Наказание

      Весь день над храмом висела гнетущая, тяжёлая атмосфера, будто само небо сгустилось, предчувствуя грозу. А грозой было настроение его повелителя. Сукуна проснулся в дурном расположении духа, и это состояние лишь усугублялось с каждым часом.       Сначала раздражали слуги. Их тихие шаги казались назойливым шорохом, звон посуды при подаче завтрака резал слух, а сам вид их подобострастно склонённых голов вызывал глухое, ничем не обоснованное неудовольствие. Он прогнал их, швырнув в сторону пустой чашей, которая со звоном разбилась о каменную стену.       Потом пришлось принимать проклятий особого ранга. Они докладывали о каких-то мелких стычках на границах, о неповиновении в дальних провинциях, о дерзости шаманов, осмелившихся устроить засаду на одного из его подчиненных. Обычно такие новости могли развлечь короля, дать повод для жестокой и изобретательной расправы. Но сегодня всё это казалось невыносимо скучной, пыльной суетой, недостойной его внимания. Он сидел на своём троне, подпирая одной рукой щеку, все четыре глаза были полуприкрыты. Его энергия, обычно плотная и сконцентрированная, сегодня расползалась вокруг него угрюмыми, нестабильными волнами, заставляя даже самых сильных проклятий съёживаться от страха. — И вы собрались отвлекать меня этим? — наконец прозвучал его голос, низкий и лишённый всяких эмоций, кроме ледяного презрения. — Вы, обладающие силой и волей, неспособны раздавить нескольких жалких муравьёв?       В зале повисла мёртвая тишина. Никто не осмеливался вымолвить слово. — Разберитесь сами, — продолжил Сукуна, медленно поднимаясь с трона. Его огромная фигура заслонила свет от высоких окон. — Или я разберусь с вами. Поодиночке. И процесс этот будет долгим и… познавательным для остальных.       Он вышел, оставив за собой леденящий душу ужас. Но даже эта короткая вспышка не принесла облегчения. Раздражение копилось, как яд. Весь остаток дня и добрую часть вечера ему пришлось провести за свитками: отчётами, прошениями, сводками. Бумажная волокита, которую Сукуна обычно игнорировал или перекладывал на Урауме, сегодня почему-то требовала его личного внимания. Пергамент шуршал под его пальцами, чернила казались умышленно бледными, а слова — бессмысленными. Он чувствовал, как скука перерастает в ярость, тихую и методичную.       И в довершение всего — мальчишка.       Юджи, обычно светлый и как-то по-глупому жизнерадостный пунктик в его мрачном существовании, сегодня вёл себя невыносимо. Может, сказывалась общая напряженность в воздухе, может, у полукровок тоже бывают свои перепады настроения, но он огрызался. На замечание о неубранной тренировочной площадке он что-то пробурчал себе под нос, но так, что Сукуна прекрасно расслышал. На предложение поужинать вместе буркнул, что не голоден, хотя его живот предательски урчал. И самый последний штрих — когда Сукуна, уже кипящий от дневного раздражения, приказал ему идти в покои и ждать, Юджи, вместо того чтобы повиноваться, задержался в дверях, его медовые глаза метнули вызывающий, почти дерзкий взгляд, а полосатый хвост нервно дёрнулся.       Это был последний довод. Тот вызов, пусть и мелкий, пусть и отчасти неосознанный, стал той каплей, что переполнила чашу терпения Короля проклятий. Гнев, долго искавший выхода, нашёл себе идеальную мишень. Мягкую, непокорную, принадлежащую ему. — Иди, — повторил Сукуна, и в его голосе зазвучала сталь. — Сейчас.       Что-то в интонации заставило сопляка поёжиться, его уши невольно прижались к волосам. Вызов сменился настороженностью, а затем и проблеском страха. Он развернулся и быстро засеменил прочь, его хвост волочился по полу.       