Фракталы судьбы

Начинается это так, как начинаются все плохие идеи: с того, что Тони игнорирует оставшийся у него инстинкт самосохранения. Он держится на одних лишь крупицах сил, на кофе, злости и той самой усталости, которая проникает в кости и начинает переписывать твою ДНК. Той, которая превращает дни в часы, часы — в мгновения, а мгновения — в то, что бы это ни было. Потому что это — та штука, которая продолжает происходить; это, медленно подкрадывающееся, настойчивое, неправильное, просачивающееся в трещины его жизни. Это не усталость. И не стресс. Это что-то другое. Начинается всё медленно. Мелькнувшее движение в отражении окон пентхауса. Фигура там, где её быть не должно. Что-то, что успевает зацепиться за восприятие всего на секунду, прежде чем исчезнуть. Наверное, ничего. Игра света. Как город изгибается и меняется, когда ты находишься на тридцатом этаже, спишь по три часа в сутки и поглощаешь сомнительное количество кофеина. Наверное, ничего. Но потом это случается снова. И снова. И снова. Тень, проходящая за его спиной в тусклом свете дугового реактора. Фигура в отражении стекла, когда он слишком устал, чтобы мыслить ясно. Дуновение воздуха, касающееся затылка, когда окна закрыты. Ничего, что можно доказать. Ничего, что можно поймать. Но всегда, всегда ровно настолько, чтобы его внутренности сжались тугой стальной пружиной. А Тони научился доверять своей интуиции. Она вывела его из плена в пещере посреди пустыни. Она подсказала, что под его носом продают оружие. Она никогда не ошибалась. Так что он ждёт. Не реагирует. Не поворачивает голову, когда замечает движение краем глаза. Не проверяет записи с камер, потому что знает, что там ничего не будет. Не признает фантомные прикосновения, сдвинутые предметы, странно уменьшающееся количество напитка в его бокале. Он ждёт. И затем. Зеркало. Вот — что меняет всё. Вот — что превращает необъяснимое явление в проблему. Зеркало в ванной, запотевшее после душа, с одним-единственным идеально чётким отпечатком ладони на стекле. Не его. Слишком длинные, слишком тонкие пальцы, чуть согнутые, как будто кто-то стоял там и смотрел. Смотрел на него. И вот тут… Да. Это жёсткое нет. Тони нелегко вывести из равновесия. Его швыряли через комнаты боги, его город разрывали пришельцы, его ребра покрыты шрамами от имён, вырезанных войнами. Он, если уж технически разбираться, даже успел умереть хотя бы раз. Но в этом есть что-то другое. Что-то в неизвестности. В том, что за ним наблюдают без его разрешения, без его контроля, без единой возможности дать отпор. Это ощущается неправильным. Это жжёт. И той ночью он прекращает ждать. И начинает наблюдать в ответ. Поэтому, когда это наконец происходит — когда статическое электричество в комнате сдвигается, когда давление воздуха падает, как перед самым началом грозы, когда он снова ощущает это присутствие за своей спиной — Тони не двигается. По крайней мере, не сразу. Даже когда оно заговорило. — Старк. Не шёпот. Не галлюцинация. Не игра усталого воображения или сбой в электропроводке. Голос. Реальный, осязаемый, точно такой, каким он его помнит. И Тони, который должен был быть потрясён, который должен был паниковать, который должен был хотя бы что-то почувствовать, просто делает медленный, ровный вдох, берёт бокал и делает глоток. А затем — и только затем — он поворачивается. И вот он. Стоит посреди его грёбаной гостиной так, словно всегда был там. Словно никогда не уходил. Словно его не утащили в цепях, выплёвывающего кровь, яд и обещания мести. Локи. Выглядящий точно так же, за исключением того, что не совсем так. И Тони, вечный поэт, гений с тысячей заготовленных реплик, человек, у которого всегда есть слово на готове, смотрит на военного-преступника-бога-что-то-там, которого он точно не приглашал к себе домой. И говорит: — Ты, блин, издеваешься. Локи не реагирует. Что ж, отлично. Тони может с этим работать. Не то чтобы он ожидал шока или извинений, или чёртового объяснения. Это было бы слишком просто. Вместо этого Локи просто стоит там, совершенно неподвижный, голова слегка наклонена, будто Тони тут странный. Будто он — нарушитель в собственном чёртовом доме. И Тони, который годами оттачивал способность воспринимать совершенно безумные ситуации, не моргнув и глазом, смотрит прямо в ответ. Делает ещё один глоток своего напитка. А затем, медленно, нарочито, тоном, который обычно используют при обезвреживании бомб и уговаривании акционеров не поднимать бунт, говорит: — Ладно. Давай разберёмся. Ты в моей гостиной. Хотя, поправь меня, если я ошибаюсь, приглашения не было. Ничего. Ни реакции, ни смены выражения лица, ни проблеска вины или неловкости. Только та же самая непроницаемая, слегка насмешливая локийность ситуации. Тони шумно выдыхает, потирая переносицу для драматического эффекта. — Ясно. Хорошо. Допустим, мы всё ещё играем в стоическое, всезнающее, чуть угрожающее молчание. Отлично. Обожаю. Но давай перейдём к главному вопросу — зачем? И наконец-то — наконец-то — Локи движется. