Mr. Untouchable

03:07. Резкий, настойчивый стук в дверь выдернул Хонджуна из вязкой полудремы. Он распахнул глаза и глухо выругался, уставившись в потолок. Сон дался ему с боем, часы тянулись мучительно долго, прежде чем сознание наконец провалилось в небытие, но теперь кто-то осмелился вытащить его оттуда. Кого, черт возьми, могло занести к его дверям в такое время? Он рывком поднялся с кровати, босыми шагами пересек темную квартиру, и не заботясь о внешнем виде дернул замок. – Черт возьми, кто бы ты ни был, я выбью из тебя вс... – тяжелый щелчок ручки эхом раздался в тишине коридора, когда дверь наконец распахнулась, и слова застряли в горле. Сонхва. Он стоял на пороге неподвижно, словно сотканый из ночи. Лицо спокойное, собранное, взгляд темный и внимательный, такой, каким его знали в подразделении. Такой, каким его всегда видели со стороны. Странно. Они ведь пересекались сегодня днем в штабе спецагентов. Обменялись парой сухих фраз, разошлись каждый по своим миссиям. Что "мистер неприкасаемость" делает у его двери глубокой ночью? Ах, Сонхва. Сонхва был номером один с того самого дня, как появился в отряде шесть лет назад. Самый лучший, самый опасный, самый закрытый. С такой сногсшибательной внешностью, спокойной, холодной, в прямом смысле убийственной красотой, и с такой способностью иначе и не выживешь. Он всегда был полностью экипирован: плотные костюмы, перчатки, защитные шлемы. Ни единого открытого участка кожи. Любое прикосновение к нему означало мгновенную смерть, без боли, шанса, или исключений. Проклятие, замаскированное под дар. Казалось бы, с подобной силой путь один – спецподразделение. Возможность убивать одним касанием была слишком полезной, чтобы оставлять ее без применения, особенно на миссиях по устранению особо опасных целей. И все же цена была чудовищной. Сонхва навсегда лишен простых человеческих вещей: тепла, прикосновений, удовольствия. Даже случайного, даже невинного. Жизнь за стеклом, где ты можешь видеть все, но никогда не дотронуться. Какая ирония. То ли дело способность Хонджуна. Абсолютная неуязвимость звучала куда приятнее, и что немаловажно, не осложняла повседневность. Ни ядерные испытания, ни обрушенные здания, ни пламя, ни ледяная бездна не могли оставить на нем и следа. Его тело было неубиваемым, будто насмехалось над законами физики. Повезло, да? Ах да, Сонхва. – Может, ты уже впустишь меня? – раздался низкий, холодный голос. Казалось, будто он был здесь против собственной воли, будто каждый шаг по этой квартире давался ему с усилием, будто он переступал не порог, а границу, за которой больше не действовали привычные законы. Он прошел в просторную гостиную, залитую холодным лунным светом, что струился из панорамных окон и ложился на пол серебряными полосами, когда остановившись огляделся. Его лицо не выдавало ни единой эмоций, взгляд пустой, стеклянный, словно он смотрел сквозь предметы, не цепляясь ни за один из них. – Раз уж ты здесь, – нарушил тишину Хонджун, – я могу предположить, что ты все-таки подумал над моим предложением? Пак медленно повернулся к нему. "Несокрушимый" стоял в кухонной зоне, опираясь бедрами о холодный мрамор острова для готовки. Лунный свет мягко играл в его, растрепаных после сна, рыжих волосах. Он выглядел слишком спокойно для человека, который предлагал невозможное. – Я уверен, что это не сработает, – ровно произнес Сонхва, – И все же надеюсь, что в случае провала я хотя бы не убью тебя. – он скрестил руки на груди, взгляд на мгновение ушел в сторону, – Все-таки в штабе ты ценный боец. Губы Кима дрогнули в улыбке. – Я бессмертен, куколка, – легко отозвался он, – Поверь, если бы хоть что-то могло причинить мне вред, я бы давно погиб. Испытания, эксперименты, попытки найти уязвимость… – он пожал плечами. – Хочешь чего-нибудь