Исповедь

В воздухе сплошная пыль. Катсуки не может дышать. — Снова пойдешь туда? Каминари затягивается. Бакуго смотрит на тлеющую сигарету в руках друга и фыркает. Ему не нравится эта дурацкая привычка, она медленно убивает его и всех вокруг, кто тоже дышит этой гадостью, но разве этому долбоебу что-то докажешь? Конечно нет. Кому как не Катсуки об этом знать? Поэтому, вместо выкрикивания бесконечных тирад о вреде курения, он просто вырывает яд из рук Денки и топчет его на мокром асфальте под недовольные возгласы. — Знаешь, тебе пора бы уже отпустить его, — в голосе Каминари прослеживается явное раздражение. Он хмурит брови, наблюдая за казнью примерно 27 центов, которые он честно заработал, рискуя своей жизнью. Бакуго находит это ироничным. — Если не отпустишь - оно тебя погубит. — Кто бы говорил. Катсуки всегда уходит по-английски, когда его что-то бесит. Зачеркнуть. Катсуки всегда уходит по-английски. Через двадцать минут он уже стоит в пустой, слабо освещенной церкви. Другой обстановки он и не ожидал - никто не читает проповеди в двенадцать ночи. Он был здесь столько раз, что может с закрытыми глазами пройти мимо рядов сидений в исповедальню. Но Бакуго не закрывает глаза - ему страшно. Зачеркнуть. Бакуго не закрывает глаза. — Давай обойдемся без всей этой херни про грехи. — Как скажешь, Бакуго, — отвечает до боли знакомый голос. Он был здесь уже миллиард раз. Он знает голос пастора лучше своего собственного. — О чем сегодня хочешь исповедоваться? — Все о том же. За стенкой кто-то вздыхает. Катсуки хмыкает. Пастор уже слушал эту исповедь миллиард раз, но он не прогоняет его. Напротив - он уже знает, что ровно в полночь придет Бакуго, и терпеливо ждёт его в будке конфессий. — Прости меня, отец, ибо я согрешил, — все же произносит Катсуки. Иначе оно просто не звучит правильно. Не чувствуется правильно. — Я знал одного парня, мы вместе росли. Я так до конца и не понял почему, но я его травил. — А по-моему, все ты понял. — Не перебивай меня, святой отец, — Катсуки закатывает глаза. — Он родился без причуды, но все равно мечтал стать героем. Он просто обожал Всемогущего: смотрел все его интервью, все выпуски новостей про него, его комната была заполнена мерчем. — Бакуго, может, сегодня исповедуешься в чем-то еще? — Нет, — его голос решительный, он звучит резче уставшего голоса священника, — слушай. Я травил его с самого детства, иногда избивал и натравливал на него других детей. Я был идиотом. — Почему ты не извинился перед ним, пока еще была возможность? — Я был идиотом. — Я это уже слышал. — Ты уже все слышал. Катсуки облокачивается о стену за спиной с глухим ударом. Он глубоко вздыхает и закрывает глаза. Ему нечем дышать. Ему страшно. Небо было ясное. Эти исповеди всегда казались сложнее любых битв со злодеями. Зачеркнуть. Эти исповеди всегда казались ему сложными. Зачеркнуть. Исповеди. — В старшей школе, — говорит он на выдохе. Это сложно. Пыль не дает ему дышать, — он не выдержал. Я вместе со всей школой смотрел вверх. Он был на крыше. Кажется, он был спокоен. Это пугало больше всего. — Почему ты не извинился? — пастор настаивает, его голос едва заметно дрогнул то-ли от грусти, то-ли от гнева - герой не понимает. — Да не знаю я, не знаю! — Бакуго срывается, его голос, в отличие от священника, очень даже заметно дрожит. Ему, мать твою, нечем дышать, — Я был идиотом! Самовлюбленным подростком, который мог только доказывать свою значимость через травлю слабых! Доволен?! В церкви становится тихо. Бакуго нужно время успокоиться. Зачеркнуть. Бакуго нужно время. — Ты помнишь, что было дальше? — пастор первый нарушает тишину. Его спокойный голос, как сталь, разрезает воздух вокруг героя на мелкие куски, будто пытаясь помочь, но на деле делая только хуже. — Конечно помню, — он хмыкает, будто его собеседник только что сказал какую-то несусветную чушь, — я до сих пор вижу кошмары о том дне, даже когда я просто закрываю глаза, — он делает очередной глубокий вдох, пытаясь поймать как можно больше кислорода. — Он прыгнул. Скорее даже, сошел. Было много крови, — Катсуки закрывает глаза. По асфальту разливаются красные реки, одна из них затекает ему под подошву. Она того же цвета, что брызги на его костюме. — Но он выжил. Куча переломов, сотрясение, его ногу пришлось собирать по осколками, вживлять в неё пластины или что-то такое - я не вдавался в подробности, я просто видел, как он приземлился на неё, — перед глазами всплывает страшная картина. Это был первый раз, когда он увидел человеческие кости. — Он до сих пор хромает на эту ногу, но он жив и ходит, что уже чудо. Я даже начал думать, что, возможно, его причуда - это бессмертие, — Бакуго хмыкает, смеясь то-ли с абсурдности теории, то-ли с абсурдности этой исповеди. — Точно нет, — священник подхватывает едва уловимый смешок, — у него нет причуды. Тишина снова виснет в воздухе. Почему-то становится очень горько и страшно. Вычеркнуть. Почему-то становится очень горько. Он не может перестать видеть едва теплое тело перед глазами, не может перестать слышать испуганные крики. И он, черт возьми, не может дышать. — Мне очень жаль, — выдавливает Бакуго сквозь тьму своих воспоминаний. Это было сложно, но он должен был это сказать, это часть его ежедневной исповеди. — Но ведь сейчас он нашёл то, что делает его счастливым, — пастор разговаривает чересчур спокойно, будто обсуждает чей-то глупый сон. Катсуки из кожи вон лезет, лишь бы просто дышать, а пастор по ту сторону стены смеет разговаривать так спокойно. — Он понял, что не сможет стать героем, — не говори этого. — Более того, он нашёл место, которое помогло ему справиться с его травмами и стать счастливым. Разве ты не рад? Катсуки молчит. Он вглядывается в пол, будто там написано, что нужно сейчас сказать. Но это просто пыльный пол. А человек за стеной просто священник. — Он должен был стать героем. Вместе со мной. Голос Бакуго звучит тихо. Чересчур тихо. Пастор вздыхает. На этом исповедь заканчивается. Всегда на одном и том же месте. За все эти годы, они так и не смогли прийти к чему-то новому. Каждый раз Катсуки закапывается в своих мыслях, сидя в тесной пыльной будке конфессий. Каждый раз трость пастора стучит по полу все дальше от героя.