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы свет задел край его лица, заострив углы, сделав его почти нечеловеческим. — Зачем? — повторяет он, голос ровный, чёткий. — Ты действительно хочешь знать? Тони поднимает бровь. — Нет, я спросил для профилактики. Думал, мы можем превратить это в весёлую угадайку. Победитель получает бесплатную ссылку в ближайший космос. Губы Локи дёргаются — не совсем ухмылка, что-то неопределённое — прежде чем он делает один, неторопливый шаг вперёд. Тони не вздрагивает. Наверное. (Определённо, возможно.) — Ты говоришь так, будто можешь что-то контролировать, — мягко замечает Локи, глаза его блестят. И вот это — вот это не даёт покоя. Потому что Локи не должен быть здесь. Локи забрали обратно в Асгард, в тюрьму, в любое место, кроме этого. И всё же, каким-то образом, между тогда и сейчас, он нашёл способ вернуться. И он следил. Потому что, конечно, следил. Потому что в жизни Тони никогда не бывает просто. — Круто, круто, — говорит Тони, ставя стакан с крайней осторожностью. — Мне дико нравится этот твой стиль загадочного злодея, но давай уже перейдём к сути — зачем ты преследуешь меня, как какой-то полтергейст на минималках? Лицо Локи остаётся непроницаемым. — Преследую? — Ой, прости, тебе больше нравится «скрытно наблюдаю»? Шпионю? Тайком подглядываю? Что угодно, лишь бы тебе было спокойнее. — Я не… — Локи осекается. Вдыхает. Затем сквозь сжатые зубы: — Я не преследовал тебя. Тони делает неопределённый жест. — Загадочные движения, перемещённые предметы, отпечаток ладони на зеркале… Глаза Локи едва заметно вспыхивают. Едва заметное изменение выражения. Попался. Тони продолжает: — Что, это должно было быть тонко? Потому что, хм, забавный факт: оставлять улики — не лучший способ исчезнуть бесследно. Челюсть Локи напрягается. И это интересно. Потому что это значит, что Тони не ошибся. А это значит, что Локи здесь дольше, чем признается. А это значит… Ох. Ох, черт. Тони выпрямляется, вся ирония исчезает из его голоса. — Как давно? Локи не отвечает. А это и есть ответ. Тони резко выдыхает, проводя рукой по лицу. — Господи. Ты был здесь всё это время, да? Пауза. Затем — тихо, ровно, не совсем признание, но чертовски близко к нему: — Мне некуда было идти. И блин. Чёрт. Потому что это — нечто, с чем Тони не знает, как справиться. Это не игра, не головоломка, не то, что можно просто закидать сарказмом, пока не перестанет быть реальным. Это что-то другое. Что-то слишком реальное. Так что, естественно, он делает то, что умеет лучше всего. Паникует. Что, в его случае, означает — говорит: — Ладно, ну, э… знакомая ситуация, во-первых, но во-вторых, ты в курсе, что ты, технически, военный преступник, да? Что твой брат лично отправил тебя в магическую тюрьму, и ты точно не должен быть здесь? Локи просто смотрит на него. А Тони — который устал, так чертовски устал и работает исключительно на кофеине и плохих решениях — вдруг, внезапно, получает идею. Ужасную, ужасную идею. Потому что если Локи здесь, если Локи прячется, то почему? И что важнее. Кто, к черту, его ищет? Тони двигается прежде, чем успевает подумать. Вскакивает, начинает ходить взад-вперёд, размахивая руками в резких, нервных жестах, пока его мозг лихорадочно анализирует ситуацию. — Нет, нет, знаешь что? Мы не будем этого делать. Мы не превращаем мой пентхаус в межгалактический приют для бездомных богов… И тогда. Тогда, потому что вселенная ненавидит его. Потому что у судьбы извращённое чувство юмора. Потому что Тони Старк никогда не учился оставлять всё как есть. Что-то тянет. Резко. Как будто мир внезапно вырвали из-под него, как будто гравитация перевернулась, как будто воздух вытянуло из лёгких. А затем. Тьма. Тишина. И когда он приходит в себя — он больше не в своём пентхаусе. Сначала Тони думает, что Локи его изгнал. Что ж, ладно. Хорошо. Может, он это заслужил. Может, он слишком давил, сказал не то, задел не ту струну. Он часто так делает. (Постоянно. Всегда.) Но обычно, когда Тони облажается, он понимает, как облажался. Есть причина и следствие. Последствия. Способ всё исправить. А это? Это что-то другое. Потому что в одну секунду он был в своём пентхаусе, наблюдая, как Локи не отвечает на его вполне разумные вопросы, а в следующую — он здесь. Асгард. Или, по крайней мере, то, что похоже на Асгард. Золотые залы, невозможной высоты потолки, свет, пробивающийся сквозь витражи, которые физически не должны существовать. Это место должно внушать благоговение, но что-то в нём не так. Слишком тихо. Слишком пусто. Как эхо чего-то, что когда-то здесь было, но больше нет. И Тони, который всю жизнь выкручивался из ситуаций, в которых он не должен был оказываться, сразу приходит к самому очевидному выводу. Локи разозлился. Локи взбесился и запихнул его в какой-то карманный мир. Наказание. Предупреждение. Катись к черту, Старк, не лезь не в своё дело. И это, конечно, грубо, но и справедливо. Тони и правда копался. Допрашивал. Пытался разобраться в том, что не имело смысла. Может, он зашёл слишком далеко. Может, Локи сорвался. Может. Стоп. Нет. Тони хмурится, кладёт руки на бёдра и медленно поворачивается вокруг себя. Это не в стиле Локи. Локи не срывается. Локи не взрывается. Локи замышляет. Он плетёт интриги. Он скрывается в тенях и позволяет людям думать, что они выигрывают прежде, чем вонзить нож в спину. А это? Это грязная работа. Это импульсивность. Это что-то, чего Локи не стал бы делать. И вот тогда первое ощущение тревоги закрадывается в его сознание. Потому что если это не вспышка гнева Локи, если это не какое-то тщательно продуманное возмездие. Тогда что, чёрт возьми, это такое? Тони резко выдыхает, расправляя плечи, стряхивая с себя липкое чувство неправильности, ползущее по его спине. Стоять