выпить? Сонхва поднял на него взгляд. Его глаза были черные, затягивающие и опасные, словно глубокая бездна. Медленно, почти демонстративно, он стянул длинную перчатку с руки. Ткань мягко соскользнула, обнажая гладкую, светлую кожу. Хонджун невольно сглотнул. Мысль о том, что к ней не прикасались годами, возможно, десятилетиями, отдалась где-то под ребрами странным, непривычным чувством. – Начнем с простого, – сказал Пак, – С держания за руки. – Я же говорил, Хва, – начал Хонджун, – если бы хоть что-то… Он не договорил. Короткий вскрик прорезал воздух. Его сердце рвануло в груди, дыхание сбилось, а Сонхва резко отдернул руку от его плеча, почти в панике натягивая перчатку обратно. – Нет, подожди, – быстро сказал Ким, перехватывая его запястье и вырывая ткань из пальцев, – Смотри. Он сжал его ладонь в своей, крепко и уверенно. – Все нормально. Со мной все нормально. Это просто было резко. Я не успел подготовиться. Кожу Хонджуна покрыли мурашки. Он дышал неровно, пытаясь вернуть контроль над телом и унять бешеное сердцебиение. Сонхва застыл. Он смотрел на их сцепленные руки, будто видел это впервые. Он чувствовал тепло, мягкость кожи, легкое, почти неосознанное движение большого пальца Хонджуна, который поглаживал его ладонь, словно успокаивая. Столько лет он был рядом. Так близко, и ни разу – по-настоящему. – Я привык... – парень тихо выдохнул, – Прости, если напугал. Я никогда не чувствовал ничего подобного от человека. Сонхва поднял на него взгляд. Глаза его оставались такими же темными, но теперь в них не было пустоты. Там жило что-то новое, опасное, почти жадное. – Ну что ж, – медленно сказал Хонджун, не разрывая контакта, – Выпьем чего-нибудь? – он наклонил голову, всматриваясь в лицо Пака, – Или ты хочешь перейти сразу к делу?

***

Вот бы не сорваться. Вот бы не дать этому чувству, такому густому, тянущему, как темная вода, подняться выше горла. Вот бы хоть на мгновение забыть, как он просыпался среди ночи с ощущением пустоты, что разъедала изнутри. Пустоты, в которой не было ни рук, ни голоса, ни тепла, только память и вина. Вот бы не нуждаться ни в прикосновениях, ни в близости, ни в чьем-то дыхании рядом. Вот бы уметь подпускать без страха, счета последствий, постоянного ожидания смерти. Эта способность никогда не была даром. Только проклятием, аккуратно упакованным в красивую оболочку. С тех самых четырнадцати лет, в возрасте, когда силы проявляются у всех, Сонхва больше не чувствовал ничего, кроме горя. С того дня, когда тела близких упали слишком быстро. Когда он понял, что его кожа – приговор, и что любое прикосновение – конец. С тех пор тепло стало воспоминанием, нежность – простым словом, а близость чем-то, что принадлежит другим. И все же… Неужели спустя тринадцать лет он может вспомнить, каково это, когда тебя не боятся? Сонхва медленно положил ладонь на шею Хонджуна. Кожа под его пальцами была теплой, живой, настоящей, а Ким не вздрогнул, не отпрянул, не задержал дыхание. Он уже привык к этим ощущениям, и потому остался неподвижен, лишь внимательно глядя в глаза перед ним. Это почти сбивало с толку. Брюнет притянул его ближе, лицо оказалось на расстоянии дыхания, и во взгляде Хона вспыхнуло удивление, когда он понял: гость больше не собирается сдерживаться. Руки Пака ожили. Жадные, нетерпеливые, будто он боялся, что все исчезнет, если он замедлится. Ладони скользнули вдоль ребер, ощупывая контуры тела, и запоминая каждую линию. Под пальцами чувствовались мышцы, напряжение и тепло. Он прошелся по груди и задержался на животе, прежде чем снова подняться к шее, сжимая ее так, будто проверяя не сон ли это. Хонджун все еще стоял, упираясь бедрами в холодный мрамор. Возбуждение в мягких свободных шортах давно выдавало его, а дыхание вновь сбилось и стало глубже. В тесном