Бушующее пламя

Жизнь Ёчико разделилась на «до» и «после» резкой, белой чертой. Новый отрезок начался с белого потолка и монотонного писка аппарата. Первым осознанным ощущением стала жесткость простыни, так не похожей на ее старую, выцветшую от стирок простынку с веселыми танцующими котами. А потом по глазам, привыкшим к полумраку, резанул свет из большого окна. Мир, до того расплывчатый и тихий, вдруг наполнился звуками и чужими голосами, но смысла в них не было. Первые дни она молчала, словно в горле застрял большой камень и не давал дышать полной грудью. Она лишь внимательно, не мигая, смотрела в лица склонившихся над ней людей в белых халатах. Их глаза были полны жалости, от которой становилось не по себе. Приходила незнакомая тетя с слишком ласковым голосом и долго говорила о «страшной потере» и о том, что «о Ёчико непременно позаботятся». Девочка не понимала, что та имела в виду. Родители все не шли ее забрать, и это было странно и неправильно. Мама всегда волновалась, если она задерживалась на пять минут. Первым человеком, заставившим ее издать хоть звук, стала Юко Тачибана. Ёчико знала ее — она с сыном бывала у них в гостях, пахла дорогими духами и привозила вкусные пирожные. Увидев знакомое лицо, девочка шевельнула пересохшими губами. —Оба-сан… — ее голос был тихим, шипящим. Женщина присела на край кровати, не говоря ни слова. Ее рука, нежная и теплая, легла на волосы Ёчико. Девочка почувствовала комок в горле. —Ма?.. — выдохнула она, потому что это был самый главный, единственно важный вопрос. Где они? Юко-сан замерла, и по ее щеке скатилась слеза. Она не вытерла ее. —Прости, родная, — ее голос дрогнул. — Она… они не придут. Теперь ты будешь жить с нами. Обещаю, мы будем заботиться о тебе, как о своей. Фраза «не придут» показалась Ёчико глупой и нелепой. Мама всегда приходила. Просто сейчас, наверное, ей сложно найти дорогу в эту белую комнату. Но дома у Тачибана она будет искать в первую очередь. Значит, логично было отправиться туда. Когда ее наконец выпустили из больницы, повели в другое странное место. Оно не было похоже ни на что из того, что она знала. Воздух здесь был густым и тяжелым, он пах влажной землей, сладковатым дымом благовоний и чем-то еще — едва уловимым, горьким и пугающим, запахом гари, который щекотал ноздри и заставлял учащенно биться сердце. И посреди этого всего — ее любимая фотография. Большая, в резной рамке. Мама и папа, красивые и счастливые, обнявшись, смеются в объектив. Очень хорошая фотография. Почему она здесь? Почему-то везде стояли белые хризантемы — холодные, безжизненные, похожие на бумажные. А лысый мужчина в странном одеянии сидел на полу и монотонно, нараспев, читал непонятные слова. Они усыпляли и пугали одновременно. Ёчико решила просто сидеть и смотреть, затаившись в уголке. Мир взрослых снова совершал какие-то необъяснимые ритуалы. Потом подошел Кейсукэ-сан. Он был высоким и сильным, как папа. Мужчина молча взял ее на руки, и его крепкие объятия были таким знакомым и желанным якорем в этом море чуждости. Он пронес ее в соседнее помещение, где стояли два длинных деревянных ящика. Их медленно, с тихим скрипом, вдвинули в большую железную дверь, похожую на дверцу печи. А потом — огонь. Он вспыхнул за толстым стеклом, яркий, живой, танцующий. Он был красивым. Но почему-то глядя на него, у Ёчико свело живот от страшного, непонятного предчувствия. В горле встал ком, и глаза наполнились слезами, которых она до сих пор не проливала. Кейсукэ-сан, почувствовав, как она вся напряглась, тут же опустил ее на пол. Но было поздно. Тихие, прерывистые всхлипы вырывались наружу. Она уткнулась лицом в его дорогой костюм, и он, не говоря ни слова, просто держал ее. Он пах не так, как папа. Но обнимал так же крепко, так же безопасно. И от этого осознания — что есть кто-то, кто держит, но это не папа, и никогда уже не будет папа, — плакать хотелось еще сильнее, до боли в груди, до полной, абсолютной пустоты внутри. Такое чувство, будто все, что было раньше, сгорело за той самой огненной дверцей, и внутри нее теперь тоже только пепел. И пока она плакала, вбирая в себя чужой, но спасительный запах, в ней сама собой сложилась страшная, безмолвная формула. Она не думала словами, но всё внутри поняла, увидев тот самый огонь за стеклом. Огонь забрал их. Навсегда. ---- Ёчико вырвалась из сна рывком, как из падающего самолета. Горло было стиснуто беззвучным криком, а щеки мокрыми от слез, которые текли сами по себе, пока сознание было в плену у огня. Она лежала неподвижно, вгрызаясь взглядом в узор на потолке, пытаясь опознать очертания в полумраке — не белые больничные плиты, а знакомые разводы гипса в её комнате в особняке Тачибан. Но призрачное ощущение жара на коже не отпускало. Воздух в спальне казался спертым, густым от запаха гари, которого не могло быть. Одеяло, мягкий бархат, вдруг стало саваном. Комната, эта позолоченная клетка, давила стенами. Она сбросила одеяло и встала. Пол был холодным под босыми