тут, как идиот, бессмысленно. Если он заперт, ему нужно найти выход. И он идёт. Залы растягиваются, закручиваются и изгибаются так, что в этом ноль архитектурного смысла, но Асгард всегда был таким. Физика, гравитация, базовая логика — ничто из этого не работает, когда правят боги с магией и сомнительным вкусом. Тони идёт по коридорам, поворачивает за углы, ведущие к новым углам, входит в залы, переходящие в новые коридоры, пока не понимает, что он никуда не движется. Залы повторяются. Он разворачивается обратно. Те же золотые колонны, та же переливающаяся мозаика, тот же Локи. Тони замирает. Застывает. Потому что он здесь. Но это не тот Локи, которого Тони знает. Не тот Локи, который преследовал его в башне, осыпая колкими словами и оставаясь непроницаемым. Этот Локи молод. Не ребёнок, но и не тот, каким он есть сейчас. Его осанка другая, тело чуть более худощавое, волосы короче. Он движется по коридору с жуткой грацией, его мантия тянется за ним, а сам он кажется недосягаемым, в этом есть что-то, отчего у Тони скручивает живот. Но что действительно настораживает? Что заставляет все тревожные сигналы в голове завыть? Локи его не видит. Не реагирует на него. Даже не смотрит в его сторону. Потому что его здесь на самом деле нет. И Тони тоже. Осознание обрушивается на него, как ледяная волна. Это не Асгард. Это не реальность. Это воспоминание. Грёбаное воспоминание. И Тони Старк — гений, миллиардер, полная катастрофа, каким-то образом, каким-то образом угодил прямиком в голову Локи. Ох. Ох, чёрт. В конце концов, Тони следует за Локи. Потому что, что ещё ему делать? Просто стоять на месте и не гнаться за ходячим воплощением самого худшего психологического минного поля в мире? Да. Нет. Поэтому он движется. Тихо, осторожно, наполовину ожидая, что Локи заметит его, обернётся, усмехнётся, осознает, что Тони Старк каким-то образом устроил несогласованную экскурсию в самые потаённые уголки его разума. Но — ничего. Ни малейшего проблеска осознания. Локи идёт, а Тони следует за ним, и всё это настолько плавно и безупречно, что даже не чувствуется, как он движется — скорее, словно он проскальзывает через сцены, как игла сквозь ткань, а время само аккуратно подгоняет себя под нужные стёжки. И вот дворец меняется. Становится ярче. Более живым. Золото сверкает, а не тускнеет, залы дышат движением, мимо проходят люди в изысканных одеяниях и отполированных доспехах, голоса сплетаются в ровный, спокойный гул. Асгард до трещин. Тони резко и медленно выдыхает, проводя рукой по лицу. Это неправильно. Это настолько неправильно. Он никогда не был здесь раньше, но его разум всё равно создаёт карту, собирая воедино крохи знаний о прошлом, об Асгарде, о том, каким Локи был раньше. И затем. Комната. Не тронный зал, не тот огромный простор, где Тони помнит (каким-то образом), как сидел старик, отягощённый властью и осуждением. Это что-то меньшее. Более интимное. Военная зала, возможно. И в ней. Один. Широкоплечий, неподвижный, монолит в царственных одеждах, его единственный глаз смотрит прямо вперёд, непоколебимый, словно камень. А перед ним. Локи. Молодой Локи. Меньше. Острее. Всё ещё заключён в оковы юности, но стоит с жёстким, напряжённым достоинством того, кто знает, что бывает, если не быть осторожным. Его голос — когда он наконец говорит — ровен. Безупречно выверен. Отрепетирован. — Тор не готов. Утверждение, а не мольба. Один не реагирует. Локи не дрожит. Он говорит снова, каждое слово точное, разобранное и отточенное перед тем, как соскользнуть с языка. — Им правит гнев, а не разум. Он безрассуден. Он не видит дальше собственного я. Ты не можешь назвать его королём. Тони не дышит. Один молчит. И Локи. Локи не двигается. Не позволяет ни единому проблеску эмоций прорваться сквозь тщательно сплетённую маску логики и сдержанности. Но Тони знает, на кого смотрит. На ребёнка, который слишком сильно старается казаться взрослым. На мальчика, который слишком сильно хочет, чтобы его восприняли всерьёз. На брата, который слишком сильно старается удержать свою семью от самоуничтожения. И Один. Один смотрит на него. Смотрит сквозь него. И говорит, ровно: — Ты говоришь из зависти. У Тони сжимается желудок. А Локи. Локи не двигается. Не вздрагивает, не даёт ни единого намёка на дрожь, но в его глазах что-то меняется. Что-то тёмное. Что-то медленное. Как уголь, зарытый под слишком многими слоями, задушенный, но никогда не угасающий. Тони хочет двинуться. Хочет что-то сделать. Но это память, и он всего лишь призрак, и нет ничего — ничего, что он мог бы изменить. Поэтому он просто смотрит. Как Локи сцепляет руки за спиной. Как он едва заметно опускает подбородок, становясь отстранённым, неуловимым, пряча остроту чего-то, что Тони не может назвать, в самые глубины себя. И вновь говорит. Холодно. Сдержанно. Но на этот раз с отголоском чего-то ещё под этим. Чего-то тихого. Чего-то уставшего. — Как скажешь, отец. И разговор закончен. Локи поворачивается. Уходит. Один не смотрит ему вслед. И Тони, который в своей жизни видел потрясающе плохих родителей, который пережил первоклассное эмоциональное пренебрежение, у которого есть собственное кладбище невысказанных слов и проглоченных истин, понимает, что, возможно, смотрит в зеркало. Тони не идёт, не двигается, не дышит, но вдруг оказывается где-то ещё, реальность складывается сама в себя, как ленивый перевёрнутый