пространстве между ними воздух словно нагрелся, сделался плотным. Сонхва чувствовал это, видел, все понимал. И от этого внутри что-то трескалось. – Может быть… – голос Кима прозвучал ниже, чем он ожидал, – Позволишь мне сперва поцеловать тебя? Пару минут назад все это казалось невозможным. Сонхва наклонился не сразу. Он задержался на этом расстоянии, опасно близком, словно проверяя самого себя. Боялся, что если сделает еще один шаг, дороги назад уже не будет. Хонджун не отвел взгляда, не дрогнул, только чуть приоткрыл губы, будто разрешение уже было дано без слов. И тогда Пак сорвался. Поцелуй был не мягким и не осторожным. Он был глубоким, настойчивым, почти яростным, таким, каким целуют не от нежности, а от долгого, изматывающего голода. Брюнет забирал чужой воздух убеждаясь, что это реально, что Хонджун не рассыплется под его руками. Ким ответил сразу. Он подался вперед, позволив прижать себя сильнее, позволив диктовать ритм, угол и глубину. Его пальцы сами нашли плечи старшего, и стали сжиматься на них удерживая, словно боялись, что тот отступит. Рваное, горячее дыхание отдавалось прямо в губы, руки дрожали. Ладони скользнули ниже, обхватывая талию, притягивая ближе, стирая последние сантиметры между телами. Тепло "несокрушимого" было ошеломляющим, таким живым, настоящим и терпеливым. Сонхва поймал себя на том, что касается его слишком жадно и много, как-будто пытаясь наверстать все годы, в которые ему было запрещено чувствовать. Забавно. Разве это не он прервал его сон, заявляясь сюда без приглашения глубокой ночью, и непонятно на что надеясь? Поцелуй стал глубже, медленнее, нежнее. Пак отстранился лишь на вдох. Его пальцы нетерпеливо тянули ткань вверх. Одежда давно была лишней. – Смотри на меня. – хрипло выдохнул он. Хонджун не смел отрываться. В его взгляде не было сомнений, или страха. Только полное доверие, которое даже пугало. Быстрым движением Хва стянул с него футболку, больше напоминающую объемный мешок, и его пальцы сразу же вернулись к коже, не желая терять контакт. Он провел ладонями по обнаженным плечам и груди, запоминая рельеф, тепло и то, как Хонджун реагирует на каждое касание тихим вдохом и едва заметным движением навстречу. Он позволял все. Не просто стоял, а отдавался каждым жестом. Контраст горячего тела и холодной столешницы, в которую его вжимали, заставил Кима громко выдохнуть, и Сонхва сорвался окончательно. Он снова поцеловал, опускаясь ниже, становясь жаднее, срываясь с губ на линию челюсти, а после к шее. Его дыхание обжигало. Он начал забывать, кем был все эти годы. Оставалось только это тело под руками, и чувство, от которого невозможно было спастись. – Скажи, если я зайду слишком далеко, – прошептал он болезненно честно. Хонджун улыбнулся. Его ладонь легла на щеку отстранившегося парня, в глазах которого резко засверкало чувство вины. Бедняга. Как можно было осудить того, кто столько лет провел в полнейшем одиночестве и сильнейшей нужде близости? – Не скажу, – его голос был низким, хриплым, пропитаным остатками сдерживаемого самообладания, – Сделай все, чего хотел. В этих словах не было ни вызова, ни игры. Только полное, безоговорочное разрешение. Сонхва разглядывал его лицо, тонул в глазах, обводил взглядом изгиб бровей, кончик носа, контур губ. Он всегда находил Хонджуна привлекательным, это было почти неудобное, тщательно игнорируемое знание. Таким типом красоты обычно не пренебрегают, таким пользуются. И все же, сколько бы Сонхва ни наблюдал со стороны, он ни разу не видел Кима рядом с кем-то по-настоящему близким. Иногда он ловил себя на догадках. Может быть, Минги из подразделения зачистки? Телекинез у того был впечатляющим, сильным, разрушительным и гибким, как и сам его характер. Они часто работали вместе, и довольно легко находили общий