Цена любви

Карина просит о личной встрече и сразу добавляет, что это крайне важно. Не «срочно», не «по работе», поэтому Арсений бросает все дела и едет с тяжелыми мыслями, но старается не придумывать страшное раньше времени. Почему-то мыслей о том, что Карина ему хочет сообщить что-то в позитивном ключе, нет, даже и намека. Они встречаются в тихом, почти безлюдном месте, где не приходится повышать голос и где чужие уши не цепляются за разговоры. Они иногда гуляют в этом парке – обнаружили его случайно, но полюбили за извилистые дорожки, дыхание деревьев и отсутствие лишних глаз в любое время дня и ночи. Карина выглядит собранной, как всегда, но в этой собранности есть что-то непривычное, за что Арсений сразу цепляется. Предчувствие его не обмануло: она скажет ему то, что совершенно не понравится. Она не улыбается, не шутит, не начинает издалека – говорит сразу, как есть.. – Арс, – она останавливается посередине дороги и смотрит снизу вверх. – Мне очень жаль, что я вообще это говорю… И от этого тона, от самого факта извинения по спине пробегает нехороший холодок. Карина начинает выкладывать всю суть, делая это спокойно, ровно, но между фразами появляются крошечные паузы, выдающие её собственное напряжение. Она произносит то, что Арсений надеялся больше никогда не услышать. С ним хочет встретиться один человек. Очень уважаемый, влиятельный. Не клиент в привычном понимании. Скорее… покровитель. Спонсор. Человек, от которого зависит для него многое: проекты, доход, возможности, судьба. Он просит о частной встрече в закрытом формате. И, разумеется, эта встреча подразумевает полный доступ к телу – без возможности возразить. Арсений все это слушает, но такое ощущение, будто звук доходит до него с задержкой, пробираясь через толстый слой воды. Он стоит, замерев, будто ноги вросли в землю, а корни начали тотчас вытягивать из него все жизненные силы, даже не меняя выражения лица, потому что любое движение сейчас кажется слишком громким и неестественным. – Я старалась, – Карина говорит это уже тише. – Я правда старалась как могла тебя от этого оградить. Я объясняла, настаивала, предлагала возможные альтернативы. Но он был… убедителен. И… – она запинается, хмурится, – у тебя просто нет выбора. Последние слова падают между ними осколочной гранатой. – Прости, – добавляет она сразу, будто боится, что это слово не успеет прозвучать и разрушит между ними все самое светлое. – Прости меня. Я знаю, как для тебя это важно… Ему кажется – или он правда замечает – как в её карих глазах собирается влага. Она часто моргает, но продолжает упрямо держать лицо. Но это уже не профессиональная маска. Сейчас перед Арсением просто человек, которому действительно больно за другого и который никак не может ничего изменить. А он сам стоит ни жив ни мёртв. Внутри будто что-то обрывается, падая с глухим звуком в пропасть собственных ошибок. Сейчас нет ни ярости, ни слёз, ни даже слов. Только пустота и мерзкое, липкое осознание: всё, что он так старательно выстраивал, всё, от чего пытался уйти, может в любой момент настигнуть его снова: одним звонком, одной договорённостью, одной чужой волей. – Я понял, – говорит он наконец, но не узнает собственный голос. – Пришлешь всю информацию? – Мне правда очень жаль, Арс. Он лишь кивает. И совершенно не злится на неё. Просто других вариантов у него сейчас действительно нет.

