеальным и всепоглощающим. Рот Майка открылся в беззвучном крике, его тело выгнулось, принимая Уилла целиком, пока его бедра не сомкнулись, пока Уилл не оказался погребен в нем, словно они были спаяны в самых интимных формах. На мгновение никто не двигался. Уилл застыл над ним, погрузившись в мир ощущений. Уилл, в самом сокровенном месте, стал одним целым с Майком. Жаром пылали его внутренние мышцы, в головокружительном танце сливаясь воедино, сердце вырывалось из груди, грозя сломать ребра. Уилл был внутри Майка. Сейчас его грёзы стали явью, все крики изнутри были реальны. Холод, грязь, ужасный матрас — ничто не имело значения. Сейчас здесь был центр вселенной. Майк ответил дрожащим, сорванным дыханием. — О боже… Уилл… Он осторожно двинул бедрами, и разряд чистой молнии пронзил позвоночник Уилла. Это сломало их неподвижность. Уилл почти полностью вышел и тут же рванулся вперед, задавая свой глубокий, неумолимый ритм. Сейчас не время для нежных раскачиваний и деликатной адаптации. Майк хотел этого, он готовился к этому — и Уилл дал ему это: жесткие, вколачивающие толчки, от которых содрогался хлипкий матрас и из горла Майка вырывались приглушенные, ритмичные вздохи при каждом движении. Звуки были непристойными и прекрасными — влажные хлопки кожи о кожу, скрип пружин, их смешанное, прерывистое дыхание — и голос Майка, срывающийся в недосказанные слова и мольбы. — О да, боже, Уилл… Ах, не прекращай! Так приятно, Уилл, Уилл, Уилл… Уилл перекатился набок, опираясь на локоть. Другая рука скользнула под согнутое колено Майка. Он чуть приподнял его ногу, меняя угол проникновения, чтобы войти ещё глубже до самого конца. Что-то древнее и властное захватило его — желание присвоить, отметить своим присутствием каждую клеточку тела Майка стало почти нестерпимым. С каждым толчком внутри него рождалось невысказанное признание, что Майк всецело его. Он наблюдал, как выражение лица Майка меняется, словно под воздействием невидимой силы. Лицо исказила маска мучительного, но прекрасного восторга. Член часто вздрагивал, источая предвкушение наслаждения. — Смотри на меня, — прорычал Уилл, и его собственный голос показался ему незнакомым и грубым. Сквозь пелену слёз Майк открыл глаза и встретился с ним взглядом. В этот миг между ними словно прошла электрическая искра. Во взгляде Майка Уилл видел целую историю: годы крепкой дружбы, робкие взгляды украдкой, страхи и сомнения, и, наконец, смелость, чтобы признаться в своих чувствах. И теперь — это пьянящее, всепоглощающее наслаждение, разделённое на двоих. Майк был здесь, рядом, полностью отдаваясь той буре эмоций, которую Уилл обрушил на него. — Чувствуешь? — выдохнул Уилл, входя все глубже. Он почти задыхался от переполнявших его чувств. — Теперь это наше правило. И… ты принимаешь меня всего целиком. — Я хочу этого! — выкрикнул Майк, и его голос дрогнул. — Да, дай же мне! Я твой, только твой, чёрт возьми, Уилл, я сейчас… Фраза оборвалась криком, когда оргазм накрыл его с головой. Тело Майка сжалось вокруг Уилла, словно в тисках, вытягивая из него последние силы. Белые струйки семени забрызгали грудь и живот. Интенсивные, ритмичные сокращения довели Уилла до грани безумия. Он уткнулся лицом в шею Майка, и из его горла вырвался неконтролируемый стон. Его собственная разрядка последовала незамедлительно — волна ослепительного блаженства, затопляющая все чувства, импульсами прокатывалась сквозь него. Уилл обмяк, рухнув на Майка. Тот обвил его руками и ногами, прижимая к себе, пока они оба мелко дрожали в объятиях остаточного