язык. Или, быть может, Уён из спецврачевания? Мастер регенерации, главный медик штаба, человек, который знал Хонджуна не первый год и умел располагать к себе почти любого. Киму не нужна была его способность, значит, если между ними и было что-то, то точно не из расчета. Это точно были не Ёсан и Сан. В подразделении спасения и без слов было ясно: эти двое существовали как единое целое, болезненно зацикленные друг на друге. Да и редкое совпадение способностей в виде нечеловеческой силы будто заранее определило их путь. Не подходили и братья Юнхо и Чонхо из разведки. Полёт и невидимость идеально дополняли друг друга, но с Хонджуном они держались на вежливой дистанции, слишком далекой для подозрений. Выходило, что Ким был один. В их спецподразделении вообще не поощрялась близость. Агенты здесь редко позволяли себе дружбу, не говоря уже о чем-то большем. Сонхва ограничивался сухими приветствиями, запирая внутри любые мысли о том, способен ли Хонджун выдержать его прикосновение. А Хонджун… Хонджун лишь недавно, почти небрежно, позволил себе бросить ему предложение попробовать. Без ожиданий, без надежды. Ирония была до боли смехотворной. Теперь Пак стоял на его кухне. Теперь он, все еще не веря в происходящее, клал руки на его тело. Теперь в глазах не было страха, только желание, жадное внимание и тень сожаления о времени, которое было упущено. Мягкий, обжигающе-горячий язык Сонхва медленно выводил влажные круги вокруг сосков. Ким бессознательно откинул голову назад, губы приоткрылись, громкие выдохи рвались из груди. Он задыхался от удовольствия, не в силах удержать ни звука, ни реакции. Да, конечно, "несокрушимый" выстоял, не погиб от прикосновений. Только вот каждое из них делало его тело гиперчувствительным, будто вся кожа стала единым нервом, будто Хонджун превратился в сплошную обнаженную эрогенную зону, не знающую защиты. Сонхва действовал легко, подхватив его под бедра. Хон даже не успел осознать момент, когда пол ушел из под ног. Мир сузился до рук, до губ, до этого ощущения полного принятия. Его несли к огромному мягкому дивану, что занимал бóльшую площадь в центре зала. Пак не отрывался от его груди, словно не мог, или не хотел отпускать ни на секунду. Лишь когда он уложил его на спину, позволив себе нависнуть сверху, то посмотрел ему в глаза. И этот взгляд не принадлежал голодному хищнику, готовому забрать все и сразу. В нем не было властного превосходства, лишь оголенная, почти болезненная потребность. Взгляд Сонхва был до боли искренним, слишком живым, будто он не собирался забирать, а умолял: возьми сам. Перехвати. Реши. От этой неожиданной уязвимости возбуждение накрывало Хонджуна новой, тяжелой волной. И он перехватил. В его мягких движениях было больше решимости, чем во всех его прежних попытках держать себя в руках. Медленно подняв корпус он оперся на высокую спинку дивана, когда его ладони уверенно легли на бедра Пака, усаживая сверху на свои, словно спрашивая разрешения, которого не требовалось. – Смотри на меня, – тихо сказал он. И Сонхва не смел отрываться. В его взгляде все еще жила эта опасная, почти пугающая смесь силы и просьбы. И именно она сломала в Хонджуне последние сомнения. – Прости, что не осмелился сделать этого раньше, – выдохнул он, медленно стягивая с него ткань белого свитера. Пальцы скользили осторожно, словно он боялся спугнуть, – Ты не обязан быть сильным. Здесь со мной ты можешь просто быть. Каждый слой одежды исчезал неторопливо, будто Хонджун хотел запомнить этот процесс. Запомнить, как под его руками открывается тело, привыкшее быть запретным. Сонхва вздрагивал от каждого прикосновения, от каждого касания воздуха к обнаженной коже. Он тянулся ближе, впитывая эту нежность целиком. – Ты даже не представляешь... – его голос сорвался, – Что делаешь со