***

Собирается Арсений долго, и каждое движение дается ему с усилием, будто тело отчаянно сопротивляется происходящему каждой мышцей. Постепенно он превращается внешне в того, чем был очень давно, и это ощущается как самое настоящее предательство самого себя. Нельзя дать эмоциям взять над собой верх. Он должен это сделать, должен, вот и всё. Хочется закрыть глаза и очнуться снова дома, спустя несколько часов, чтобы ничего не помнить, а время стерлось в пыль. Он пробегается взглядом по сухим указаниям в письме: время, адрес, дресс-код. Только последний пункт он упрямо перечитывает несколько раз, искренне надеясь, что его смысл изменится, если гипнотизировать строки достаточно долго. Не меняется. Выдохнув, Арсений открывает шкаф и смотрит внутрь, совершенно не видя вещей, но ему и не надо, он и так прекрасно помнит, что у него есть и для какого особенного случая. Прикрыв глаза, он вздыхает, и всё-таки тянется к тому, о чём просили: вызывающее, слишком откровенное, то самое карикатурное. Это давно не его стиль. И не его выбор. Проходя мимо зеркала, он задерживает на себе взгляд и тут же хочет отвернуться. В отражении он себе совершенно не нравится. Слишком похож на прежнюю версию себя – ту, которая когда-то уже ехала на такую же встречу с радостной, слишком восторженной мыслью, что наконец-то вытянула счастливый билет. Тогда всё было иначе. И будто бы проще. Мысли о головокружительной карьере актера затмевали все сомнения и предрассудки. Он верил, что если сделает это, перед ним откроются все двери: будут контракты, роли, стремительный рост и популярность. Он убедил себя, что это плата за вход, так устроен мир шоу-бизнеса, что потом станет легче. Что это – долгожданный шанс. Сейчас ему не нужен этот шанс. Ни этот «золотой» билет, ни это будущее. Но прошлое нельзя отмотать назад, и теперь он заперт в этой лишенной нравственности упряжке до своего морального конца. Дорогу он не запоминает, просто прикрывает глаза на заднем сидении Ролс-Ройса, вслушиваясь в тишину. В голове пусто, он не хочет анализировать, предполагать, не хочет бояться. Несколько часов и это всё закончится. Он не отмечает деталей, когда входит в здание, не помнит, как его провожают, как закрывается дверь, вроде бы, без звука, окончательно отрезая его от мира, оставляя почти что добровольно в клетке. Воздух тут кажется слишком плотным, чужим, пропитанным запахом дорогого алкоголя и уверенности в собственной безнаказанности. Он знает, что должен поднять взгляд и посмотреть в глаза своему падению. Никита Сергеевич чинно сидит за своим столом – в лучших традициях баснословно дорогим, от которого буквально пахнет деньгами и роскошью. Этот запах Арсению невыносим, живот скручивает спазмом, а по горлу поднимается ком. Альфа поднимает взгляд, будто делая одолжение, отвлекаясь от своего занятия, и пронзает черными глазами. Он обращается к Арсению так, будто тот – просто вещь, временно выданная ему в пользование. Вежливо. Снисходительно. Без лишних эмоций. Каждый его палец украшен неприлично широким золотым перстнем, руки сложены в замок, поза наигранно безучастная – но власть, которой он несомненно обладает, пробирает до костей. Само происходящее потом складывается не в воспоминание, а в гнусное, липкое ощущение. Будто тело на время перестаёт принадлежать ему. Есть давление. Есть чужие, сухие руки с холодом металла. Есть необходимость терпеть и не выдать ни одной лишней реакции, не позволить себе ни жеста, ни звука. Есть отвращение, накрывающее волнами, и отчаянное желание, чтобы всё закончилось как можно скорее. Арсений думает о чём угодно, лишь бы не концентрироваться на происходящем. О холодной воде. О розовом закате. О тишине. О том, как Антон иногда засыпает, положив руку ему на талию и притянув к себе ближе, даже не осознавая этого. О том, как с Антоном ему тепло, хорошо, свободно просто дышать. О том, что, возможно, они скоро увидятся – и это воспоминание на время поблекнет. Арсений думает о чём угодно, цепляется за любые образы, лишь бы не ощущать себя тем, кем он сейчас является. Если бы он был верующим, он бы молился. Когда всё заканчивается, ему хочется просто исчезнуть и не ощущать раздирающей грудь боли и отвращения к самому себе. Но Никита Сергеевич, как ни в чём не бывало, просит его ненадолго задержаться, указывая на место на смятой постели рядом с собой. От этого тоже нельзя отказываться, поэтому Арсений послушно садится рядом, незаметно сглотнув пересохшим горлом. Он голый, грязный, целиком втоптанный в грязь. Его трясёт, и он ненавидит себя за эту дрожь, за слабость, за то, что всё ещё здесь и всё ещё слушает скрипучий голос. – Сеня, – говорит Никита Сергеевич буднично, даже как-то добродушно, на распев. От этого сокращения собственного имени внутри что-то болезненно дёргается. – Сколько в девках ходить-то будешь? – продолжает он, будто речь идёт о погоде. – Давай подберём тебе породистого альфу, тебе под стать. Я поспособствую. Арсений смотрит в одну точку и чувствует, как внутри поднимается тихая паника. Это не подарок от всего сердца, это ещё одна петля на его шею. Ещё одна форма зависимости от более влиятельного человека. Но он больше не хочет быть обязан. Не хочет, чтобы за свое «счастье» в личной жизни ему снова приходилось расплачиваться телом. – У меня… – он прочищает горло, заставляя голос звучать ровно. – У меня есть кое-кто. Возможно, у нас что-то получится. Никита Сергеевич смеряет его пытливым, внимательным взглядом. Оценивает то ли его самого, то ли правдивость его слов. Потом равнодушно пожимает плечами. – Ну, смотри. Арсений лишь кивает, не смея ничего добавить. Когда пауза становится невыносимой, Никита Сергеевич завершает их вечер бьющей под дых фразой: – Ты был сегодня послушным мальчиком и заслужил поощрение. Мои люди с тобой скоро свяжутся. Ступай. Его отпускают легко, даже слишком милосердно. На выходе из здания Арсений ощущает странную пустоту. Его не сломали, просто в очередной раз напомнили, кем он может быть в глазах других. И как легко это «может» становится «вынужден». И он оказывается совершенно бессилен перед волей покровителя. По дороге домой, в спасительной тишине, в голове пульсирует одна-единственная мысль: он больше так не выдержит. И самое страшное – он слишком хорошо знает, кто тот единственный человек на этой земле, ради которого он всё ещё держится.