возбуждения. Слышно было только их прерывистое дыхание и далёкий крик ночной птицы за окном. Постепенно реальность вернулась — холодная сырость хижины, грубая ткань старого матраса, запах похоти и плесени. И невероятное, тёплое, влажное тело Майка под ним. Движения Уилла были осторожными, когда он отстранился. Он выбросил использованный презерватив в стоящую в углу пустую жестянку. Затем снова лёг рядом с Майком. Они уставились в грязный потолок, покрытый пятнами сырости, в тусклом свете оплывающей свечи. Долгое время никто не решался нарушить тишину. Наконец, Майк повернул голову. Его лицо раскраснелось, волосы спутались, а взгляд стал спокойным и мягким, как никогда раньше. На губах расцвела усталая, но счастливая улыбка. — И что, — произнёс он хриплым, но твёрдым голосом. — Вот это и есть правило? Уилл смотрел на него — на этого удивительного, невероятного человека, который только что отдал ему всего себя без остатка. Чистое и светлое благоговение вернулось. Он поднял руку и убрал влажную прядь волос со лба Майка. — Да, — прошептал Уилл, его голос дрожал. — Это наше правило, — он сделал паузу, собираясь с духом. И, наконец, простая и искренняя правда вырвалась наружу. — Я люблю тебя. Ты же знаешь, да? Я… я всегда любил тебя. Улыбка Майка не исчезла — она стала ещё шире, превратившись во что-то сияющее и уверенное. Он пошевелился, немного поморщившись, и прижался к боку Уилла, положив голову ему на плечо. — Я знал, — пробормотал он, его дыхание согревало кожу Уилла. — Только чего ты так долго собирался это сделать? И в этой грязной, холодной хижине, среди тысячи украденных свиданий, что были тут, Уилл держал в своих объятиях любовь всей своей жизни. И впервые за долгое время тишина внутри него была наполнена чем-то совершенным и цельным. В хижине повисла тишина, но теперь в ней не чувствовалось ни тревожного ожидания, ни гнетущей угрозы. Это была тяжелая, выматывающая тишина, словно после бури, в которой слышалось лишь, как затихает дробь их сердец и еле слышное, металлическое позвякивание капель где-то в темном углу. Уилл лежал на спине, голова Майка уютно и тяжело покоилась на его плече, а рука перекинута через грудь. Пламя свечи трепетало, отбрасывая причудливые, дергающиеся тени, из-за чего рисунки на стенах словно оживали, корчились в муках. И вот, в этом зыбком затишье, в голову полезли мысли. Не те навязчивые фантазии, что мучили его раньше, а острые, как осколки льда, обломки реальности, врезающиеся в послевкусье произошедшего. Он знал. Осознание обрушилось на него, словно ледяной душ на измотанные нервы. Майк подготовился, принес смазку, в конце-концов, он растягивал себя. Это было не мимолетное увлечение, не спонтанный порыв страсти, а продуманный путь к конкретной цели — Майк знал, куда идет. А раз так, то у него была карта. Он знал Уилла. Следующая мысль была еще более холодной и пронзительной, она просочилась в тепло их переплетенных тел. Он всегда знал? Знал, что Уилл гей, еще до того, как он сам это понял? Все эти годы, вся эта близость… он ждал, когда Уилл сломается? Это была жалость? Эксперимент? Способ заткнуть его навсегда? И тут же — самая страшная мысль, распустившаяся в голове, словно черный цветок — что теперь будет? В голове вспыхнула четкая картинка: Майк в байкерском клубе, облокотившийся на свой мотоцикл с этой его небрежной, всезнающей ухмылкой. «Ты не поверишь, с кем Байерс спит». Хохот Троя, пошлая шутка Джеймса. Медленное, но верное разрушение с таким трудом заслуженного уважения, косые взгляды, шепот «педик», который