мной. – И именно поэтому я не остановлюсь. – мягко ответил Джун, наклоняясь ближе. Он целовал его не жадно, а бережно, медленно, как целуют того, кого боятся потерять. Губы, скулы, линия челюсти, шея. Каждое прикосновение было обещанием, а не требованием. Когда Ким осторожно подтолкнул его в сторону, диван принял их мягко, утопая под весом. Теперь Пак смотрел снизу вверх. Пространство вокруг словно исчезло. Остался только лунный свет, тишина ночи, дыхание, и медленное, неумолимое сближение. – Если я стану слишком… – начал Хонджун, но Сонхва прервал его, прижимаясь ближе. – Не станешь. Я ждал этого слишком долго. Хонджун позволил себе улыбку. Его ладонь неспешно скользнула вниз по выпирающим ребрам, задержалась на узкой талии, и лишь затем опустилась на горячую плоть, что давно дергалась в предвкушении. Сонхва вздрогнул всем телом, словно от удара током. Он и представить не мог, что простое прикосновение может быть таким, не просто желанным, а сокрушающим, стирающим границы между годами одиночества и этим мгновением. Как много лет он жил, не позволяя себе даже мечтать. Как долго считал свою жажду чем-то постыдным, неуместным, обреченным оставаться без ответа. И как пугающе правильно сейчас все становилось, эти руки, этот взгляд, эта уверенность, с которой Хонджун будто возвращал ему право чувствовать. Как же хорошо, что судьба подарила им это знакомство, эти годы совместной службы, эту решимость, благодаря которой они наконец были там, где всегда хотели оказаться. С губ Сонхва срывались громкие стоны, когда обхватившая влажную кожу рука Хонджуна принялась скользить вдоль нее. Тело отзывалось на каждое движение, на каждую смену ритма, подаваясь навстречу, выгибаясь. Взгляд мутнел, дыхание сбивалось, кожа горела так, будто все нервы вдруг оказались оголенными. Все происходящее казалось жестоким сном. Игрой, больной фантазией его изголодавшегося мозга. Но таковой не являлось. Это взаправду. Ким поднес пальцы свободной руки к его губам. Сонхва даже не задумался. Он приоткрыл рот почти автоматически, принимая этот жест как нечто естественное и неизбежное. Его язык послушно вылизывал вдоль и между, обильно смачивая, а сознание окончательно плыло, растворяясь в ощущениях. И только когда пальцы покинули его горячий рот, а рука потянулась вниз к ягодицам – он понял. Указательный. Он надломленно вскрикнул, когда внутри него отозвалась та самая точка, о существовании которой он, казалось, и не подозревал. Через пару минут аккуратно добавился средний. Парень цеплялся за диван, за плечи Хонджуна, за сам воздух, но все это было бессмысленно, контроль утекал сквозь пальцы. Ким без устали работал двумя руками. От такой активной стимуляции Сонхва сносило крышу. Он потерял себя, утратил последние силы сдерживаться, оставил попытки унять громкий голос и тремор, что охватил его тело. – Джун... – имя вырвалось само, сломанное, умоляющее. – Запоминай, – ответ был тихим, но в нем звучала сталь, – Запоминай, как это ощущается. – он наклонился ближе, его слова касались кожи почти физически, – Больше ты не будешь один. Ничто не заменит тебе этого. Не заменит меня. Это предел. Вот он, конец, совсем рядом. Еще пара мгновений, пара движений, и Сонхва достигнет вершины. Такой, какой не достигал никогда прежде в его паршивой, одинокой жизни. Хонджун не останавливался, выжимая из него последние надежды продержаться еще хоть немного, последние попытки продлить эти чувства. – Бедняжка... изголодался до дрожи, а все еще сопротивляешься, – усмехнулся он. Рыжие пряди волос потемнели от влаги, прилипая ко лбу и вискам, дыхание было горячим, – Я слишком долго ждал этого. Слишком долго хотел тебя, – он смотрел на него с откровенным обожанием, от которого мутнел разум, – Хватит держаться, сделай это. Кончи для меня, Пак Сонха.