лист, глава, которую он не просил, но не может остановить. Зал военного совета исчез. Один исчез. А вместо них — тихое, мягкое спокойствие. Комната, залитая приглушённым светом, золотое сияние волшебных фонарей мерцает вдоль стен. Здесь нет высоких потолков, нет огромных пространств, созданных, чтобы заставить людей внутри чувствовать свою ничтожность. Это место — чем бы оно ни было — чувствуется обитаемым. Тёплым. И в центре всего этого — Локи. И Фригга. (Тони не уверен. Полагает.) Они стоят рядом, почти касаясь, острые линии плеч Локи создают тёмный контраст с плавными, лёгкими складками её платья. Он неподвижен — слишком неподвижен — как если бы ещё не решил, может ли двигаться. Фригга смотрит на него. Не отстранённо. Не так, как Один — далёкий, холодный и слепой. Она смотрит, видит, её глубокие, спокойные голубые глаза изучают напряжение в его губах, едва заметный опущенный уголок брови, то, как его руки — осторожно, осторожно — спрятаны за спиной. А затем, наконец, она вздыхает. Делает шаг вперёд. Протягивает руку — медленно, уверенно, без капли сомнения. Тони затаивает дыхание. Локи не двигается. Не реагирует — по крайней мере, внешне — но и не отступает. Не вздрагивает. А это уже значит что-то. И когда пальцы Фригги ложатся ему на руки — мягко, успокаивающе — Локи становится ещё более неподвижным. Как застывший под уверенными руками клинок. Как тот, кто ждёт, что его заточат или сломают. Тони сглатывает. И тогда Фригга говорит. Тихо, ровно, спокойно. — Один не видит того, что у него перед глазами. Голова Локи едва заметно наклоняется. Его плечи остаются недвижимыми. Пальцы Фригги сжимаются чуть крепче. Тони видит момент, когда самообладание Локи почти даёт трещину. Слово почти здесь важно. Потому что не даёт. Конечно, не даёт. Но Фригга тоже это видит. И она улыбается. Тихо. Нежно. Улыбкой матери. Не той, что говорит: посмотри, что ты наделал. Не той, что означает: ты должен быть лучше. А той, которую Тони не узнаёт. Той, которая не имеет ничего общего с разочарованием или ожиданием. Той, которая видит тебя. По-настоящему, действительно видит тебя. И всё равно остаётся. — Он любит тебя, — говорит она. — Он просто не знает, как это сказать. Челюсть Локи напрягается. — Как удобно. Улыбка Фригги не меркнет. — Нет, — говорит она, — это недостаток. Локи молчит. А Тони — который всю жизнь задыхался от невысказанных слов, тонул во всех тех возможностях, которые могли бы быть, но не стали — смотрит. Потому что Фригга понимает. Она понимает, и Локи знает, что она понимает, и всё же. Всё же его руки остаются скрытыми. Всё же он не тянется к её прикосновению. Всё же он не берёт то, что он хочет. То, что ему нужно. Потому что он не знает, как. И Тони, который узнаёт в этой позе Локи себя. Осознаёт, что этот момент — не о том, чтобы убедить Локи в том, что его любят. А о том, чтобы убедить его в том, что он может себе позволить в это верить. Тони уже чертовски устал от этого чувства — как будто падаешь, не двигаясь, как будто проскальзываешь в дверь, не осознавая, что она уже заперта за тобой. Но на этот раз он не оказывается в тихой комнате, в очередном медленном, осторожном разговоре, где слова мягче, чем намерены быть. Нет. На этот раз он попадает в войну. Если так вообще можно выразиться. Шторм движений. Клинки встречают щиты, металл визжит о лёд, тела двигаются слишком быстро, чтобы Тони мог уследить. Ему и не нужно. Он знает эту сцену. Йотунхейм. Начало конца. Он видит их всех: как они двигаются, как они думают. Тор впереди, молот свистит, глаза пылают — воплощённый боевой барабан. Тройка воинов и Сиф по бокам несутся вперёд, безрассудные, уверенные в своей неуязвимости. И Локи. Локи, тише, но не менее опасный. Нож в темноте, а не тараном в дверь, острые края и плавные движения, скользящий среди йотунов так, будто он принадлежит этому месту. Будто он должен быть здесь. Но он ещё этого не знает. Пока не знает. Тони наблюдает, его желудок вновь скручивается, потому что всё движется к одной и той же чёртовой точке, сколько бы он ни хотел это остановить. К моменту, когда Локи коснётся один из них. И он не замёрзнет. А Тони — который всю жизнь вскрывал вещи, чтобы понять как и почему они работают — смотрит, как происходит вскрытие другого рода. Локи, раскрывающий себя самого. Не буквально. Хуже. Хуже, потому что это мгновенно. Момент, который не должен ничего значить, случайное прикосновение в бою, схватка, как любая другая, но это не так. Потому что, когда Локи хватает йотун за руку. Ничего не происходит. Ни инея. Ни боли. Только кожа. Только прикосновение. И Тони — который видел, как люди и монстры рушатся под весом непрошенного откровения — точно знает, что происходит в глазах Локи в эту долю секунды. Что это значит? Кто я? Почему мне никто не сказал? Очередной сдвиг. (Потому что, почему бы и нет?) Тронный зал. Тишина, плотная, как лёд. Тони уже видел эту сцену. Он никогда не был здесь, но он знает её, помнит, как Тор рассказывал — вся боль, предательство, завёрнутые в ярость. Один возвышается над ним. Слова, что сдирают его до кости. — Ты недостоин этих миров, недостоин своего титула. Ты недостоин. Локи стоит чуть в стороне, на достаточном расстоянии, чтобы не быть частью этого, но достаточно близко, чтобы наблюдать, как это происходит. Лицо пустое. Руки за спиной. Неподвижный. Наблюдающий. И Тони понимает, что значит это