Тридцать два, почти тридцать три

Хёнджин взрослеет не сразу. Это не происходит за одну ночь, не щёлкает, как выключатель. Скорее — как медленно меняющийся пейзаж за окном поезда: Феликс не замечает момента, когда деревья становятся выше, а дома — реже. Он просто однажды понимает, что смотрит на Хёнджина иначе. * Хёнджин всё ещё подросток. Просто… менее шумный. Он по-прежнему улыбается слишком открыто, по-прежнему краснеет от любого доброго слова, но уже не нажимает на кнопку звонка так неуверенно. Он стучит. Ждёт ответа. Спрашивает, можно ли войти. Феликс замечает это и хмурится. — Ты что, вырос за ночь? — бурчит он, пропуская альфу в квартиру. — Нет, — честно отвечает Хёнджин. — Я подумал, что так правильнее. Феликс фыркает. Подумал. Вот с этого всё и начинается. Хёнджин больше не зависает без дела. У него учёба, подработка, вечная усталость, которая не превращается в нытьё - что удивительно, ведь даже сам Феликс иногда готов лечь на пол, картинно взмахнуть руками, и закатить истерику. Альфа может прийти, молча посидеть на кухне, выпить чай и уйти, не требуя внимания. Феликсу это… не нравится. Потому что раньше было проще. Раньше можно было сказать себе: он ребёнок. А теперь — приходится искать новые оправдания. * Хёнджин вытягивается ещё сильнее. Плечи становятся шире, движения — спокойнее, увереннее. Он перестаёт сутулиться, как будто вдруг понял, что занимает в этом мире место. Он меньше говорит о чувствах. И больше — о делах. — Я взял дополнительную смену, — сообщает он как-то между делом. — Зачем тебе это? — спрашивает Феликс. — Деньги, — пожимает плечами Хёнджин. — Независимость. Феликс смотрит на него внимательно. И чувствует неприятный укол. Ради кого ты так стараешься, идиот? Ответ очевиден, и от этого становится только хуже. Иногда Хёнджин шутит — всё ещё неловко, всё ещё по-своему. — Вы опять забыли поесть, — замечает он, заглядывая в холодильник. — Я взрослый человек, — сухо отвечает Феликс. — А кажется, что взрослый здесь - я, — тут же прилетает в ответ. Феликс грозно смотрит. Хёнджин улыбается в ответ и ставит еду разогреваться. И это — новая проблема. Он больше не спрашивает, можно ли позаботиться. Он просто делает. * Феликс ловит себя на мысли, что перестал считать возраст. Не специально. Просто однажды понимает, что больше не думает о Хёнджине как о "ребёнке". Мысль приходит позже. Непрошеная. Неприятная. Они застревают в лифте. Банально, глупо, почти комично. Феликс уже открывает рот, чтобы выдать стандартное ворчание, но вдруг замечает, как Хёнджин нажимает кнопку связи, спокойно объясняет ситуацию и встаёт чуть ближе. Не нависает. Не давит. Просто — рядом. — Вам не душно? — спрашивает он. — Мне неловко, — бурчит Феликс. — Это временно, — спокойно отвечает Хёнджин. — Как и всё остальное. Феликс усмехается. Вот именно, — думает он. — Как и ты. Как и твои обещания. Как и моя слабость. Но лифт едет дальше. А Хёнджин — остаётся. Он становится сдержаннее. Мудрее. Иногда даже раздражающе разумным. — Вы опять всё берёте на себя, — говорит он. — Не начинай. — Я не начинаю. Я констатирую. Феликс закатывает глаза. — Когда ты успел стать таким занудным? — Когда вы научили меня думать, — улыбается Хёнджин. Феликс молчит. Потому что шутка - должна веселить, а не вызывать желание сделать из себя украшение к следующему новому году, чтобы потом удачно где-то подвесить. И потому что где-то внутри становится страшно. Хёнджин растёт. А Феликс… остаётся. И чем больше проходит времени, тем сложнее ему убеждать себя, что всё это — временно. Что однажды альфа перерастёт, уйдёт, выберет кого-то другого. Потому что Хёнджин не уходит. Он просто становится