ногами, и этот холод стал первым реальным ощущением, якорем. Дрожащими руками она на ощупь нашла на стуле спортивные штаны и майку, натянула их на влажную от холодного пота кожу. Ритуал подготовки к бою был медитацией: каждое движение — обмотка запястьев, завязывание шнурков — отгоняло призраков. В зеркале в прихожей мелькнуло бледное лицо с слишком яркими, почти лихорадочными глазами. Она не стала в него вглядываться. Путь в подвал был побегом. По ковровой дорожке, мимо дорогих гравюр, мимо приоткрытой двери кабинета, откуда доносился ровный гул телевизора. Каждый шаг вниз по холодной каменной лестнице был шагом к спасению. И вот он — запах. Не духов и не воска для мебели. Запах дерева, пота и стали. Глоток настоящего воздуха. И только тогда, когда её кулак с глухим стуком вгрызся в кожаную грушу, а цепи заголосили жалобным скрежетом, призраки окончательно отпустили. Раз-два. Свист рассекаемого воздуха. Удар, от которого по костяшкам бежала знакомая, почти успокаивающая боль. Раз-два.Дыхание — резкий вдох через нос, шумный выдох в такт движению. Никаких мыслей. Никаких снов с огнем. Только тело. Только мышечная память. Она не услышала шагов, но почувствовала, как изменилось давление в воздухе, как свет из приоткрытой двери наверху дрогнул. Ёчико замерла в боевой стойке, груша все еще раскачивалась за её спиной, словно маятник. На пороге стояла Юко-сан. В её нарядно-домашнем кимоно и с конвертом из плотной, дорогой бумаги в руках, она выглядела инородным телом в этом спартанском царстве. — Твои костяшки, — её голос был ровным, без упрека, но в нём читалась усталая констатация факта. — Снова. Ёчико разжала кулаки. Из-под бинтов, въевшихся в кожу, проступали ржавые подтёки. Она лишь молча кивнула, проводя тыльной стороной ладони по мокрому лбу, оставляя солёную влагу на лице. — Пришли результаты пробных тестов, — Юко-сан не спускалась вниз, оставаясь на последней ступеньке, на границе двух миров. — Баллы высокие. Преподаватель из «Кобо Дайси» впечатлен. — Она сделала небольшую, значимую паузу. — Но все они пишут одно и то же. Женщина переложила конверт из руки в руку. — Ты не проявляешь интереса. Не участвуешь в консультациях. Создаётся впечатление, что тебя это совершенно не волнует. Ёчико молча смотрела на неё, грудь высоко вздымалась от недавней нагрузки. Сквозь едкий запах пота и кожи она уловила тонкий, неизменный аромат духов Юко — жасмин и что-то холодное, металлическое. Запах того упорядоченного, безопасного мира, в который она не могла вписаться. — До экзаменов меньше полугода, Ёчико, — голос Юко-сан приобрёл более твёрдые, деловые нотки. — Мы должны определиться со школой. Ты не можешь всё время прятаться здесь. «Прятаться». Слово ударило в самую точку, больнее, чем отдача от груши. Это не было правдой. Здесь она не пряталась. Здесь она собирала по крупицам своё распавшееся «я». Готовилась. К чему — она и сама до конца не знала. Но это было важнее, чем любые вступительные экзамены в любую престижную школу. — Мне не нужна престижная старшая школа, — наконец выдохнула Ёчико, её голос прозвучал хрипло от напряжения и нехватки воздуха. — Мне нужно уметь это. Она резко, почти яростно, толкнула грушу, заставив цепи взвыть пронзительнее. — «Это»? — мягко, почти по-матерински, повторила Юко. — Нокаутировать учебники по литературе? — Защищаться! — вырвалось у Ёчико, и в глазах на мгновение вспыхнул тот самый огонь, что горел за толстым стеклом крематория. — Быть сильной! Чтобы больше никто... чтобы ничего... Ком в горле, знакомый и ненавистный, сдавил гортань, заставив оборвать фразу. Юко-сан медленно, словбо преодолевая невидимое сопротивление, спустилась в зал. Она не подошла близко, остановившись в паре метров, уважая её личное пространство, эту невидимую клетку. — Я понимаю, — сказала она тихо, и в её голосе впервые зазвучала не отстранённость, а боль. — Но мир не состоит из одних угроз. Есть и другая жизнь. Будущее. Карьера. Ты не должна замуровывать себя в этом подвале в пятнадцать лет. — А что, по-вашему, мне делать? — голос Ёчико снова стал глухим, оборонительным. — Выбрать школу с хорошим теннисным кортом? Учить французский? Это бессмысленно. — Это страховка, — так же тихо, но с непоколебимой твердостью ответила Юко. — На тот случай, если... если однажды тебе надоест быть сильной. Чтобы у тебя был выбор. Подумай об этом. Она положила белый, кричаще-чистый конверт на скамейку у стены, где лежали потрёпанные боксёрские перчатки. — И перевяжи руки. Кейсукэ-сан привезёт курицу на ужин. Он будет рад тебя видеть. Не дожидаясь ответа, Юко развернулась и поднялась по лестнице, её шаги постепенно затихли, оставив после себя лишь запах жасмина. Ёчико снова повернулась к груше. Она сжала кулаки, чувствуя, как грубые бинты впиваются в свежие ссадины. «Страховка». «Выбор». Пустые, звенящие слова для того, кто знает, что весь твой мир может обратиться в пепел за одну ночь. Страховка не спасёт от огня. Выбор не вернёт тех, кого забрало пламя.