Сукуна досидел со свитками до глубокой ночи, пока луна не поднялась высоко в небо. Каждая минута ожидания лишь накаляла его, оттачивая решимость. Он не собирался быть излишне жестоким. Нет. Но напомнить мальчишке о его месте, о том, кто здесь хозяин, кто даёт приют, пищу, защиту и… наслаждение — это было необходимо. Дисциплина — часть заботы. И он собирался проявить её в полной мере.       Когда он наконец вошёл в свои покои, они были погружены в тишину. Юджи полулежал на краю широкой кровати, поджав ноги. Он не спал, хотя веки его были опущены. При звуке шагов он вздрогнул, но не поднял головы. Его поза говорила одновременно о покорности и упрямом напряжении.       Сукуна молча снял с плеч накидку, бросил её на спинку кресла. Его движения были медленными, размеренными, полными неоспоримой власти. Он подошёл к кровати. — Встань, — сказал он тихо.       Юджи поднял голову. В его глазах читалась смесь страха, стыда и того самого остаточного неповиновения. Он медленно сполз с кровати, встав перед королём проклятий. Он был на несколько футов ниже, его хрупкое на фоне массивного тела Короля телосложение казалось особенно беззащитным. — Ты знаешь, за что? — спросил Сукуна, его четыре глаза безжалостно сканировали лицо мальчика.       Юджи молчал, сжав губы. Его хвост нервно вильнул. — Я жду ответа. — Знаю, — наконец выдохнул Юджи, его голос был едва слышен. — И что ты заслужил?       Мальчик снова замолчал, его щёки залились румянцем. Сукуна не стал ждать дальше. Одним плавным, не допускающим возражений движением он обхватил Юджи за талию, приподнял в воздух и перекинул через своё левое колено, устроившееся на краю матраса. Поза была унизительной и детской: живот и грудь Юджи легли на постель, а его ягодицы, прикрытые тонкой тканью штанов, оказались высоко задранными, полностью отданными на милость Короля.       Юджи ахнул от неожиданности и попытался вырваться, но тяжёлая ладонь Сукуны легла ему между лопаток, прижимая с неумолимой силой. — Не двигайся, — прозвучал холодный приказ.       Верхняя правая рука Сукуны потянулась к поясу штанов мальчишки. Одним резким рывком ткань, не выдержав силы, разорвалась по швам. Прохладный ночной воздух коснулся обнажённой кожи. Юджи вздрогнул, сдавленно зарычав. Его ягодицы, круглые и упругие, идеальные для его возраста, были полностью обнажены, беззащитны. Сукуна на мгновение задержал взгляд, оценивая. Затем его ладонь, огромная, с грубой кожей и мощными пальцами, поднялась в воздух.       Первый шлепок прозвучал гулко и сочно в тишине комнаты. Это был не яростный удар, а точный, тяжёлый, с оттяжкой. Звук кожи о кожу был чётким и недвусмысленным. На белой, нежной плоти мгновенно проступила алая печать пальцев.       Юджи взвыл, больше от унижения и неожиданности, чем от боли. Его тело дёрнулось, но рука на спине не позволяла ему пошевелиться.       Второй шлепок обрушился на другую половинку столь же методично. Затем третий, четвёртый, пятый. Сукуна не спешил. Он выдерживал паузы между ударами, давая боли полностью осознаться, проникнуть вглубь, растечься жгучими волнами. Каждый шлепок был весомым и звучным, вибрация от удара отдавалась в его собственной ладони приятным, снимающим напряжение жаром.       Мальчишка сначала рычал, пытался отбиваться, его ноги дрыгались в воздухе. Но сила, удерживавшая его, была абсолютной. Постепенно крики сменились рыданиями, а рыдания — прерывистыми, подавленными всхлипами. Его ягодицы быстро окрасились в ровный, горячий розовый цвет, а затем стали алеть всё сильнее. Кожа горела.       