перестанет быть детской дразнилкой и станет подтвержденным диагнозом. Братья — его обретенная семья, его броня от жестокого мира — станут ли они смотреть на него по-другому? Рукопожатия станут нерешительными, похлопывания по спине исчезнут? Он превратится в проект, в проблему, в шутку? Тепло тела Майка рядом начало казаться удушающим. Запах секса, еще минуту назад такой пьянящий и приятный, теперь пах уликой. Сердце, которое почти успокоилось, снова забилось с бешеной скоростью, болезненная дробь о ребра. Он почувствовал, как Майк пошевелился. Легкий вздох коснулся его ключицы. — Ты слишком громко думаешь, — пробормотал Майк, голос хриплый от сна, но настороженный. Уилл не знал, что сказать. Слова застряли в горле колючим клубком: страх, стыд, обвинение, отчаянная потребность… Майк приподнялся на локте и взглянул на него сверху вниз. В угасающем свете его лицо было неразличимым, глаза — темными омутами. Он внимательно изучал выражение лица Уилла — напряженные челюсти, расширенные зрачки будто смотрели сквозь потолок, — и взгляд Майка смягчился, в нем появилось понимание, которое показалось Уиллу невыносимо снисходительным. — Эй, — тихо сказал Майк. — Что с тобой? Плотина рухнула. Голос Уилла был тонким и дрожащим. — Ты знал. Это не был вопрос, и Майк не стал притворяться, что это так. Он встретил взгляд Уилла прямо, не отводя глаз. — Да. — Давно? Майк медленно выдохнул и снова лег, повернувшись лицом к Уиллу. — Не знаю. Довольно давно. Не… не словами. Не так, будто у тебя на лбу это написано. Но… как ты иногда на меня смотрел. Когда думал, что я не вижу. Это было не так, как другие парни смотрят друг на друга. В этом было… что-то большее. И правило. Господи, Уилл… Ты построил чертову метафору и припарковал ее у себя в гараже. Это было не слишком тонко. Стыд, горячий и едкий, сжег внутренности Уилла. Он так гордился своей хитростью, своей ролью крутого парня. А он был открытой книгой, и Майк читал его все это время. — И что? Тебе стало меня жалко? Решил подкинуть кость? — в голосе Уилла прозвучала горечь, удивившая даже его самого. Глаза Майка вспыхнули. — Да пошел ты, Байерс. — злость была внезапной искрой в полумраке. — Ты думаешь, это, — он указал вокруг на их обнаженные тела на грязном матрасе, — было благотворительностью? Думаешь, я пошел и купил смазку и ночами… готовился… потому что мне тебя было жалко? — Майк резко мотнул головой. — Я сделал это, потому что хотел. Я хотел тебя. Я устал ждать, когда ты перестанешь бояться собственной тени. Слова обжигали, словно удары, срывая слой за слоем его страхи и оставляя под ними что-то голое и беззащитное. — Но Оди… — ее имя сорвалось с губ, как последняя линия обороны. — Ты и Оди… все думают… Выражение лица Майка изменилось; злость уступила место усталой, тихой печали. — Мы с Оди расстались ещё давно. После «Старкорта», после всего… мы просто… любили друг друга, но не были влюблены. Не так, нашей любви было недостаточно. Мы пытались, но это было нечестно по отношению к нам обоим. Мы решили остаться друзьями, лучшими друзьями. Она… она, наверное, поняла меня раньше, чем я сам. Просто сказала мне быть счастливым. Мы никому не говорили, потому что… ну, Хоукинс. И ее отец. И все это «вместе спасаем мир». Казалось, будет слишком много шума. Откровение прозвучало тихо, но перевернуло все представления Уилла о прошедшем годе. Все те моменты, когда он видел их вместе и чувствовал привычный, выворачивающий живот укол ревности… это было лишь видимостью. Вежливостью по отношению к окружающим. Майк был