лучше. А Феликс всё чаще ловит себя на мысли, что смеётся с его шуток, ждёт с ним встреч и — самое опасное — не представляет своей нудной, рутинной жизни, без этого упрямого мальчишки. И это действительно заставляет дрожать от страха, и нарастающей тревоги. Настолько, что совсем скоро Феликс ломается. * «Настоящая близость возникает тогда, когда мы показываем друг другу свои раны, а не только улыбки.» — Брэн Браун Но ломается не сразу, и совершенно тихо, практически неуловимо. Сначала — трещина. Небольшая, едва заметная. Она появляется в тот момент, когда он понимает, что больше не контролирует происходящее. Не Хёнджина — себя. Он ставит чашку на стол чуть резче, чем нужно. Чай плескается через край. — Осторожно, — спокойно говорит Хёнджин. И вот тут что-то сдвигается. — Не надо, — резко отвечает Феликс. Хёнджин замирает. Не отступает, но и не давит. Он просто смотрит — внимательно, серьёзно, без привычной мягкости. — Чего именно не надо? — уточняет он. Феликс усмехается. Криво. Хочет с насмешкой, но если честно, здесь можно посмеяться лишь с самого себя. — Вот этого. Спокойствия. Заботы. Взрослости твоей грёбаной. Он проводит рукой по лицу, как будто пытается стереть усталость. Не выходит. — Ты должен был перерасти, — продолжает он, уже тише. — Уйти. Найти кого-то… нормального. — А ты ненормальный? — спокойно спрашивает Хёнджин. Интересно, когда Феликс успел допустить этот пробел в чужом этикете, что позволяет обращаться к себе на "ты"? Но не это сейчас важно. Он фыркает. — Я старый, упрямый, скучный омега с кучей страхов и дурной привычкой всё контролировать. — Значит, очень знакомый мне. Тот, в кого я влюбился в семнадцать, и кого люблю до сих пор, — спокойно, и с ласковой улыбкой. Феликс резко поднимает на него взгляд. — Ты не понимаешь. — Тогда объясни, — просто говорит он. И вот тут всё сыплется как карточный домик. Удивительно, ведь омега никогда не считал себя картёжником. Плечи Феликса опускаются. Как будто он слишком долго держал их поднятыми — годами, десятилетиями. Голос становится глухим. — Я боюсь, — признаётся он. — Не тебя. Себя рядом с тобой. Он делает короткую паузу, будто решает, стоит ли идти дальше. Решает — потому что сил отступать уже нет. — Я боюсь. Боюсь поверить, что ты правда останешься. Боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и поймёшь, что я — ошибка молодости. Боюсь, что уже слишком привязался, чтобы продолжить отталкивать тебя. Он усмехается, но в этой улыбке нет ни капли юмора. — И знаешь, что самое отвратительное? Хёнджин молчит, но смотрит с тихой печалью на дне глаз и немым пониманием, которое подталкивает к продолжению. — Я боюсь, что если ты уйдёшь… я даже злиться не смогу. Потому что пойму, но легче от этого не станет. Тишина тянется. Густая, тяжёлая. Феликс ждёт. Отповеди. Уговора. Громких слов. Ничего этого не происходит. Хёнджин подходит ближе. Не спешит. Останавливается ровно на том расстоянии, где Феликс всё ещё может отступить. — Ты разрешишь? — спрашивает он тихо. Феликс устало машет рукой. — Делай что хочешь. Я уже всё испортил. Хёнджин качает головой. — Нет. Он осторожно берёт Феликса за запястье. Не тянет. Просто держит. Тепло. Уверенно. — Ты ничего не испортил, — говорит он. — Ты просто наконец сказал правду. Феликс закрывает глаза. — Ты слишком спокоен для этого разговора. — Я долго к нему готовился, — честно отвечает Хёнджин, - И даже перед сном прокручивал свои крутые ответы на твои сомнения, но... Ничего ладного не придумал, - хихикает. И эта непосредственная, почти детская правда, одновременно с уверенностью во взгляде - добивает. Феликс тихо выдыхает, и этот выдох звучит как