пустое выражение лица. Это значит, что дело не только в Торе. Не совсем. Не для Локи. Потому что у Локи теперь вопросы. И он не получает никаких ответов. В следующий раз Тони оказывается в хранилище. Ларец. И на этот раз Тони не нужно смотреть. Он знает. Знает, что будет дальше. Знает момент, когда Локи коснётся его. Момент, когда его кожа изменится. Момент, когда всё, что он считал правдой, перестанет быть таковым. Он смотрит, несмотря ни на что. Наблюдает, как пальцы Локи касаются древних, замысловатых узоров, как синеватый оттенок растекается по его рукам, вены светятся цветом, который не должен быть его, но является. Тони знает каково это — пережить такой момент. Момент, когда всё, что ты выстроил в себе — каждая стена, каждый фундамент, каждая структура веры, которая держала тебя на ногах — рушится. Он наблюдает, как Локи смотрит на себя. Видит, как его руки дрожат — едва заметно — прежде, чем сжимаются в кулаки. Видит, как он не отводит взгляд. Потому что в этом-то и дело, да? В этом настоящая трагедия. Не в лжи. Не в предательстве. А в том, что Локи не убегает от этого. В том, что он заставляет себя смотреть на то, что он ненавидит. На то, что его научили ненавидеть. Тони, который, опять же, знает, каково это — смотреть на себя и не узнавать — хочет сказать ему, что это чувство пройдёт. Хочет сказать, что твоя форма — это всё ещё ты, каким бы цветом она ни стала. Хочет сказать. Но это не его память, не его прошлое. И он. Он ничего не может сделать. Так он просто наблюдает снова, как Локи разворачивается: сжатая челюсть, пустое лицо, руки за спиной. И уходит. — Чёрт. Слово срывается прежде, чем Тони успевает его остановить — резкое, тихое и бесполезное. Одна-единственная слоговая вспышка против тяжести того, что он только что увидел. Он стиснул зубы, провёл рукой по волосам, резко выдохнул через нос. Ладно. Ладно. Нужно думать. Нужно выбираться отсюда к черту. Это никогда не входило в план — если вообще был какой-то план, потому что этого не должно происходить. Он смотрел записи с камер наблюдения. Всего-то. Безобидное, пусть и слегка навязчивое, погружение в лучшие (или худшие) моменты Локи. Но это не просто просмотр. Это не безопасная дистанция третьего лица, не вуайеризм с попкорном в руках. Это внутри. И не просто внутри — в ловушке. Потому что он не знает, как сюда попал. И чёрт возьми, он точно не знает, как выбраться. Его сердце с грохотом бьётся в грудной клетке, адреналин включается с запозданием, но всё же приходит — пусть и слегка недоуменно. Он сжимает кулаки, вдавливает ногти в ладони — больно, заземляюще, реально. — Ладно, Старк. Ты переживал и похуже. Так ли это? Потому что это? Это чужая голова. Чужое прошлое. Чужая боль. И вот тогда его осеняет, что будет дальше. Потому что всё идёт по порядку. Последовательность событий, падающие доминошки, одна сцена сменяет другую. Он уже видел Йотунхейм. Уже видел изгнание Тора. Уже видел Локи. Локи, который узнает правду. А значит. Тони снова ругается. Потому что он знает, что будет дальше. Знает, куда ведёт эта история. Тронный зал. Один. Противостояние. Падение. И худшее? Он не хочет это видеть. Не хочет смотреть момент, где Локи, раздетый до своих худших страхов, стоит перед человеком, который его воспитал, и спрашивает — почему? Не хочет слышать ответ. Потому что уже какого-то чёрта знает его. И знает, что это сделает с Локи. Но у него нет выбора, да? Нет кнопки паузы. Нет перемотки. Нет изящного выхода. Только медленный, неостановимый, неизбежный марш вперёд. Тони снова проводит рукой по лицу, делает ещё один вдох, уже готовясь. Потому что если ему придётся это увидеть… Если ему придётся смотреть, то он хотя бы наконец поймёт, насколько глубоко Локи пришлось падать. Золотой свет Асгарда мерцает и меняется вокруг Тони, пейзаж переливается, словно чернила в воде, перетекая из одного состояния в другое. У него едва хватает времени, чтобы приготовиться прежде, чем тронный зал вновь обретает форму, а воздух сгущается чем-то невыраженным, чем-то тяжёлым. И там, у подножия великого ложа Одина стоит Локи. Неподвижный. Слишком неподвижный. Его осанка безупречно выверена, руки сцеплены за спиной, плечи выпрямлены, будто он ждёт приговора, будто заранее готов принять решение, которое уже было вынесено. Но Тони не обмануть. Он ведь видит всё. Напряжение, застывшее в тонких линиях его пальцев, неестественную неподвижность его дыхания, тугой ком в горле, когда он сглатывает. Плотину, готовую разрушиться. Он наблюдает, как Один спит, неподвижный, неосознающий, а Локи стоит рядом, его глаза темны, что-то почти неразличимое мелькает в его взгляде. Целители неподалёку, ждут: возможно, приказа, возможно, подтверждения, что Локи так же стабилен, как кажется. — Оставьте нас. Голос Локи разрывает тишину, тихий, но безапелляционный, тот, что не терпит возражений. Целители колеблются. А затем кланяются и бесшумно исчезают, их мантии шелестят по полу. И теперь Локи остаётся один. Тони замечает, как дёргаются его пальцы, как напряжённо он дышит, будто не может до конца выдохнуть. Он смотрит на Одина, но не видит его. Это не ярость, пока нет. Это нечто хуже. Потому что в его лице нет огня, нет взрывного гнева, нет обвинений, брошенных в пустоту. Только молчание. Молчание, столь густое, что оно почти поглощает Тони, оседая на нём удушающим грузом. Локи вдыхает медленно, размеренно. А