свободен, и он был… здесь. Ждал Уилла. — Значит, ты… — Уилл не смог закончить фразу. — Я не знаю, кто я, — прошептал Майк. Он протянул руку и медленно, рассеянно начал рисовать узоры на груди Уилла. — Я знаю, что люблю Эл. Я всегда буду ее любить, как свою первую влюблённость, и как лучшую подругу. Но это не… то. Я знаю, что, когда я думал о том, чтобы быть с кем-то по-настоящему, мои мысли были не о девчонках из закусочной или кино. Они были о тебе, о твоем гараже, об этом дурацком байке. О разговорах обо всем и ни о чем. Это казалось тем, ради чего стоит готовиться, и ради чего стоит быть смелым. Майк снова поднял взгляд, встретившись с глазами Уилла, ясными и полными решимости. — А что касается того, чтобы кому-то рассказать… кому, черт возьми, я должен это сказать? Дастину, чтобы он выдал аналогию из «Охотников за привидениями»? Лукасу, чтобы он прочитал мне лекцию о мужской дружбе на фоне баскетбола? Родителям? — он коротко и безрадостно усмехнулся. — Это не их дело. Это наше, твоё и мое. — Майк замолчал, его пальцы замерли. — Если только… если ты сам не хочешь рассказать своим братьям. Тебя это пугает? Уилл сглотнул с трудом. Образ байкеров снова возник перед глазами, но теперь он был каким-то размытым, не таким резким. Он вспомнил, как Рик научил его настраивать карбюратор и однажды молча оплатил его счет в баре, когда у Уилла не хватило денег. О Маркусе, который приехал с сумкой инструментов, чтобы помочь перебрать двигатель, не задавая лишних вопросов. Это были суровые мужики с суровой жизнью, но их преданность всегда была направлена на машину, дорогу и того, кто едет рядом. Разве это так уж отличается? — Я не знаю, — признался Уилл, и эта честность ощутилась как физическое облегчение. — Я боюсь, что они будут видеть меня по-другому. Что все изменится. — Все уже изменилось, — мягко сказал Майк. Он придвинулся ближе, его лоб коснулся виска Уилла. — Вот здесь между нами. Это единственное изменение, которое имеет значение. Остальное… мы с этим разберемся вместе. Или не расскажем никому никогда. Это наша история, Уилл. Эта простота — чистая, упрямая ясность Майка Уилера, прорезающая всю сложность, — начала растворять холодный узел тревоги в груди Уилла. Страх еще оставался, но он был уже не один. Вместе с ним было что-то более теплое и надежное — твердая, неоспоримая реальность Майка рядом, кожа к коже, перешедшего все границы, которые Уилл когда-либо проводил. — Ты правда никому не скажешь? — прошептал Уилл. Майк отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на него, и на его губах появилась искренняя, теплая улыбка — первая с тех пор, как мир рухнул и снова собрался в этой хижине. — А кто мне поверит? Майк Уилер, встречался с городской героиней, а потом тайно трахался с Уиллом Байерсом в хижине, которую давно используют, как наркопритон? Звучит как странный фанфик, который написал бы Дастин. Уилл не смог сдержать неожиданный хриплый и настоящий смешок. Звук, казалось, спугнул тени. Майк ухмыльнулся, довольный собой, и снова устроился рядом с Уиллом. Они снова лежали в тишине, но теперь она была совсем другой. Лихорадочные мысли отступили, уступив место усталому, глубокому спокойствию. Уилл смотрел на водяное пятно на потолке и видел в нем теперь не символ распада, а просто пятно. Часть того места, где они, вопреки всему, нашли что-то настоящее. — Значит, правило, — сказал Уилл спустя некоторое время, тихо в темноте. — Мм? — Выполнено. Оплачено полностью. Он почувствовал, как Майк улыбнулся, прильнув к нему щекой. — Да. Думаю, долг