Сукуна варьировал удары. Иногда он шлёпал одну и ту же, уже чувствительную область, заставляя мальчика вздрагивать и выть. Иногда удары ложились на нижнюю, более мясистую часть, ближе к бёдрам, или на самый верх, у основания спины. Порой, после особенно звонкого шлепка, он не убирал ладонь, а сжимал нагретую плоть, чувствуя, как мышцы ягодицы напрягаются под его пальцами, как всё тело мальчика содрогается от этой смеси боли и странного, неожиданного давления. А бывало, он вместо очередного удара проводил ладонью по разгорячённой коже, почти нежно, успокаивающе, и тогда Юджи замирал, его рыдания затихали, и он издавал сбивчивый, непонятный звук — не то стон, не то вздох облегчения. И тогда — снова шлепок, ещё сильнее, срывающий всякое расслабление. — Кто твой повелитель? — спросил Сукуна своим низким, ровным голосом, не прерывая ритмичной работы ладони.       Юджи, с лицом, уткнувшимся в шёлк, что-то промычал. — Я не расслышал. — Т-ты… — выдохнул мальчик сквозь слезы. — Я кто? — Повелитель… мой повелитель… — выдавил из себя Юджи.       Ладонь на секунду замерла, погладила раскалённую кожу. — Правильно. И ты будешь помнить об этом. Всегда.       Наказание продолжалось. Но в какой-то момент, когда Сукуна снова положил ладонь на правую ягодицу, чтобы нанести очередной шлепок, он почувствовал нечто иное. Через ткань своих собственных штанов ему в кожу упруго упирался… твёрдый, горячий выступ. Сукуна на мгновение замер, его алые глаза сузились. Затем губы его тронула медленная, понимающая, хищная улыбка.       О, вот это неожиданно. Оказывается, его дикий полукровка был тем еще извращенцем. Возбудиться от порки… Это добавляло ситуации пикантности и открывало новые возможности для воспитания.       Он опустил руку, но уже не для шлепка. Его пальцы скользнули между горячих, покрасневших ягодиц, прямо к тому месту, которое было скрыто. Он надавил подушечкой большого пальца, и Юджи вздрогнул, издав не тоскливый, а скорее сдавленный, стонущий звук. — Что у нас здесь? — прошептал Сукуна, его голос стал густым, насмешливым. — Похоже, тебе это нравится, да, малыш? Тебе нравится, когда твою задницу отхлёстывают до красноты?       Юджи ничего не ответил, лишь глухо, по-звериному зарычал, ткнувшись лицом в матрас. Но его бёдра, его поза — они выдавали его с головой. Он не вырывался, он замер, ожидая, и его возбуждение, явное и неприкрытое, давило на колено Сукуны.       Король проклятий не стал упускать возможности. Он грубо раздвинул пальцами ягодицы мальчишки, обнажая взгляду ту самую, уже знакомую ему дырочку. Она выглядела слегка припухшей от их предыдущих ночных игр, розовой и влажной. Сукуна провёл подушечкой пальца прямо по сжатому мышечному колечку, почувствовав, как оно дёрнулось в ответ, пытаясь сжаться ещё сильнее. — Нет, нет, не прячься, — прошептал он. — Покажи, как ты этого хочешь.       Его палец, всё ещё сухой, начал тереть нежную кожу вокруг входа, затем само колечко — медленно, безжалостно, вызывающе. Он не спешил проникать внутрь. Он хотел, чтобы Юджи заговорил. Чтобы попросил.       Мальчишка извивался, его дыхание стало частым и прерывистым. Стоны, вырывавшиеся из его груди, уже не были стонами от боли. Они были гуще, ниже, откровеннее. — Су… Сукуна… — прохрипел он. — Что, маленький тигрёнок? — отозвался Король, не прекращая своих круговых, дразнящих движений. — П-прекрати… — Прекратить? — Сукуна приподнял бровь. — Но, кажется, твоё тело просит о другом.       Чтобы продемонстрировать свою точку зрения, он надавил чуть сильнее, и кончик пальца едва-едва, всего на миллиметр, проник внутрь. Мальчик взвыл, его спина выгнулась, а таз непроизвольно потянулся назад, навстречу вторжению. — Видишь? — усмехнулся Сукуна. Он наконец потянулся к нефритовой шкатулке, что стояла неподалёку. Одной рукой он открыл её, набрал на пальцы густой, ароматной мази. Холодная субстанция заставила Юджи снова вздрогнуть, когда Сукуна смазал ею его растерзанную дырочку, обильно покрывая кожу вокруг. — Твоё тело умнее тебя. Оно знает, что ему нужно. И оно умоляет.       