капитуляция. — Я не знаю, как быть с тем, что ты стал взрослым, — признаётся он. — Мне было легче, когда я мог прятаться за твой возраст. Хёнджин слегка сжимает его пальцы. — А мне было тяжелее, — спокойно, без упрёка, — Но я ждал. Феликс усмехается сквозь усталость. — Ты ненормальный. — Возможно, — кивает Хёнджин. — Зато терпеливый. Он не обещает вечность. Не требует ответа. Уже не говорит этого громкого «я сделаю тебя своим». Он просто остаётся рядом. И Феликс впервые за долгое время позволяет себе опереться. Совсем чуть-чуть. Как омега. Как человек, который устал бояться. * Феликс решается не торжественно. Без громких слов и внутренних фанфар. Скорее — с усталого вздоха и мысли: ладно, хуже уже не будет. Опыт подсказывает, что это почти всегда неправда, но сегодня Феликс готов рискнуть. Он сидит на диване, поджав ноги, когда Хёнджин возвращается с кухни с двумя кружками. Интересно, когда приход альфы сюда, стал таким обыденным и частым, что Феликс временами забывает, что вообще-то живёт один? — Ты снова сделал чай слишком сладким, — замечает Феликс. — Каков получатель, таков и чай, — невозмутимо отвечает Хёнджин и ставит кружку рядом. Феликс хмыкает. Ну что за идиотские подкаты? Между ними — тишина. Но не напряжённая. Та самая, в которой не нужно доказывать своё право на существование. Феликс смотрит, как Хёнджин садится рядом. Не близко. Не далеко. Ровно настолько, чтобы можно было решить. И Феликс решает. Он двигается первым — совсем чуть-чуть. Плечо к плечу. Контакт минимальный, почти смешной. — Если ты сейчас отпрянешь, — сухо, лишь бы голос в иной раз не дрогнул, — я сделаю вид, что ничего не было, и мы оба будем притворяться идиотами. Хёнджин улыбается. Мягко. Без торжества, а вот его феромон эту напускную безмятежность рушит. Выбивается из-под контроля, заворачивая омегу в свой тёплый, слегка удушающий кокон, но это даже приятно (у кого-то кинк на удушение, Феликс?) — Тогда я предпочту не двигаться, — шепчет альфа, — Мне нравится наш текущий уровень идиотизма. Феликс фыркает. И не отстраняется. Хёнджин тёплый. Не обжигающе, не навязчиво — просто надёжно. Как стена, к которой можно прислониться и не думать, выдержит ли. Через несколько минут Феликс позволяет себе больше. Он опирается. Чуть сильнее. Головой — на плечо. — Если ты сейчас начнёшь делать что-то романтичное, — предупреждает он, — я сбегу. — Я могу не дышать, — предлагает Хёнджин. — И тогда я сяду не за совращение малолетки, а за труп в своей квартире, - бубнит. Хёнджин тихо смеётся. Его смех вибрирует где-то рядом, и Феликс неожиданно ловит себя на том, что расслабляется. По-настоящему. Рука Хёнджина ложится на спинку дивана. Не обнимает. Не притягивает. Как всегда - действует максимально аккуратно, будто имеет дело с хрустальной вазой. Феликс закрывает глаза. — Ты всегда так осторожен? — спрашивает он тихо. — С тем, кто мне дорог — да, — отвечает Хёнджин. И вот тут омега тянется сам. Ладонью — к его другой руке. Пальцы переплетаются неловко, как в первый раз, и Феликс вдруг усмехается. — Если нас сейчас кто-то увидит, подумают, что мы репетируем сцену для подросткового сериала. — Главное, что рейтинг будет детским, — серьёзно кивает Хёнджин. Феликс закатывает глаза, а внутри испытывает счастье. Масштабное, почти поглощающее. Он чувствует, как Хёнджин слегка сжимает его пальцы. Не как заявление. Как подтверждение. "Я здесь. Я никуда не спешу." Феликс делает ещё один шаг — маленький, но важный. Он прижимается ближе. Совсем немного. Достаточно, чтобы почувствовать, как альфа инстинктивно подстраивается, становится опорой. — Знаешь, — бормочет Феликс, — если я умру от тахикардии, я