погашен. — пауза. — Но, возможно, нам придется ввести новое правило. — Правда? — Ага. Что-нибудь про… повторные поездки. Техническое обслуживание, и поддержание договора в актуальном состоянии. Рука Уилла крепче обняла плечо Майка, прижимая его ближе. Снаружи усилился ветер, вздыхая в соснах. Где-то вдалеке отчетливо проворчал двигатель грузовика. Мир все еще был там, со всеми его трудностями и опасностями, но здесь, в этом крошечном, разрушенном пространстве, они вырезали свой собственный уголок. Пусть не идеальный, пусть не чистый — он был построен на дурацкой метафоре, завершен на запятнанном матрасе и засвидетельствован призраками в виде граффити на стенах. Но он был их. И сейчас, в этот тихий, наполненный дыханием момент во тьме, этого было более чем достаточно. — Условия можно обсудить, — пробормотал Уилл, закрывая глаза; вес Майка рядом был единственным якорем, который ему был нужен. — Потом. И когда пламя свечи наконец дрогнуло и погасло, погрузив их во тьму, которая впервые ощущалась не концом, а укрытием, Уилл понял, что что бы ни ждало его впереди — братья, город, неопределенное будущее — он больше не будет встречать это в одиночестве. Правило было лишь началом.

***

Тьма сгустилась так плотно, что хоть ножом режь. Секунд десять, наверное, Уилл вообще не мог сообразить, где он. Первым делом в нос ударил запах — сырость, плесень, холодная землица, и поверх всего этого — приторно-сладкий душок старого пива, как будто кто-то пролил его лет десять назад, и оно всё никак не выветрится. А под всем этим… ну, знаете, этот мускусный запах, который ни с чем не спутаешь. Он как будто кричал, что ночью тут было жарко. Воспоминания навалились внезапно, как волна тёплой воды: мотоцикл, поле, эта развалюха-хижина, тело Майка рядом, каждый мускул отзывался болью, мир сузился до одного дикого желания, бешеного стука сердца, чувства, такого огромного, что для него просто не было слов. Он лежал на спине, матрас безбожно впивался пружинами в лопатки. Майк был рядом, тёплый и какой-то твёрдый, нога закинута на Уилла, лицо зарылось в шею, дыхание ровное и спокойное. Холодный воздух обжигал голые плечи, заставляя кожу покрываться мурашками. Он чуть шевельнулся, и сразу напомнила о себе тысяча маленьких, ноющих болей — ныла поясница, бёдра приятно сковало, а внутри всё ныло от нежности. Ещё внутри разливалась какая-то глубокая, почти животная удовлетворённость, словно тихий моторчик, который заглушал обычный утренний шум в голове. И тут он услышал звук не из леса, не откуда-то издалека. Нет, звук шёл прямо из-за покосившейся двери хижины — голос такой знакомый, до дрожи. — Клянусь всем святым, если эти мелкие засранцы снова сломали замок, я начну брать деньги за вход! Это вам не общественный парк, а помойка с крышей! Робин. Всё тело будто сковало льдом. Майк рядом зашевелился, пробормотал что-то сонное ему в шею. Голос раздался снова, ближе, и теперь к нему примешался хруст гравия и сухих сосновых иголок под тяжёлыми ботинками. — Так, выметайтесь, говорю! Где бы вы там ни прятались! Время вышло! Хижина любви закрыта на ремонт! Щас я вам устрою ремонт вашими же задницами, если вы не… Сломанная дверь с жалобным скрипом распахнулась. Серый утренний свет ворвался внутрь, выхватывая из тьмы кружащиеся пылинки и две голые фигуры на матрасе, переплетённые, как сиамские близнецы. Робин замерла на пороге, словно вырезанная из картона. В одной руке связка ключей, другая упёрлась в бок. Одета как на работу: чёрные джинсы, старая футболка какой-то группы под расстёгнутой