***

В этот раз он летит с Антоном в Рим. Три буквы заставляют улыбнуться с нежностью, ведь этот город безумно красив не только своей архитектурой и историей – он дышит своей любовью, атмосферой, своими красками и светом. Кажется, это то, что сейчас необходимо, чтобы отвлечься от дурных мыслей, справиться с тревогой, может быть, наконец-то выспаться, позабыв хотя бы на эту неделю о бессоннице. И все складывается слишком удачно, ведь летят они вместе из Москвы, на частном самолёте Антона. Это один из тех редких случаев, когда альфа не где-то заграницей. Обычно он всегда в разъездах – у него несколько офисов в разных уголках земного шара, он постоянно налаживает связи, что означает частые перелеты и гигантскую занятость, и как следствие – перманентную усталость и часто невозможность им видеться чаще, чем этого бы обоим хотелось. У бизнес-терминала Антон, как и всегда, внимателен и нежен. Помогает с багажом, искренне интересуется делами и настроением, помогает подняться по трапу, уложив ладонь Арсению на поясницу – не направляя, не подталкивая, просто обозначая свое присутствие и незримую поддержку. Этот жест такой знакомый и спокойный, что внутри что-то расправляется. В салоне тихо и удобно. Арсений наблюдает в иллюминатор, как Москва остается внизу, и чувствует внутренне спокойствие, без сопротивления. Все правильно. Антон расслабленно сидит напротив, расстегнув пиджак и откинувшись на спинку. Наблюдает за ним открыто, но ничего не комментирует, не вторгается в мысли. И как только им разрешают расстегнуть ремни безопасности, он наклоняется ближе. – Арс, если устанешь – скажи, – произносит негромко. – Лететь недолго, но всё равно. Арсений кивает. Ему хочется сказать, что устал он давно и вовсе не от перелётов, но он просто улыбается и отвечает, что всё нормально. Эта простая забота отзывается внутри: маленьким тёплым комком сворачивается под рёбрами и начинает тихонько мурчать. Через какое-то время Антон наигранно долго начинает копаться во внутреннем кармане, будто ищет там что-то крайне ценное. Пыхтит, хмурится, старается – и этим невольно вызывает у Арсения улыбку и живой интерес. Наконец в его руке появляются аккуратно сложенные бумажки. – Я подготовился, – говорит с едва заметной усмешкой. – Чтобы не мучить тебя вечными вопросами «чем займемся». – Тут список каких-то достопримечательностей и мне нужно будет вытягивать эти бумажки из импровизированной шляпы? – Арсений приподнимает бровь, улыбаясь. – Почти, – Антон качает головой. – Я протягиваю по три, ты выбираешь не глядя. – О, я понял. Давай! – оживляется Арсений. – Очень интересно, что ты придумал. – Смотри, сначала выберешь «что делаем», затем «куда идём», и напоследок – «когда». Арсений радостно кивает и хихикает, так искренне, что это удивляет даже его самого. Он отпустил контроль за эмоциями. – А ты серьёзно подготовился, – говорит он, наблюдая, как Антон внимательно просматривает бумажки, раскладывая их на три кучки. – Я старался, — спокойно отвечает Антон, закончив, и поднимает на него довольный взгляд. Путем нехитрых манипуляций в итоге перед Арсением оказывается комбинация: «Съесть самую вкусную пиццу руками» – «В маленькой траттории» – «На закате». Он смотрит на эти слова, и воображение моментально рисует счастливую картинку: тёплый воздух, безумно аппетитный запах теста и томатов, оранжевый мягкий свет, искренний смех. К глазам неожиданно подступают слезы. Арсений моргает, не давая ни одной слезинке упасть, и не подает виду, что растроган этим простым жестом. Он аккуратно откладывает бумажки в сторону, чувствуя как по телу разливается тепло. Нетронутыми остаются «Прогулка без цели», «Ничего не планируем», «В любое время дня и ночи», остальное Арсений решает не смотреть, а вернуться к выбору ещё одного времяпрепровождения чуть позже. Эта игра ему неожиданно понравилась. – На самом деле, если ты не хочешь, мы можем придумать новый план, – мягко говорит Антон, наблюдая за его копошениями и внимательно слушая зачитываемые слова с вытянутых бумажек. – Нет-нет, оставляем. Мне нравится, – говорит Арсений тихо. Антон кивает, будто именно этого и ждал.