потом, не произнеся ни слова, отворачивается. Смена происходит прежде, чем Тони успевает осознать, переход плавный, как будто само время здесь не имеет значения. И вдруг Локи сидит на троне. Он не развалился. Он не усмехается. Он просто сидит. Его спина выпрямлена, выражение лица бесстрастное, но Тони видит, как его пальцы сжимаются на подлокотниках, как плечи застывают, словно он марионетка, удерживаемая невидимыми нитями. Это должно было быть тем, чего он хотел. Это должно было стать его. И всё же трон — не победа. Это клетка. Сцена. Бремя, что ложится на плечи Локи, тяжелее любой короны. Асы склоняются перед ним в поклоне, но Тони не упускает взглядов, которыми они обмениваются, тонкого, подкрадывающегося беспокойства, скользящего по залу невидимой тенью. Они ему не доверяют. Они его не принимают. Локи уже знает это. Это читается в резкой линии его челюсти, в том, как его голос звучит безупречно чётко, холодно, без колебаний. Он играет свою роль, потому что у него нет выбора. Но что-то даёт трещину. Что-то уже рушится. Тони видит это в том, как Локи встаёт, когда возвращается Тор. Тот врывается в тронный зал, требуя объяснений, его голос наполнен слишком многими эмоциями сразу: гневом, предательством, чем-то очень похожим на мольбу. — Локи, остановись. Тебе не нужно этого делать. Но Локи просто смотрит на него. Опять-таки, неподвижный. Опять-таки, непроницаемый. Словно уже давно смирился с неизбежным. Словно никогда не было иного пути. А следом Биврёст. Заключительный акт трагедии, которая уже была предрешена. Тор с поднятым молотом, в котором пылает сила, в отчаянии. Локи, стоящий на краю, лицо его спокойно, пугающе спокойно, слишком близко к принятию. Мост разлетается в щепки. Вспышка света, осколки камня летят в пустоту, вся конструкция рушится под их ногами. И конечно же, Локи падает. А Тор тянется к нему. Один появляется в ослепительной вспышке золота, рука протянута, пальцы готовы схватить. И на один, единственный миг, рождается надежда. Локи повисает над бездной, пальцы впиваются в запястье Тора, между ними — вес целой вселенной. Голос Тора срывается от отчаяния: — Локи, нет. Лицо Одина высечено из камня, бесстрастное. Локи смотрит на них обоих. На отца, который никогда не видел его. На брата, который никогда его не понимал. И он отпускает. Одно, намеренное движение. Не срыв. Не случайность. Выбор. Потому что он уже знает, чем всё закончится. Потому что он знает, что молчание Одина скажет больше, чем любые слова. Потому что он знает, в этот мимолётный миг ясности, что он никогда не должен был остаться. И затем его поглощает пустота. Какое-то время нет ничего. Только тишина. Только бескрайняя, бесконечная тьма, в которой исчез Локи, в которой раскололся Биврёст, в которой всё — всё — развалилось. Тони вдыхает, прежде чем осознаёт, что это уже не важно — у него здесь нет тела. Не по-настоящему. Не так, как это имеет значение. Всё кончено. Он увидел то, что должен был увидеть. Локи узнал правду. Один пал. Трон был захвачен, но не завоёван. Тор вернулся. Мост разрушен. И Локи отпустил. Тони не хочет признавать, насколько глубоко этот момент засел у него под кожей, но он там, как осколок, прочно застрявший и не поддающийся извлечению. Он тяжело сглатывает и оглядывается, ожидая, надеясь — увидеть путь назад. Ничего не происходит. — Ясно, — бормочет он себе под нос, оглядывая пустоту, где только что разыгралась сцена. — Урок усвоен, озарение случилось. Мы можем… — он неопределённо машет рукой, — закругляться? По-прежнему ничего. Он резко выдыхает носом. Потому что, разумеется, всё не может быть так просто. Мир вокруг него снова начинает меняться, тьма разрывается, словно масло на воде, в ней появляются полосы цвета, которые постепенно обретают резкость. Тони напрягается не потому, что хочет, а потому что… что-то не так. Это не тронный зал. Это не Асгард. Это не место, которое он когда-либо видел. Воздух неправильный. Тяжёлый. Натянутый. Давящий так, что у него скручивает живот. Из тумана начинают проступать очертания — массивный, мрачный трон, тёмный и монолитный, с зазубренными краями, тянущимися вверх, как кости чего-то древнего и голодного. На нём сидит фигура. Не Один. Не кто-то, кого Тони узнаёт. Но само её присутствие заставляет волосы на затылке встать дыбом, заставляет его почувствовать себя так, будто он подошёл слишком близко к чёрной дыре, к чему-то, что тянет его, затягивает, сминая пространство между ними. И Локи там. Стоит на коленях. Локи стоит на коленях. Мозг Тони даёт сбой, дыхание застывает в груди, холодное и резкое. Потому что он только что видел, как Локи упал. Он только что видел, как тот исчез в бездне. И всё же — вот он. Не сломленный. Не мёртвый. Но и не целый. Его выражение неразличимо, руки покоятся на бёдрах, плечи выпрямлены, губы сжаты в линию, которая Тони не нравится. Как у солдата, ожидающего приказа. Как у человека, который уже проиграл. Тони не осознаёт, что двигается — не хочет двигаться — но что-то внутри него кричит: пронзительный, настойчивый сигнал тревоги. Потому что это неправильно. Потому что этого не должно происходить. Потому что Локи не должен быть здесь. Фигура на троне подаётся вперёд, выходит на свет. И Тони видит его. Изуродованную, изрытую шрамами кожу. Холодный, расчётливый блеск глаз. Саму тяжесть его присутствия, давящую на всё вокруг, как сила природы, как