толстовкой. Волосы растрёпаны, как будто она только что проснулась и забыла причесаться. Она моргнула, пытаясь привыкнуть к полумраку после яркого уличного света. Сердце пропустило удар, на секунду, которая показалась вечностью, воцарилась полная тишина. Мозг Уилла просто завис, разрываясь между желанием как-то прикрыться и осознанием того, что уже слишком поздно. Он вдруг увидел эту сцену её глазами — куча разбросанной одежды, флакончик со смазкой, поблёскивающий на ящике, использованный презерватив в пивной банке, и они сами, голые, как Адам и Ева после изгнания из рая, сплетённые на грязном матрасе. Жгучий и липкий стыд обрушился на него, выжигая остатки удовольствия. Всё, вот он, момент, когда всё летит в тартарары. Робин работает в «Хайдауте», Робин знает всех, Робин дружит со Стивом, а тот дружит со всеми остальными. К обеду об этом будет знать весь Хоукинс — было бы нелогично со стороны Робин говорить об этом, но от тревоги надумаешь всё, что только можно и нельзя. Майк, наконец почуяв перемену в настроении Уилла, поднял голову. Сначала щурясь от света, потом его глаза расширились от ужаса. — О, чёрт, — выдохнул он, и его дыхание коснулось шеи Уилла. Он замер, как кролик перед фарами. Выражение лица Робин изменилось. Удивление — приподнятые брови, приоткрытый рот — не превратилось в отвращение или шок. Оно просто растаяло, уступая место чему-то оценивающему. А потом её губы дрогнули в лёгкой улыбке — не в усмешке, не в похабном взгляде. Просто медленная, понимающая, почти… ностальгическая улыбка. — Ну что ж, — сказала она, и голос её был сухим, как пыль в воздухе. — Как будто вернулась в прошлое. Она не отвела взгляд, не покраснела, не запнулась. Прислонилась плечом к косяку, скрестив руки на груди, и ключи в её руке тихонько звякнули. Её взгляд скользнул с перекошенного от ужаса лица Майка на лицо Уилла, затем медленно, с явным интересом, прошёлся по внутренностям хижины, словно она рассматривала экспонат в музее. — Хм, — протянула она задумчиво, кивнув на огарок свечи, воткнутый в гвоздь. — Аварийную свечу нашли. Мило. Кажется, она тут ещё с восемьдесят третьего. — её глаза остановились на флакончике со смазкой. — Дорожный размер. Практично, хорошая мысль. — и наконец её взгляд снова приземлился на них. — Вы, парни, конечно, спасли мир от межпространственных монстров, но вкуса к местам для перепихона у вас… никакого от слова совсем. Уилл с трудом выдавил из себя хоть что-то. — Робин… мы… это не… — Да нет, это довольно явно «это», Байерс, — перебила она, и в её голосе не было ни капли злости, просто констатация факта. — В смысле, доказательства… более чем убедительные. — она неопределённо махнула в их сторону связкой ключей. — К тому же, вы оба очень голые. Майк, наконец, предпринял попытку стянуть край тонкого, грязного матраса, чтобы прикрыть свои бёдра, но это только подчеркнуло их затруднительное положение. — Ты можешь… ты не могла бы не смотреть? — пропищал он, и лицо его вспыхнуло ярким румянцем. Робин фыркнула. — Да ладно. Видок не то чтобы скандальный, а скорее трагический. Два тощих белых парня дрожат на грязном матрасе. Я видела вещи поинтереснее на салфетке в кафе. — она оттолкнулась от косяка. — Расслабьтесь. Ваша честь в безопасности со мной. Ну, потому что, она, кажется, в данный момент отдыхает в той пивной банке. Она шагнула внутрь, и её ботинки скрипнули на покосившихся половицах. Она не уходила, отчего сердце Уилла бешено колотилось в груди. Она собиралась прочитать им лекцию? Вызвать полицию? Рассказать Стиву? Вместо