***

Сонхва проснулся не сразу. Сначала было ощущение мягкости, слишком глубокой и слишком обволакивающей для дивана. Потом тепло одеяла, что лежало где-то на уровне плеч. Он медленно открыл глаза. Потолок был незнакомым. Высокий, светлый, с тонкой полосой солнечного света, пробившейся сквозь неплотно задвинутые темные шторы. Воздух в комнате был пропитан запахом кожи, чистых простыней и чем-то знакомым, будто родным. Кровать. Сонхва замер. Последнее, что он помнил – большой, мягкий диван. И ночь, в которой время перестало существовать. Он помнил тепло рук, голос, дыхание рядом, но как оказался здесь не знал. И странным образом это не пугало. Скорее вызывало тихое, почти детское изумление. Он приподнялся на локтях. Одеяло соскользнуло с плеч, прохладный воздух коснулся кожи, и Сонхва только сейчас осознал: одежды на нем нет. Совсем. И он не стал искать ее. Это решение пришло легко, будто само собой. В теле не было стеснения, только приятная усталость, легкая чувствительность и тянущее тепло где-то под кожей, как напоминание о том, что эта ночь была реальной. Где-то за пределами спальни раздавался негромкий звук шипения масла, приглушенное постукивание посуды, тихая музыка. И запах. Еда. Теплая, домашняя, такая, от которой в животе тихо сжималось. Сонхва выдохнул, провел ладонью по лицу и поднялся. Пол был прохладным, и это странно отрезвляло, заставляя чувствовать каждый шаг. Он ступал медленно, тихо, будто боялся разрушить этот миг. Большая комната встретила его светом. Солнце заливало пространство мягким золотом, расстилаясь по полу, скользя по стенам. У плиты в зоне кухни стоял Хонджун. Спиной. В простой домашней одежде, расслабленный, уверенный, словно все в этом мире было на своих местах. Сердце Сонхва ускорилось. Он замер в дверях, внезапно остро осознав себя уязвимым, обнаженным и растрепанным, но когда сделал шаг назад – тут же был замечен. – Доброе утро, – сказал Хонджун, не оборачиваясь, но по голосу было ясно, что он улыбается. – Ты тихий. Я почти не услышал. – Прости. – неловко ответил Сонхва и тут же прикусил губу. Хонджун повернулся. Его взгляд прошелся по Паку медленно, без спешки, без оценки, а с восхищением и принятием. В этом взгляде не было ни удивления, ни сомнения. Только теплая уверенность. – Ты давно проснулся? Сонхва сглотнул и сделал шаг. – Нет… — тихо ответил он, – Я не помню, как оказался в кровати. Хонджун усмехнулся, переворачивая тост, что шипел на сковороде. – Ты уснул, – спокойно сказал он, – Я решил, что там тебе будет удобнее. Эти слова легли на брюнета неожиданно тяжело и тепло одновременно. Он подошел ближе, почти вплотную. Несколько секунд просто стоял за его спиной, собираясь с духом, а потом осторожно, почти невесомо коснулся. Ладонь легла между лопаток. Он проверял: не сон ли это? Реален ли Хонджун? Все еще способен его выдержать? Ким замер всего на мгновение, а потом медленно развернулся. В его взгляде не было удивления. Только мягкость, тепло, и что-то уверенное, спокойное, словно Сонхва именно там, где должен быть. – Как себя чувствуешь? – тихо спросил он с улыбкой. Пак ощущал, как уши предательски краснеют. – Хорошо. Хонджун сделал шаг ближе. Его ладонь поднялась к лицу обнаженного парня, пальцы легко коснулись щеки, не удерживая или требуя, а словно спрашивая. Сонхва не отстранился. Поцелуй был коротким и нежным. Не таким, от которого кружится голова, а таким, от которого становится спокойно. Сонхва фыркнул, чувствуя, как к щекам приливает тепло. – Я ничего не помню после кухни, – признался он, – Это плохо? – Это удобно, – ответил Хонджун, снова отворачиваясь к плите, – Значит, мы можем начать знакомство заново, за завтраком. Пак опустил глаза и улыбнулся впервые за утро. – Мне здесь нравится, — признался он почти шепотом. – Тогда оставайся навсегда. – легкая дрожь в голосе выдала трепет и волнение Кима, – Еда скоро будет готова.