нечто, созданное, чтобы стереть. Тони не знает его имени. Не знает, кто или что он такое. Но что-то в животе скручивается, словно узнав его. Словно инстинкт, кричащий опасность. Фигура говорит, голос глубокий, размеренный: — Ты будешь служить. Локи не двигается. Не реагирует, как обычно. Не дышит. Пауза тянется слишком долго, душит. — А если я откажусь? Фигура наклоняет голову, в этом движении что-то даже насмешливое. — Тогда ты сломаешься. Сердце Тони колотится теперь бешено, мозг судорожно пытается обработать происходящее, понять, но мир разрывается на части. Боль пронзает череп, как раскалённый добела штырь, вытаскивая его, тянув обратно, слишком быстро, слишком резко, реальность обрушивается на него с силой автомобильной аварии. Он судорожно вдыхает, распахивает глаза. И он снова здесь. Снова в своей гостиной. В своём теле. Его руки дрожат, а сердце колотится. Локи стоит перед ним. Заканчивается это так, как заканчиваются все катастрофы: тем, что Локи стоит чертовски злой в его гостиной. И не в своей обычной, утончённой манере — нет той тщательно сдерживаемой презрительности, что сидит на нём, как идеально сшитый плащ; нет этой острой, язвительной иронии, предназначенной для того, чтобы ранить, но не испачкать руки. Нет, это другое. Это что-то сырое, что-то яростное. Что-то неуправляемое. Тони знает, что такое злость. Знает, как она выглядит на людях, как она их формирует. Есть взрывной гнев — тот, что превращает кулаки в оружие и оставляет после себя хаос: разбитое стекло, сломанные рёбра. Есть холодный гнев — тот, что тлеет под поверхностью, медленный и терпеливый, ждущий подходящего момента, чтобы вонзить нож. И есть это. Гнев, который касается не только настоящего, но всего. Всех ран, оставленных без заживления, всех старых призраков с незаконченными делами, того момента, когда понимаешь, что никогда на самом деле не держал поводок в руках. Локи стоит прямо, подбородок поднят, но Тони видит напряжение в его пальцах, то, как они подёргиваются, будто готовы сжечь что-то дотла. Вокруг него потрескивает магия — приглушённо, напряжённо, будто ещё не решив, что делать: разрушать или отступить, ударить или скрыться. И Тони, впервые за долгое время, чувствует, что попал в передрягу, из которой не сможет выбраться словами. Что впечатляет, учитывая, что он вообще-то ничего не сделал. Или, по крайней мере, думал, что не сделал. Оказывается, он ошибался. — Не хочешь объяснить, — говорит Локи медленно, выверенно, — почему ты увидел то, что увидел? Тони моргает. Открывает рот. Закрывает. Раздумывает, стоит ли солгать. Затем, мудро, не делает этого. — Ну, вообще-то я надеялся, что ты объяснишь, — отвечает он, жестикулируя. — Потому что я, знаешь ли, не подписывался на участие в каком-то иммерсивном симуляторе трагедий от первого лица. Локи не смеётся. Даже не усмехается. А это плохо. Юмор Тони, как правило, попадает в цель, даже когда этого не хотят. Это защита, конечно, но и способ понять, насколько глубока яма, в которую он угодил. А сейчас? Сейчас Локи смотрит на него так, словно ещё одно неверное слово — и его вывернут наизнанку. — Ты не должен был этого видеть, — говорит Локи. Голос у него слишком спокойный, слишком ровный. Тот самый спокойный тон, который должен сопровождаться предупреждающей надписью. — Ага, ну, знаешь, я тоже не должен был узнать, что Санты не существует, но жизнь полна разочарований. Молчание. Пальцы Локи снова дёргаются. Ладно, может, не самое подходящее время для этой шутки. Тони выдыхает, проводя рукой по волосам, пытаясь стряхнуть с себя груз увиденного. Он всё ещё чувствует это, всё ещё ощущает на вкус, словно воздух вокруг пропитан чем-то чужеродным, чем-то, что не должно быть здесь. — Давай ещё раз, но медленно, — говорит он тише, — потому что, насколько мне известно, я просто сидел, занимался своими делами. А вот эта хрень — явно не моя заслуга. Локи чуть наклоняет голову, выражение лица не меняется. — Нет, — говорит он гладко, но с остротой по краям. — Не твоя. Тони хмурится. — Тогда чья? Локи делает шаг вперёд — медленно, выверенно. Воздух сдвигается. — Это была моя магия, — говорит он, как если бы это что-то очевидное. — И этого не должно было случиться. Мозг Тони на секунду зависает. Его собственная магия решила, что Тони просто необходимо посмотреть сеанс его худших воспоминаний? Это безумие. Тони смотрит на него, замечает напряжение в его челюсти, тот блеск в глазах, который слишком опасен, чтобы его назвать, и вдруг он не так уж уверен, что безумие — подходящее слово. Потому что это не просто ярость. Это страх. Неочевидный, не тот, что сопровождается расширенными глазами и прерывистым дыханием. Нет, этот страх глубже. Старше. Такой страх приходит, когда происходит то, что не должно быть возможным. Такой страх заставляет человека вроде Локи — расчётливого, контролирующего, продуманного — осознать, что, возможно, он не так уж и управляет ситуацией. Тони выдыхает, отступая на шаг, создавая пространство, потому что он чувствует то, как магия Локи всё ещё витает в воздухе, словно не до конца осев. — Ладно, — говорит он ровным голосом. — Давай разберёмся. Твоя магия — сама по себе, заметь — решила прокрутить мне твой личный киносеанс травм. Почему бы это ей вдруг захотелось? Глаза Локи темнеют. — Этого не должно было случиться. — Да, я уже понял, спасибо. Но это случилось. А значит… — Тони замолкает, в