Он снова приставил палец, теперь уже скользкий, к входу. И снова просто давил, не входя, а растягивая, массируя. — Пожалуйста… — наконец сорвалось с губ Юджи, тихо, отчаянно. — Пожалуйста, что? — настаивал Сукуна, его палец сделал ещё один медленный круг. — Войди… пальцем… — выдавил мальчик, его лицо пылало от стыда и возбуждения. — Раз ты так вежливо просишь…       И он наконец ввёл палец внутрь. Первую фалангу. Проход был тугим, но податливым, горячим и невероятно влажным изнутри. Юджи громко застонал, облегчённо и сладострастно. Сукуна не двигался, давая ему привыкнуть. — Мало? — спросил он через мгновение, и без ожидания ответа добавил второй палец. Растяжение было ощутимее. Юджи зарычал, его когти впились в шёлк покрывала. И в тот же момент по его красной, горячей заднице шлёпнула тяжёлая ладонь. Не та, что была внутри него, а другая, свободная верхняя рука. — Не выгибайся так, — предупредил Сукуна. — И не рычи. Ты должен быть благодарным и послушным.       Он начал двигать пальцами внутри, медленно, глубоко, нащупывая ту самую волшебную точку. Как только он её нашел и надавил, тело мальчишки вздрогнуло, как от удара током, а из его горла вырвался несдержанный стон. Сукуна улыбнулся. Он продолжил массировать простату, методично, без спешки, одновременно шлёпая Юджи по ягодицам каждый раз, когда тот начинал слишком сильно извиваться или издавать чересчур громкие звуки. — Тише, — приказывал он, и шлепок следовал за ослушанием. — Спокойнее.       Но его руки не были заняты только этим. Пока пальцы одной руки растягивали и стимулировали полукровку изнутри, а другая наказывала его снаружи, одна из его нижних рук скользнула между телом мальчика и коленом, нащупала его плотно сжатые, поджатые от возбуждения яички. Он начал ласково массировать их, перекатывая в ладони, потирая нежную кожу мошонки. Контраст между болезненными шлепками, глубоким проникновением и этой неожиданной нежностью сводил Юджи с ума. Он плакал, скулил, его тело было охвачено судорогами наслаждения.       Затем Сукуна совершил новый ход. Он поднёс пальцы своей свободной верхней руки, тоже смазанные блестящей мазью, ко рту Юджи. — Открой, — скомандовал он мягко, но непререкаемо.       Мальчик, с мокрым от слёз и слюны лицом, повиновался, разомкнув губы. Сукуна ввёл в его рот два пальца, до самых суставов. — Соси, — приказал он. — И облизывай хорошо.       Юджи, в полубессознательном состоянии покорности и возбуждения, начал послушно работать языком и губами. Он обсасывал толстые пальцы, водил кончиком языка между ними, имитируя минет с почти инстинктивным мастерством. Звуки были непристойно влажными, пошлыми: чавканье, причмокивания, хлюпание пальцев во рту, смешанное с хлюпанием других пальцев в его заднице и звонкими шлепками.       Сукуна наблюдал за этим, его собственное возбуждение, огромное и тяжёлое, давило изнутри, но он не трогал себя. Всё его внимание было приковано к мальчику, к его реакциям, к абсолютной власти, которую он над ним имел в этот момент. — Аккуратнее с клыками, — предупредил он, когда Юджи в исступлении чуть сильнее прикусил его палец. В наказание последовал особенно сильный шлепок по уже пылающим ягодицам, заставивший мальчика взвыть, но не прекращать сосать. — Хороший мальчик. Делай, что я тебе сказал.       Он трахал пальцами и его рот, и задницу одновременно, устанавливая безумный, развратный ритм. Пальцы во рту двигались в такт с пальцами внутри, а шлепки отбивали контрапункт. Юджи был полностью во власти этих ощущений. Его разум отключился, остались только животные инстинкты: сосать, подмахивать, принимать. Его хвост бешено бился по боку Сукуны, уши были прижаты, но всё его существо было отдано на волю Короля.       