Одна оговорка

Все кроме Уила остались внизу. Началась суматоха. Холли собирала мокрые перчатки, шапки и носки, а затем кидала их в корзину. Джонатан и Ненси активно двигались по дому с разными вещами, точно не было ясно, что они делали, но было ясно одно: они были заняты. Карен грела суп, а ее муж лениво осматривал всех с дивана. Его взгляд пал на Майка. Своего сына. — Майк, — рявкнул Тед, но не с упреком, а так, просто посмотреть обернется или нет. — Ненси, скажи чтоб этот балван почистил камин, совсем оглох. — Он сказал это более грубо, чем прошлые слова, но звучало это по доброму. Майк же стоял, чувствуя, как мокрый снег с его джинсов капает на пол, и наблюдал, как Уилл, едва переступив порог, словно растворился в тени. Тот скинул промокшие кроссовки и, не поднимая глаз, быстро пробрался к лестнице, стараясь стать как можно менее заметным. — Майк, камин! — крикнула Нэнси. Она еле нашла его взглядом в этой куче всего и всех. И в последний момент кинула ему в затылок эти слова. — Да, да, — буркнул он в ответ, отрывая взгляд от лестницы, где только что исчез Уилл, и куда он сам хотел скрыться. Теперь его задачей было взять кочергу, совок и щетку. Он сгребал холодный пепел, выковыривал недогоревшие куски. Руки работали сами, а мысли были наверху. Что это было? Зачем? Он не хотел со мной спать потому что знал? Знал что было и ему противно? Работа с камином оказалась копеечной. И уже скоро яркие, жадные языки пламени съедали новые поленья. Тепло начало медленно, нехотя растекаться по комнате. Но Майк не чувствовал его. Внутри у него все еще был тот ледяной двор, тот взгляд Уилла и его тихий голос: «Тебе же невыносимо». Он бросил кочергу с глухим лязгом и, не глядя на остальных, пошел наверх. Ему нужно было… он сам не знал, что. Увидеть. Убедиться, что Уилл не сбежал через окно, хотя это был полный бред. Сказать что-то. Или просто быть рядом, потому что иначе он сойдет с ума. На втором этаже было тихо и темно. Свет сюда, видимо, не доходил, экономили. Дверь в его комнату была приоткрыта. Майк замер на пороге. Уилл сидел на краю кровати, спиной к двери. Он был все в той же промокшей снизу пижаме и футболке, которая выглядела еще хуже. Плечи его были сгорблены, голова опущена. Он сидел абсолютно неподвижно, и только легкая дрожь, пробегавшая по его спине время от времени, выдавала, что он не статуя. Он даже не пытался переодеться или укрыться одеялом. Просто сидел и… замерзал. Буквально. — Ам. Ты чего? — хрипло спросил Майк, переступая порог и закрывая за собой дверь. Звук щелчка защелки в тишине прозвучал оглушительно громко. Уилл вздрогнул, но не обернулся. — Ничего. Просто… холодно немного. — сказал Уилл, как всегда быстро, но чересчур обыденно. — Немного? — переспосил Майк. — Ты дрожишь как осиновый лист, — Майк не смог сдержать раздражения. Оно было направлено не на Уилла, а на всю ситуацию, на его собственную беспомощность. — Переоденься, черт возьми. Надень что-то сухое. — Сейчас, — безжизненно ответил Уилл, но не пошевелился. Майк закатил глаза и, пройдя через комнату, рывком открыл дверцу своего шкафа. Он начал швырять оттуда вещи. Старый свитер, пару носков, чистые, но мятые штаны. — На, — сказал он, бросая все это на кровать рядом с Уиллом. — Мерзнуть — это последнее, что нам сейчас нужно. И твоя, и моя мама с ума сойдет, если ты заболеешь. Наконец Уилл пошевелился. Он медленно повернул голову, взглянул на груду одежды, потом на Майка. В его глазах была такая глубокая, бездонная усталость, что Майка передернуло. — Спасибо, — все тем же пустым тоном сказал Уил. Он произнес это слово, и оно повисло в воздухе, плоское, безжизненное, как бумажный самолетик, который тут же падает на пол. Он даже не взглянул на груду одежды. Просто сидел, сгорбившись, глядя куда-то в пространство перед собой. Его лицо было маской. Маской человека, который уже так устал от всего, что даже эмоции отказали. Слез не было, хотя казалось, что он сейчас заплачет. Была просто пустота. И от этой пустоты становилось еще холоднее, еще больнее, чем от любого отчаяния. Майк, отвернувшийся к окну, ждал звуков движения, шелеста ткани. Но тишина за его спиной тянулась слишком долго. Он обернулся и увидел ту же картину: Уилл, статуя в мокрой одежде, застывшая в ожидании… Чего? Разрешения? Приказа? Исчезновения? Раздражение в Майке сменилось чем-то другим. Более острым и тревожным. — Да чтоб тебя, — тихо и сдавленно выругался Майк. Он больше не мог это видеть. Он решительно шагнул к кровати, его движения потеряли всякую осторожность. Он не спрашивал, не предупреждал. Он просто наклонился, схватил подол мокрой футболки и потянул вверх. Уилл вздрогнул всем телом, как от удара током. Его стеклянный взгляд наконец сфокусировался, уставившись на Майка с немым, животным ужасом. — Майк… что. — он попытался отшатнуться, вырвать ткань, но движения его были слабыми, беспомощными. — Замолчи и не дергайся, — сквозь зубы процедил Майк. Его пальцы работали быстро, почти грубо. Он стянул с Уилла мокрую футболку через голову, бросил ее на пол с мокрым шлепком. Перед ним обнажилась бледная, почти синеватая от холода кожа, тонкие ключицы, впалый живот и