этого она подошла к противоположной стене и провела пальцем по конкретной надписи, вырезанной на дереве. Простое сердце с «Р + В» внутри. Она улыбнулась на этот раз по-настоящему, мягко и как-то лично. — Ностальгия, чтоб её, — пробормотала она. Повернулась к ним, и в её поведении снова промелькнули деловитость и практичность. — Слушайте, я не собираюсь вас тут ловить. Я теперь менеджер на полставки, а значит, ещё и крыс ловлю на полставки. Дети опять стали пить и курить травку, и Кит с ума сходит из-за ответственности. Я просто пришла проверить, может, новый замок навесить. — она посмотрела на сломанную петлю. — Что явно пустая трата денег. Но некоторые традиции всё-таки живут. Она посмотрела на них, по-настоящему посмотрела, и последние остатки стыда начали улетучиваться под её прямым, тревожаще невозмутимым взглядом. Она не была в шоке. Она… понимала. — Это было моё место, знаете ли, — сказала она тоном светской болтовни, как будто они все сидели одетые в кафе. — В былые времена. До того, как мы с Викки сняли свою квартиру. Сюда я приводила своих… ну, своих подружек. Здесь у меня был первый раз с ней, если уж на то пошло. Было так влажно, что мы чуть не утонули. Комары размером с бомбардировщика. Романтика — хоть святых выноси. Уилл смотрел на неё в изумлении, пытаясь совместить этот образ — юную Робин, нервную и полную надежд, ведущую Викки в эту самую хижину — с реальностью женщины перед ним, и с его собственной катастрофической ситуацией. Она говорила об этом так спокойно, словно это обычное дело. — Ты… вы с Викки… здесь? — спросил Майк, и в его голосе, всё ещё сдавленном от неловкости, проскользнула нотка любопытства. — Ага, — Робин цокнула по привычке. — Прямо там, где вы сидите. Ну, лежите. Этот матрас видал больше, чем лифт в Старкорте. Это исторический памятник квир-юности Хоукинса. — она пожала плечами. — Да, это мерзкое, холодное место, пахнет несчастьями и грязными носками. Но иногда, когда тебе семнадцать, ты напуган до смерти и влюблён так, что кажется, сейчас выпрыгнешь из кожи, это единственный дворец в мире. Хоть вам и не семнадцать. Её слова повисли в воздухе, лишая ситуацию чистого ужаса и обрамляя её во что-то другое — что-то человеческое и общее. Смертельная хватка Уилла на краю матраса чуть ослабла. Робин вздохнула и потёрла затылок. — Ладно, вот вам расклад. Я вернусь в бар, сварю кофе, мерзкий до невозможности. Примерно через… пятнадцать минут я вынесу мусор к контейнеру. Когда я буду это делать, я не посмотрю в сторону леса. Я буду страшно увлечена архитектурой крышки контейнера. Вы двое, пользуясь этим окном возможностей, перестанете быть трагическими геями и превратитесь в одетых человеческих существ, которые затем незамедлительно покинут помещение. Ясно? Не дожидаясь ответа, она бросила на них последний долгий взгляд — и на этот раз её лицо было нечитаемым, сложным сочетанием веселья, сочувствия и той же глубокой ностальгии. — И, ради всего святого, приберите за собой. Следующим это барахло ещё может понадобиться. С этими словами она развернулась и вышла, прикрыв за собой сломанную дверь. Серый свет сузился до тонкой полоски, а затем исчез, и её шаги затихли вдали. Целых десять секунд ни Уилл, ни Майк не двигались и не произносили ни слова. Но в хижине ощущалось что-то другое. Воздух стал легче. «Призраки», которых призвала Робин — её юное «я», Викки, все остальные, испуганные, но смелые подростки, использовавшие это место как убежище — казалось, заполнили пространство, не как судьи, а как молчаливые и понимающие