***

К Риму они подлетают на закате. Город встречает их тёплым светом, охристым камнем, ощущением истории, которая не давит величием, а обволакивает, как медленная, древняя магия. Здесь прошлое не требует поклонения, оно просто живёт рядом, дышит, смотрит. В машине Антон молчит, но время от времени бросает на Арсения быстрые, внимательные взгляды, будто проверяет, здесь ли он, не ускользает ли куда-то внутрь себя, потому что точно чувствует его настроение. Они решают сегодня не исполнять указания с бумажек, а оставить этот план на завтра. Этим вечером – заселиться и поужинать где-нибудь рядом, в небольшой траттории или остерии, просто насладиться временем вдвоём и переключиться после дороги. Их номер на эту неделю такой, как любит и ценит Антон и предпочитает сам Арсений: просторный, с несколькими комнатами, высокими потолками, большими арочными окнами и террасой. С неё видно покатые черепичные крыши, купол где-то вдалеке и темнеющее небо, которое ещё хранит тепло дня. Вид нереальный, не как с вылизанной открытки, а живой и настоящий. Они оставляют вещи и по очереди уходят помыть руки. – Если хочешь, – говорит Антон, вернувшись из ванной комнаты, – можем вообще никуда не выходить сегодня. Или наоборот – сбежать к Тибру, проводить закат. Как тебе хочется, Арс? Он снова дает это право выбора. По телу проходит крупная дрожь. Именно с этого момента, с этой секунды, когда безопасность рядом становится слишком явной, а забота ощущается почти физическим разрядом по коже, внутри Арсения начинает медленно трескаться всё, что он так долго удерживал. Все страхи, сомнения, напряжение и тревога. Они всё-таки выходят прогуляться и поужинать. А после, уже в номере, притяжение становится неизбежным. Антон оказывается невероятно нежен и внимателен. Касается медленно, чувственно, аккуратно прижимает ближе и целует тягуче, изучая языком рот, а губами – кожу. Ласкает линию челюсти, поднимается к уху, шепчет какие-то глупости, бессмысленные, но тёплые. Касается так, будто каждый раз спрашивает разрешения – не словами, а телом, томными паузами, вниманием к дыханию. Как и всегда бывает, Арсению невероятно хорошо. Только в этот раз он реагирует слишком остро: вздрагивает от каждого прикосновения, будто у него не кожа, а сплошные оголенные нервы, на которые стоит едва подуть, а по всему телу проходит судорога. Он хочет прижаться крепче, врасти, вплестись, раствориться, но в то же время он хочет исчезнуть навсегда. Кажется, Антон это чувствует. Он всегда его тонко чувствует. – Ты будто не здесь, не со мной, – он замирает внутри, переставая двигаться, касается лбом виска. – Мы можем остановиться в любой момент, сокровище. Только скажи, – выдыхает жарко, касаясь губами скулы не требуя, не распаляя, а поддерживая и удерживая здесь, в этом плавном состоянии. От этого «в любой момент», сказанного так просто, без претензии, без нажима, у Арсения вдруг перехватывает дыхание. Он резко кивает, цепляется пальцами за плечи Антона, только сейчас понимая, что сжимал их слишком сильно. А мыслями он был действительно не здесь – пытался что-то анализировать и сопоставлять, забравшись в темные дебри своей головы. Осознание пронзает стрелой, пробивая солнечное сплетение – он боится, что если откажется от продолжения секса, Антон отстранится, отгородится, и все станет ещё хуже. – Не уходи, – вырывается едва неслышно. Слишком откровенно. Антон никуда не уходит. Он так и остается лежать сверху, не выходит, просто обнимает. Долго. Без движения, без продолжения. Размеренно дышит в ключицу, держит так, будто этот миг и Арсений – это и есть самое главное. Позже они разлепляются, потому что тело немного затекает, и ложатся рядом, Антон придвигается сзади, становясь большой ложкой. Он гладит его по волосам, слегка рассеянно, машинально, будто это то, что он делает по вечерам, чтобы передать свою нежность, свои чувства, будто считает Арсения своим. А сам он беспомощно смотрит в стену и чувствует, как внутри медленно поднимается что-то тяжёлое. – Ты сегодня напряжённый, – говорит Антон спокойно, без упрёка в голосе. – Если не хочешь говорить – не надо. Просто знай, что… – он замолкает, выдыхая, словно подбирая верные слова, – с тобой всегда можно по-разному. И так тоже. Просто лежать. Говорить. Смеяться. Молчать. Что угодно, сокровище. Вот здесь и происходит надлом. Не резко, он словно трещина по стеклу, которую замечаешь слишком поздно. Арсений замирает, напрягается всем телом, чувствует, как внутри всё смещается окончательно. Этот контраст разрывает ему душу и сознание. Это «можно» добивает. Арсений резко садится, чувствуя, что ему не хватает воздуха. Сердце колотится неровно, но так сильно, что становится больно, а в горле встаёт горький ком. Он сжимает пальцами простыню, чтобы чувствовать свое тело, чтобы немного переключиться со своего состояния, зацепиться за ускользающую реальность. Антон тут же поднимается следом, но не касается – ждёт. – Всё хорошо, – говорит Арсений хрипло, не оборачиваясь, чтобы не смотреть в глаза. – Просто… устал. – Я рядом, – произносит шепотом Антон. Звучит это так тихо, почти неразличимо, но Арсений слышит. Может быть, Антон говорит сейчас то, что ему необходимо услышать, может быть, он действительно искренне это произносит. Как долго он будет рядом? Потому что Арсений вдруг отчётливо, с горечью понимает: если Антон уйдёт по-настоящему, если исчезнет из его жизни, не появившись после ни через сезон, ни через полгода, а пропадет навсегда, он этого не переживёт. Эта колючая мысль оседает внутри тяжёлым знанием, до самого сна не выпуская из своих костлявых пальцев.