голове начинают складываться кусочки. — А значит, что именно? Локи не отвечает сразу. Он просто стоит и смотрит на Тони так, будто тот — что-то нежелательное. А потом, наконец, медленно, тихо: — Это значит, — говорит Локи, — что что-то очень, очень не так. Тони должен, конечно, был бы знать лучше. Он действительно должен. Но знать лучше и делать лучше — это две совершенно разные вещи. Поэтому, вопреки здравому смыслу (которого у него, будем честны, и так остаётся всё меньше), Тони подходит к бару, достаёт два стакана и наливает. Один для себя. Один для, возможно, всё ещё слегка жаждущего убийства бога, который буквально вибрирует от сдерживаемого напряжения в его гостиной. Он поворачивается и протягивает стакан. Локи просто смотрит на него, не впечатлённый. — Серьёзно? — произносит Локи, поднимая бровь. Тони пожимает плечами. — В прошлый раз практически сработало. Выражение Локи становится холодным. — В прошлый раз я выбросил тебя в окно. — Ну, никто не идеален. Локи не берет стакан. Просто продолжает смотреть на него остро и непроницаемо, будто решая, стоит ли Тони усилий по полному уничтожению. Что, в общем-то, справедливо. Тони тяжело вздыхает и ставит второй стакан на стол, делая медленный глоток из своего. — Ладно, отлично. Не пей. Я всё равно выпью. Потому что я взрослый человек, а эта ситуация — откровенный бред. Локи не отвечает. Просто стоит. И смотрит. Тони выдыхает носом, покручивая жидкость в стакане, и — вопреки здравому смыслу — позволяет себе подумать. Теперь, по крайней мере, он понимает. Он понимает, от кого — или, точнее, от чего — Локи прячется. Что, конечно, порождает совершенно новый вопрос. Какого черта делает Тони Старк? Потому что, если подумать, ответ должен быть простым. Локи — враг. Или, по крайней мере, кто-то, с кем Тони стоит держаться очень осторожно. Это не какая-то история о напарниках, не терапия, не дешёвый геройский бред о том, как он вмешивается и все чинит. Локи. Ну. Локи — это Локи. А Тони? Тони устал. От всего. Он проводит рукой по лицу, что-то бормочет себе под нос и залпом допивает остатки. — Ты его видел, не так ли? — вдруг говорит Локи, голос ровный, тихий. Тони поднимает взгляд. Локи не сдвинулся с места. Но его глаза стали темнее, непроницаемее. Тони выдыхает и ставит пустой стакан на стол с тихим «дзынь». — Да, — признает он. — Да, я его видел. Локи чуть склоняет голову. — И? — И что? — И что именно ты думаешь, что видел? Тони подумывает солгать. Всего на секунду. Но дело в том, что Локи бы сразу понял. Он всегда понимает. Так что вместо этого Тони просто выдыхает, облокачивается на стойку и скрещивает руки. — Я думаю, — медленно и осторожно говорит он, — что у тебя не было особого выбора. Локи не двигается. Не говорит. Но Тони чувствует тяжесть его взгляда, пристального, изучающего, словно тот пытается вытащить что-то из-под слов. Словно ждёт, что Тони заберёт их обратно. Скажет, что ошибся. Что увидел не то — что-то простое, понятное, укладывающееся в удобный нарратив, где Локи — просто злодей, и точка. Но Тони не умеет в удобные нарративы. И с Локи никогда не было просто. Поэтому вместо этого он просто выдыхает, встряхивает плечами, как если бы пытаясь сбросить напряжение, стягивающее воздух в комнате, и наливает себе ещё. — Я имею в виду, — продолжает он лёгким, почти небрежным тоном, — что я, конечно, не оправдываю твой маленький перформанс в стиле «убийство как искусство», но учитывая то, что я увидел? Я понимаю. Локи моргает. Всего раз. Едва заметное движение, но Тони его ловит. — Ты понимаешь, — повторяет Локи медленно и ровно, будто пробует слова на вкус. — Ага, — Тони делает глоток. — Ну, не полностью — у меня всё ещё дохрена вопросов, и примерно девяносто процентов из них касаются гигантского фиолетового ублюдка, — но… да. Думаю, понимаю. Молчание. Локи не реагирует, даже не дышит, и на мгновение Тони всерьёз задумывается, не выкинут ли его снова из окна. А следом Локи выдыхает. Не театрально, не драматично. Просто вдох-выдох, тихий, сдержанный. Почти незаметный. Но он есть. И по какой-то причине Тони кажется, что это важно. Локи делает шаг вперёд — медленно, неторопливо — и наконец, наконец-то берёт стакан, который Тони оставил для него. Несколько секунд разглядывает жидкость, будто та может открыть ему великую космическую тайну, а потом делает один осторожный глоток. Когда он говорит, голос его звучит тише. — Значит, ты понимаешь, — произносит Локи, — почему я не могу вернуться. Тони долго смотрит на него. Потому что да. Да, он понимает. И это — целая новая проблема, не так ли? Потому что Тони Старк — гений, миллиардер, профессиональный ходячий катастрофический риск — достаточно хорошо знает себя, чтобы понять, когда он собирается принять плохое решение. А это? Это плохое решение. Потому что умный поступок — безопасный поступок — был бы уйти. Позволить Локи исчезнуть, позволить кому-то другому разбираться со всем этим, сделать вид, что он ничего не видел. Но он не уйдёт. Потому что Локи не может вернуться назад. А Тони? Тони не уверен, что сможет позволить ему идти вперёд одному. Он коротко смеётся, качая головой. — Ну, — бормочет он скорее себе, чем Локи, — нас уже двое. Локи смотрит на него. По-настоящему смотрит. И в его глазах на мгновение что-то мелькает — нечто неразгаданное, неуловимое. Тони не знает, что это значит. Пока нет. Но он уверен, что скоро узнает.