зрители. Майк первым нарушил тишину. Он выпустил долгий дрожащий вздох, что был похож на то-ли смешок, то-ли всхлип. — Что это было? — прошептал Майк, — Кажется, у меня только что был сердечный приступ, да и ещё такое ощущение, будто моя душа отделилась от тела. Уилл медленно повернул голову, чтобы посмотреть на него. Лицо Майка всё ещё пылало, волосы торчали во все стороны, но ужас отступал, сменяясь потрясённым удивлением. — Ей… ей было всё равно, — прошептал Уилл. — Хуже, — возразил Майк, и робкая улыбка растянула его губы. — Ей было скучно. Скучно, понимаешь? В том смысле, что мы даже не интересный скандал. Мы всего лишь раздражающая головная боль для менеджера. Абсурдность ситуации, чистота, сюрреализм этой робинской встречи наконец пробили панцирь паралича Уилла. Смех поднимался в его груди, сначала слабый и неуверенный, потом всё сильнее и сильнее. Смех этот был как освобождение, он вырывался на свободу из-под гнёта секретности, страха разоблачения. Их разоблачил, может быть, тот единственный в Хоукинсе человек, чьей реакцией на происходящее было пожатие плечами и погружение в собственные воспоминания. Они торопливо решили переодеться, их движения были порывистыми, но теперь пронизаны каким-то странным облегчением. Холодный воздух пощипывал кожу, пока они одевались. Уилл протянул Майку его свитер, и их пальцы коснулись друг друга. Улыбка Майка была маленькой и нежной, только для него. Зашнуровывая ботинки, Майк кивнул в сторону вырезанного сердца с инициалами. — Исторический памятник, да? Уилл посмотрел на грубо вырезанное сердце, теперь видя в нём не акт вандализма, а своего рода свидетельство, претензию, заявленную враждебному миру. Он вспомнил слова Робин про единственный дворец в мире, и, глядя на Майка, который заканчивал застёгивать куртку и у которого, кажется, покраснел от холода нос, он почувствовал прилив чего-то настолько сильного, что у него перехватило дыхание. — Да, — тихо сказал Уилл. — Думаю, что так. Как и обещала, минут через пятнадцать они услышали, как хлопнула задняя дверь «Хайдаута». Выглянув в щель между досками, они увидели Робин, тащившую огромный чёрный мешок для мусора. Она направилась прямо к контейнеру, с ворчанием выбросила мешок внутрь, а затем уставилась на ржавую крышку, подперев бока руками, будто пытаясь расшифровать древние иероглифы. Ни разу не взглянула в сторону леса. Они выскользнули из хижины, через пролом в заборе, к мотоциклу. Утро было холодным и ясным, мир — обычным и невозмутимым. Заводя двигатель, Уилл оглянулся. Хижина казалась лишь тёмным пятном среди деревьев. Но теперь это место больше не ассоциировалось с постыдной тайной, напротив, оно ощущалось как глава — неудобная, скомканная, запылённая, но важная глава в истории, которая шире, чем только они вдвоём. Майк запрыгнул сзади, обхватил талию Уилла руками, подбородок упёрся в плечо. — Ну что, — сказал он, и его голос отдавался вибрацией в спине Уилла, — куда теперь? Уилл не знал. Дом означал вопросы, дорога — неопределённость. Но когда он выкатил мотоцикл из переулка на залитое солнцем шоссе хоукинсского утра, с теплом Майка, крепко прижавшегося к нему, и отголоском хладнокровного одобрения Робин в ушах, он понял, что пункт назначения больше не имеет значения. Правило нарушено, секрет раскрыт — одному человеку, как минимум — и мир всё-таки не рухнул. Он просто стал больше и немного менее страшным. Он повернул ручку газа, и рёв двигателя был словно обещание движения, рывка вперёд. — Просто поедем, — сказал он. И они поехали, куда глаза глядят.