***

Ночь. Какая-то неспокойная, давящая. Антон давно спит, подложив руку под голову и прикрыв пах одеялом. Его грудь мирно вздымается на каждом размеренном вдохе. А Арсений лежит рядом и никак не может уснуть. Мысли наваливаются тяжело, вязко, будто кто-то медленно крутит в голове тупой и давно заржавевший механизм. Он перебирает их, возвращается к одним и тем же, прокручивает снова и снова, пока внутри не становится невыносимо тесно. Обычно его убаюкивает ровное дыхание рядом, чужое присутствие, тепло. Но сейчас это не помогает. Бесцельно протупив в потолок ещё какое-то время, Арсений понимает, что надо подышать свежим воздухом, сменить обстановку – иначе он просто задохнется в этом состоянии. Он тихо поднимается, стараясь не скрипеть и не шуршать, и выходит на террасу – как есть, голый. Ночью его вряд ли кто-то увидит в таком виде. А даже если да, то совершенно плевать. Ночной Рим дышит спокойно и глубоко. Под ступнями ощущается теплый камень, а кожу ласкает плотный ночной воздух, мягкий и влажный. Внизу точками рассыпаны редкие огни, темнеют узкие улицы, а на уровне глаз едва различимо просматриваются силуэты крыш. Где-то далеко слышен гул мотора, чьи-то редкие шаги, звон – но всё это приглушённое, будто город старается не мешать. Арсений опирается ладонями о перила, тяжело опускает голову и закрывает глаза. Мысли вырываются наружу, сметая все на своем пути. Как жаль, что они с Антоном встретились вот так. А что, если бы у него была другая жизнь. Если бы они просто познакомились, влюбились, сошлись – без этой грязи, без обязательств, без шлейфа прошлого. Всё было бы проще. Чище. Лучше. Если бы он был обычным актером, не занимался подобными вещами – даже тогда его жизнь могла сложиться иначе. Он вдруг ясно понимает: с первой встречи Антон был тем самым человеком, которого он искал. Не увлечением, не выгодой, не случайной страстью. Глубже. Гораздо глубже. Подсознание всё поняло сразу, когда как Арсений сопротивлялся, отмахивался от вполне очевидных выводов, упрямо делал вид, что не слышит громких звоночков. С Антоном он хотел бы построить семью. Настоящую. С Антоном он бы даже решился попробовать завести ребенка. И тут – словно смерч из самых темных глубин – поднимается колючее воспоминание. Факт. Шансов стать отцом у него теперь в два раза меньше. После внематочной беременности, после операции, после страха, когда речь шла уже не о будущем, а о том, выживет ли он вообще. Эти призраки прошлого преследуют его по сей день, не давая забыть об ужасной цене. Это произошло по глупости. Он, не оглядываясь, двигался по карьерной лестнице, не думал о последствиях своих решений, был слепо уверен, что с ним ничего подобного не произойдет, ведь за здоровьем он всё-таки следил. А потом – осечка. Сбой цикла. Резкая боль внизу живота слева и обморок. Если бы это был обычный аборт. Если бы после не было так страшно за жизнь, за репродуктивное здоровье. Арсений поставил спираль, затем стал принимать дополнительную гормональную защиту. А ещё стал неизменно дополнительно предохраняться со всеми альфами, с кем спал, без исключений. Так шансы забеременеть точно были нулевыми. Так было спокойнее. Слепая тревога оказалось намного сильнее желания однажды построить счастливое будущее с тем, кого он полюбит всем сердцем. Он даже легко и цинично шутил после, что да, он может отказаться от