буду очень неприятным призраком. — Ничего страшного, — отвечает Хёнджин. — Я уже привык к твоему характеру. Феликс улыбается. И позволяет себе не быть настороже. Хёнджин рядом. Тёплый. Спокойный. Чувственный — в мелочах: в паузах, в том, как не торопит, как ждёт. * Новый год. Снова. Немыслимо, что он наступает из раза в раз, из-за чего Феликсу приходится тяжко вздыхать. Квартира наполнена мягким светом гирлянд, пахнет хвойной смолой и ванилью. Снежинки медленно кружатся за окном, отражаясь в стекле. Омега сидит на диване с кружкой горячего шоколада, наблюдая за Хёнджином, который аккуратно развешивает гирлянды на ёлку. — Хёнджин, ты точно не переборщил с лампочками? — спрашивает Феликс, и в голосе слышится лёгкая ирония. — Совершенно точно нет, — гордо отвечает Хёнджин, вешая последнюю гирлянду. — Видишь? Феликс кивает, скрывая улыбку, и тихо наблюдает, как Хёнджин продолжает исправлять все "несовершенства", и как праздничные блики отражаются в его глазах. Чёрт, а ведь этот ветер детского задора способен доводить его сердце до тахикардии. Хотя, детского ли? Приглядевшись повнимательнее, и цепляясь взглядом за натянутую ткань свитера в области бицепса - Феликс отрицательно качает головой. Уже нет, причём давно. Спустя целых полчаса, комната наконец украшена на все сто процентов. Маленькая ёлка стоит в углу, огоньки мягко мерцают на стенах, а Феликс же накидывает плед на колени, пока альфа разглядывает своё творение. И, если говорить совсем уж честно - просто придирается одним взглядом. — Может, так будет лучше? — спрашивает Хёнджин, слегка наклонив голову, и в сотый раз поправив звезду на конце. Ну что за перфекционизм? Плюнь и смажь - вот он, девиз жизни. - Наверное, - жмёт плечами Феликс, будучи всё ещё равнодушным к празднику, но совершенно не равнодушным к Хёнджину, - Всё, прекрати насиловать этот уголок радости и чудес, иди сюда, - хлопает по месту рядом с собой. На что Хёнджин смеётся, немного запрокинув голову назад, и подходит ближе к дивану. Садится рядом, плечо к плечу с Феликсом, и тихо вздыхает: — Новый год совсем скоро, — его рука случайно касается Феликса, лёгкое, невесомое прикосновение, но омега чувствует, как внутри что-то дергается. - Да ты мастер очевидных выводов, - опять включает режим "ворчливой бабки", но в чужую руку впивается словно в спасательный круг. Сердце Феликса дрожит, ощущая тепло альфы, и внутри всё будто растягивается, замирает. Хёнджин наклоняется ближе, тихо шепчет что-то, что Феликс почти не слышит, но сам жест — мягкий, доверительный, словно приглашение. Феликс закрывает глаза. Он медленно наклоняется, и губы встречают губы Хёнджина. Поцелуй лёгкий, тёплый, доверительный. Нет спешки, нет навязчивости — только дыхание, тепло и ощущение, что мир вокруг замер. Феликс чувствует мягкость Хёнджина, его заботу, и позволяет себе просто раствориться в этом моменте. Когда они отстраняются, Хёнджин улыбается, лоб касается лба Феликса, и в этом маленьком, тихом движении есть целый мир. Никогда бы Феликс не подумал, что именно таким будет их первый поцелуй. Нет, он не ждал каких-то страстей, в конце концов у Хёнджина это первый поцелуй в жизни, насколько он знает. Но чтобы настолько привычно, и правильно? Феликс съеживается, пока омега внутри сворачивается в мягкий клубок шерсти, счастливо пофыркивая. И казалось бы, вот он, тот момент, когда можно отпустить себя и страх за будущее, но Феликс дёргает носом, учуяв... - Подгоревшую индейку с яблоком в заднице, - произносит вслух, отчего у расслабленного, и растёкшегося лужей Хёнджина, глаза лезут на лоб, а сам он непроизвольно кричит, вскакивая с места. - Чёрт, совсем забыл!