ребра, выпирающие под тонким слоем плоти. Майк на секунду застыл, глотнув воздух. Вид был одновременно хрупким и интимным до боли. Но сейчас было не до этого. Он схватил сухой свитер и натянул его на Уилла. Тот покорно поднял руки, когда нужно было, его тело было вялым, как у большой тряпичной куклы. Свитер висел мешком, скрывая все, что было под ним, но Майк уже перешел к следующему этапу. Он присел на корточки перед Уиллом, который сидел на краю кровати, и потянулся к поясу его мокрых пижамных штанов. — Нет… — вырвался у Уилла слабый протест. Он инстинктивно сжал колени. — Я сказал, не дергайся, — рявкнул Майк, и в его голосе зазвучала неподдельная ярость. — Я не хочу, чтобы ты опять слег, как тогда. А может, он еще не хотел, чтобы Карен ненароком подумала, что Уилу и в его комнате не подходят условия. И переселила бы бедного в гостиную. Он дернул Уилла за руку, заставив его подняться на ноги. Уилл стоял, пошатываясь, глаза его были полны слез, которые, наконец, выступили на поверхность. Но он больше не сопротивлялся. Он просто стоял, позволяя Майку стянуть мокрые штаны вниз вместе с трусами. Холодный воздух комнаты обжег голую кожу, и он снова вздрогнул. Майк не смотрел. Он смотрел строго в сторону, на стену, его челюсть была сжата так, что мышцы на щеках ходили ходуном. Он на ощупь, почти вслепую, натянул на Уилла сухие трусы, а затем штаны, застегнул пуговицу на тугой, все еще дрожащей талии. Потом толкнул его обратно, чтобы он сел на кровать, и натянул на его холодные, бледные ноги толстые носки. Когда все было закончено, он схватил одеяло и накрыл им Уилла. Потом отступил на шаг, тяжело дыша, будто только что пробежал спринт. Уилл сидел. По его щекам текли тихие, беззвучные слезы. Он не рыдал, не всхлипывал. Просто вода катилась из глаз, смывая остатки стеклянной пустоты, оставляя после себя лишь сырую, болезненную ясность. Он смотрел на Майка, и в его взгляде теперь был не ужас, а что-то невыносимо горькое и понимающее. Понимающее, до какого состояния он себя довел, что Майку пришлось… это делать. — Вот, — хрипло сказал Майк, отводя взгляд. Его руки дрожали. — Теперь сиди и грейся. И не смей больше так. Он повернулся, чтобы уйти, дать ему передышку, дать передышку себе. Но его остановил тихий, сдавленный голос Уилла. — Прости… что я такой — голос не был заплаканным, он был хриплым и жалостным. Майк замер. Эти слова, сказанные таким тоном, пронзили его глубже любой истерики. Он медленно обернулся. Уилл сидел, уткнувшись подбородком в груду одеяла, его глаза были красными, а лицо мокрым. — Какой? — глухо спросил Майк. — Слабый. Нелепый. Не… нормальный, — выдохнул Уилл, и каждая фраза давалась ему с трудом. — Что ты должен… вот так. Из-за меня. Майк закрыл глаза. Внутри все перевернулось. Вся его злость, все раздражение исчезли, оставив после себя только тяжелую, тоскливую нежность и вину. Такую же горькую, как у Уилла. — Ты не слабый, — сказал он, открыв глаза и глядя прямо на него. — Ты замерз. И устал. И… и я тоже виноват. Он сделал шаг назад к кровати, потом еще один, и сел рядом, но не вплотную. Просто рядом. Между ними было расстояние в полметра, но оно больше не казалось пропастью. — Я веду себя как последний придурок, — продолжил Майк, глядя на свои колени. — То кричу, то молчу, то… вот это. А ты просто пытаешься выжить. Рядом со мной. И, наверное, это самое сложное, что можно сделать. Он рискнул взглянуть на Уилла. Тот смотрел на него, слезы уже подсохли, оставив только соленые дорожки на щеках. — Я не пытаюсь, — тихо сказал Уилл. — Я просто… здесь. Потому что другой возможности нет. И потому что… Он замолчал, не решаясь договорить. — Потому что что? — тихо спросил Майк. Уилл просто покачал головой, не в силах выговорить это. Но Майк и так понял. Потому что ты здесь. Он медленно протянул руку и накрыл ею комок одеяла там, где предположительно была рука Уилла. Не гладил. Просто положил сверху. Тяжело. Как тогда ночью. — Давай договоримся, — сказал Майк, и его голос звучал устало, но твердо. — Хватит. Ты не уходишь на кухню, каждый раз, когда я иду в душ. Это реально заметно и. И пугает? Я не буду делать вид, что тебя не существует. Мы просто… будем. Ладно? Будем жить в одной комнате. Спать в одной кровати. А там… что будет, то будет. Но без этой… этой херни. Мы избегаем друг друга. Даже тогда, когда бы я не избегал своего врага. Уилл смотрел на его руку на своем одеяле. Потом медленно, очень медленно, он высвободил свою собственную руку из-под ткани и положил ее поверх ладони Майка. Его пальцы были все еще холодными, но уже не ледяными. — Ладно, — прошептал он. Это не было радостным соглашением. Это было принятием ситуации, так, как когда в детстве говорили идти спать. Ты мог сопротивляться, лежать и пытаться бодрствовать, но в конце концов, тебе все равно бы захотелось спать. И сидя так, в тишине, под тяжестью простого, страшного договора «просто быть», Майк почувствовал, как внутри него что-то отпускает. Не страх. Не желание. Напряжение. То самое, что сжимало его горло и скручивало живот с самого утра. Быть может, это и было началом. Началом чего-то нового, неизвестного и пугающего. Но началом.