эскорта, если найдется достойный, обеспеченный альфа, способный с лихвой закрывать его ежемесячные потребности, угождать. Какое-то время Арсений действительно в это верил. Если отбросить все условности, в его окружении вполне мог появиться такой человек. И вот – он такого альфу встретил. Причём всё оказалось куда серьёзнее, чем он когда-либо мог себе позволить представить. Но у этой сказки предначертан плохой конец. Арсений машинально касается своего живота, проводит легко ладонью, задерживаясь теплом посередине. Ему горько, ему больно, словно это что-то фантомное догоняет его спустя много лет. Он вдруг понимает, что плачет. Тихо. Беззвучно. Слезы непрерывно катятся по щекам, стекая на подбородок и даже попадая на грудь. Он больше не может удерживать эту боль. Он обнимает себя руками, пытаясь успокоить дрожь в теле: ему не холодно – ему плохо. Сознание больше не справляется, ему становится просто физически невозможно тащить этот груз. Он всхлипывает, тут же зажимая ладонью рот, заставляя себя прекратить истерику, не показывать своих чувств, своей слабости и надломленности. Даже этой тишине. Но сдерживаться уже невозможно, потому что плотину безвозвратно прорвало. Ему необходимо выплеснуть все накопленное горе в эту ночь. На плечи ложатся чужие горячие ладони. Приятный феромон окутывает, накрывает. Антон обнимает его сзади, прижимаясь всем телом. – Хороший мой… что случилось? – уточняет он аккуратно в макушку, согревая дыханием. Арсений не может сказать ни слова. Он беззвучно содрогается в этих руках, не в силах успокоиться, не в силах нормально вдохнуть. – Тшш… маленький. Пойдём со мной, – тихо просит Антон, разворачивая его, направляя обратно, не выпускает ни на миг, не дает упасть. В номере Арсений оказывается в кресле, а перед ним – стакан воды. Трясущейся рукой он берет стекло и пьет мелкими глотками, проглатывая вместе с водой всхлипы. Антон приносит сухие салфетки и протягивает одну. Потом накидывает на плечи халат – по запаху, кажется, свой – закрывая, защищая, возвращая границы. Пережидая бурю, он устраивается на полу перед Арсением, укладывая голову ему на бедро. Осторожно гладит открытую кожу. Не просит рассказать, не требует ничего, прекрасно чувствуя, что допрос сейчас ничем не поможет, да и вообще как будто понимает, что Арсений ему ничего не скажет, что оставит всю невышедшую боль при себе. Но Антон молча остается рядом, подставляет голову, позволяя Арсению вплести в свои волосы пальцы, чтобы занять руки. Чтобы было, за что держаться, пока он не придет в себя. Оставшуюся ночь Антон крепко прижимает его к себе, не выпуская из рук ни на мгновение и не смеет заснуть раньше самого Арсения, который проваливается в рваный, тяжелый сон – где реальность и ранящие душу воспоминания сплетаются в болезненные, пугающие образы. Утром Антон ведёт себя ровно также: спокойно, внимательно и без лишних вопросов. Не расспрашивает, не возвращается к случившемуся, не копается в чужих эмоциях. Дни сменяют друг друга, и эта неделя в Риме проходит без новых всплесков. Арсению красиво в этом городе. Они гуляют, едят, спят рядом. Антон с ним нежен, даёт пространство и выбор, не давит, не удерживает – разве что постоянно держит за руку, переплетя пальцы. Арсений ловит себя на том, что улыбается больше автоматически, но временами ему действительно хорошо. А внутри зияет дыра.