Сукуна чувствовал, как тело под ним напрягается, как струна. Он усилил натиск пальцев внутри, сосредоточившись на массировании простаты, одновременно ускорив движения пальцев во рту, глубже проникая в горло, заставляя Юджи давиться и с ещё большим рвением работать языком. — Вот так, — рычал он, его голос был хриплым от собственного сдерживаемого желания. — Кончай. Кончай просто от моих пальцев. Покажи, на что ты способен, маленький развратник.       Это было приказом, заклинанием. Мальчик застонал, но его стон был приглушён пальцами во рту. Его тело выгнулось в неестественной, напряжённой дуге. Между его животом и коленом Сукуны проступила горячая, липкая влага. Он кончил, судорожно, без прикосновения к своему члену, который тёрся о ткань штанов Короля. Оргазм был настолько сильным, что казалось, выворачивает его наизнанку. Белые, густые полосы семени забрызгали его собственный живот, бёдра и штаны Сукуны.       Сукуна медленно, не спеша, вытащил пальцы из обоих отверстий. Рот Юджи остался приоткрытым, слюна и мазь стекали по его подбородку. Его дырочка, растянутая и покрасневшая, медленно смыкалась, подрагивая в такт отголоскам оргазма, из неё сочились излишки смазки. Он лежал совершенно без сил, его дыхание было прерывистым, тело обмякшим, ягодицы пылали алым, болезненным огнем.       Король проклятий смотрел на него несколько мгновений, его гнев и раздражение дня окончательно растаяли, сменившись глубоким, удовлетворённым спокойствием. Он мягко перевернул полностью расслабленного мальчика, уложил его на бок на кровати. Затем встал, достал из ларца кусок мягкой, пропитанной целительными травами ткани и начал медленно, тщательно вытирать Юджи. Сначала лицо, подбородок, затем живот, бёдра, аккуратно промакивая его раздражённую, чувствительную кожу между ягодицами. Его прикосновения были теперь нежными, почти заботливыми.       Юджи лишь стонал, когда ткань касалась самых болезненных мест, но не сопротивлялся. Его глаза были прикрыты, длинные ресницы, слипшиеся от слёз, слегка подрагивали. Он был опустошён, наказан, пристыжен и невероятно удовлетворён.       Сукуна убрал ткань, лёг рядом, притянув к себе это горячее, дрожащее тело. Он обнял его, чувствуя, как сердце мальчишки бьётся часто-часто, как постепенно его дыхание выравнивается, становясь глубоким и ровным. Одной рукой он продолжал гладить его по волосам, по спине, избегая затронутых мест. — Уснул? — тихо спросил он.       В ответ последовало слабое, отрицательное мурлыканье. Юджи прижался лицом к его груди. — Больно? — на этот раз в голосе прозвучала не насмешка, а что-то вроде… констатации. — Да… — прошептал Юджи. — Запомни эту боль, — сказал Сукуна, его губы коснулись макушки мальчика. — И запомни то, что было после. Одно без другого не существует. Неповиновение ведёт к боли. А покорность… к иному виду расплаты. Понял?       Юджи кивнул, его нос потёрся о кожу Сукуны. — Больше не будешь огрызаться? — Не буду… — был тихий, усталый ответ. — Хорошо, — заключил Король проклятий. — Спи теперь.       И на этот раз Юджи послушался мгновенно, провалившись в сон, полный жарких, смутных образов и ощущения абсолютной, непререкаемой безопасности в железных объятиях своего повелителя. Сукуна же лежал, глядя в темноту, чувствуя, как последние остатки дневного раздражения уносятся прочь, заменяясь глубоким, собственническим удовлетворением. Всё было на своих местах. Его мир, жестокий и непредсказуемый, в этих покоях обрёл свою тихую, идеальную ось.