***

Дом встречает знакомой тишиной. Но теперь она не успокаивает – она постоянно звенит. Арсений пытается отвлечься, хочет вернуться в привычный ритм, занять голову работой; даже график благоволит, не оставляя почти свободных минут. Но у него не получается. В крохотные секунды вынужденной паузы мысли упорно скатываются в воспоминания: туда, где Рим, терраса, Антон и его неозвученное «Я рядом», но показанное так точно и бережно. И тогда впервые за долгое время возникает рациональное решение: нужно дистанцироваться. Постараться выкинуть Антона из головы. Перестать жить от встречи к встрече. Не держаться за это ощущение тепла, которое стало слишком необходимым для его сердца. А потому – губительным. Но попросить Карину занести Антона в черный список Арсений почему-то не может. Одна мысль об этом вызывает непреодолимую физическую боль — будто ему предлагают отрезать часть себя. Отказ от Антона одновременно его освободит и уничтожит. Без него Арсений, возможно, выживет. Но точно перестанет быть собой. Настоящим собой. Он мечется несколько дней. Почти решается на этот шаг. Даже берёт телефон в руки, открывает чат с Кариной и уже хочет напечатать важные слова, как ему приходит сообщение. От Антона. Впервые. Телефоны друг друг у них были и раньше, но они никогда не общались так. Арсений переходит в новый чат. Антон Шастун Как ты? Этих двух слов хватает с лихвой, чтобы почва ушла из-под ног. Простой вопрос. Забота. Арсений смотрит на экран, будто это не сообщение, а что-то опасное. Что-то, к чему страшно прикоснуться, потому что можно не выдержать.

Вы

Все в порядке

Конечно же, Арсений не попросит Карину добавить Антона в черный список. Вместо этого он делает другое. Без объяснений просит убрать всех остальных клиентов – тех, кто у него ещё остался. Отменить встречи. Отказать. Извиниться. Больше не согласовывать новое. Стереть имена и номера из памяти электронных устройств. И оставить только одного Антона. Это не жест отчаяния. Скорее тихая капитуляция перед собственным слабым сердцем. Если это единственный путь, по которому он может быть с Антоном – чувствовать себя на седьмом небе раз в несколько месяцев, ощущать, что он жив хотя бы иногда, – значит, так тому и быть. Он очень постарается не разбить себе сердце ещё какое-то время. И позволит себе побыть хоть капельку счастливым, пока это возможно.

***

Но что-то всё-таки меняется. Арсений не может сказать, что именно – просто ощущение, будто воздух стал другим. И его внутреннее состояние тоже. А череда событий скорее удивляет. Антон приходит к нему на спектакль. Арсений понимает это только на поклоне, когда среди оваций, охапок цветов и бесконечных лиц вдруг видит его у сцены. Антон подходит вместе со всеми, не выделяясь и не торопясь. В руках букет французских синих роз, такой большой, что его приходится удерживать обеими руками. Он сначала целует ладонь – привычно, коротко, но ощутимо, так, что ласковое тепло остается на коже, а после протягивает цветы. – Ты был великолепен, – говорит негромко, интимно, так, что слышит только Арсений. И сердце, глупое сердце, начинает дрожать под рёбрами, будто у него вдруг выросли тонкие, слишком хрупкие крылья. Потом Антон появляется на премьере его нового фильма. Красная дорожка, вспышки камер, привычная суета. Арсений постепенно двигается вперёд, позирует, останавливается, чтобы ответить на несколько вопросов журналиста – и, сам не понимая зачем, смотрит в сторону восклицающей толпы. Он встречается с Антоном взглядом. Тот открыто улыбается и кивает в знак приветствия, подтверждая: он здесь. Весь вечер Арсению кажется, что этот взгляд сопровождает его повсюду: в каждом углу, в каждом бокале шампанского, в каждом новом рукопожатии. Иногда ему даже кажется, что он чувствует знакомый запах, где бы ни находился. Но Антона рядом нет. Или всё-таки есть? Однажды Антон появляется там, где его точно быть не должно. На закрытом приёме – невероятно скучном, проходном, к которому он, по идее, не имеет никакого отношения. Он здоровается с нужными ему людьми, обменивается парой фраз и исчезает, так и не подойдя к Арсению. Будто его присутствие было нужно не для разговора или решения личных вопросов, а для самого факта: я видел тебя. А однажды Карина между делом, комментируя рабочий график на следующий месяц, роняет: – Твой Ан… клиент в последнее время странно активно интересуется твоим расписанием. И тут же замолкает, не уточняя, не продолжая тему. Будто ничего необычного и не сказала. Вопрос «зачем?» застывает у Арсения на губах. Вместе с этим видеться они начинают реже – без объяснений, да и уместны ли они вообще. Теперь Арсений чаще летит один, в привычном бизнес-классе. Это не впервые, в этом нет трагедии, просто теперь в этом одиночестве появляется тянущая пустота. Арсений начинает жить в промежутке. Между ожиданием и попыткой от него отказаться. Между надеждой и заранее принятой потерей. Он убеждает себя, что на данный момент так правильно. Что так безопаснее. Что это просто фаза, просто особенность формата, который он сам себе утвердил, дав немного времени до того, как всё рухнет окончательно. А потом – уже в другой точке времени, под ледяными струями воды душа на Мальдивах, – он думает, что, возможно, ошибался. И воспоминания заканчиваются.