Одна оговорка

Тишина после его слов была густой и значимой. Уилл смотрел на их соединенные руки. Свою, бледную и тонкую, под широкой, смуглой ладонью Майка, он практически не ощущал. — Я не знаю, что сказать, — наконец выдохнул Майк, его голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто это признание далось ему тяжелее всех предыдущих. Уилл не стал ничего придумывать. — Скажи как есть. — Тихо, вяло, посмотрев в глаза Майку сказал он. Вероятно, он уже устал мусолить эту тему. Майк не всегда был прямолинейным. Майк медленно отвел взгляд от его лица вниз, на их руки. Он замер, будто впервые видит эту картину: свою руку, накрывающую руку Уилла. Потом его большой палец, почти сам по себе, сдвинулся. Не в поглаживании, нет. В медленном, осторожном, почти исследовательском движении вдоль костяшек Уилла. Он провел по выступающим суставам, по тонкой коже. Это был не дружеский шлепок, не братское похлопывание. Это была ласка. Тихая, неумелая, невероятно интимная. Майк, кажется, и сам застыл от того, что делает, но остановиться уже не мог. Его палец скользнул к запястью Уилла, к тому месту, где бился пульс — частый, как у пойманной птицы. В этот самый момент в дверь постучали. Негромко, но отчетливо. Майк дернулся так, будто его хлестнули током. Он отдернул руку, как от раскаленного железа, и непроизвольно всхлипнул от резкого, болезненного разрыва этого только-что зародившегося контакта. Для него этот жест значил всё. И этот стук ворвался в их хрупкий мирок, как взрыв. И только отдернув руку, он понял, что Уилл ему больше чем друг. В дверь, не дожидаясь ответа, заглянула Холли. — Майк, Нэнси попросила передать, — она смущенно протянула бумажный пакет, тот самый, из аптеки. Видимо, увидев, что они оба сидят на кровати, а не дерутся, она решила не входить. Положила пакет на пол у самой двери. И, не дожидаясь ответа, захлопнула дверь, ее быстрые шаги застучали по коридору, а затем по лестнице. Майк посмотрел на Уилла, и неожиданно для себя самого, слабо улыбнулся. Улыбка была кривой, уставшей, но настоящей. Он встал, прошел через комнату и поднял пакет. Он уже привык к его хрусту, к этому запаху лекарств и новой ткани. — Опять перевязка, — сказал он, возвращаясь и садясь на прежнее место, чуть ближе, чем было до стука. Он протянул Уиллу руку с уже потрепанными бантиком. Уилл молча принял ее. Его пальцы, теперь теплые, нашли конец тряпичного бинта. Он начал разматывать его, медленно, аккуратно, не торопясь. Каждый виток ткани открывал все ту же содранную кожу, но уже менее страшную, более заживающую. — Это, наверное, последняя перевязка будет, — тихо сказал Майк, глядя на то, как двигаются пальцы Уилла. — Просто… эм… рука уже не болит. Почти. — Как скажешь, Майк, — Уилл улыбнулся, но, сказав это, головы не поднял. Он был полностью сосредоточен на процессе, будто разминировал бомбу. И вот бинт снят. Уилл достал из пакета вату и пузырек со спиртом. Он смочил ватку спиртом. Она коснулась раны. Майк вздрогнул, но не от боли. От невероятной, нежной бережности жеста. Что-то перевернулось у него в груди, горячее и щемящее. В глазах потемнело на секунду. В животе закружило, как после внезапного падения. Он чувствовал каждое прикосновение ваты, каждый легкий нажим пальцев Уилла, который очищал рану, и это было больно и хорошо одновременно. Он чувствовал, как по его спине пробегают мурашки, как кровь стучит в висках. Уилл взял новый бинт. Он начал накладывать его, петля за петлей, плотно, но не туго, его пальцы то и дело касались кожи Майка, то ладони, то пальцев, то тыльной стороны. Каждое такое прикосновение оставляло на коже Майка жгучий след, будто Уилл касался его раскаленным металлом, а не просто кончиками пальцев. Вот и все. Аккуратный узелок. Бантика из тряпки уже не было. Был медицинский, стерильный бинт. Работа закончена. Но Уилл не отпускал его руку. Она лежала на его коленях, в его руках, и чувствовалась какая-то незаконченность. Будто в этом ритуале не хватало последнего, самого важного действия. Майк замер, не дыша, чувствуя, как нарастает тихое, невыносимое напряжение. И тогда Уилл медленно поднес его ладонь к своему лицу. Он не смотрел на Майка. Его глаза были прикрыты. Он наклонился и губами, мягко, быстро, почти неслышно, коснулся кожи Майка. Там, где бинта почти нет, чуть ниже нового бантика. Поцелуй длился меньше секунды. Уилл тут же отвел голову в сторону, убрал руки, положив их на свои колени, и уставился в противоположный угол комнаты. Уши его горели багровым румянцем. А в ту долю секунды, когда Уилл отвернулся, Майк позволил себе то, что никогда бы не позволил под его взглядом. Его губы сами собой, против его воли, растянулись в широкую, счастливую, совершенно неуместную улыбку. Она рвалась наружу, как пар из котла, и сдержать ее было невозможно. И пока Уилл сидел, отвернувшись, вся кровь, казалось, прилила к тому месту на руке, к которому он коснулся. Оно пылало, как будто Уилл оставил на коже не поцелуй, а жгучую печать. Этот огонь побежал по венам вверх, к локтю, к плечу, ударил где-то под ребрами, заставив сердце сделать болезненный, восторженный кувырок. Майк сидел, сжимая зубы, чтобы не издать ни звука, и чувствовал, как этот крошечный, мгновенный поцелуй прожигает в нем все: и стыд, и страх, и все сомнения. Оставляя после себя только это яркое, палящее, невозможное пятно на коже и дикую, безумную радость где-то глубоко в груди. Уилл, не придумав ничего лучше, резко встал. Его движения были деревянными, сбивчивыми, как будто он пытался убежать от тишины, которая нависла после его же поступка. — Я, наверное, сегодня пойду вечером помоюсь, — он начал, запинаясь, идя к шкафу за полотенцем. Потом спохватился, поняв, что вечер уже наступил. — Ой, сейчас, точнее. Да. Слова путались, цеплялись друг за друга, выдавая его растерянность. Он не смотрел на Майка, его пальцы лихорадочно перебирали сложенные на полке вещи, будто в поисках не полотенца, а какого-то выхода из этой ситуации, из собственной кожи, которая все еще горела от осознания, что он сделал. — Хорошо, — глухо отозвался Майк, не поднимая головы. Он смотрел на свои ноги, на растянутые носки, на пылинки на полу. — Я пока… ну… займусь тут. Он не знал, чем можно «заняться» в пустой комнате, но это прозвучало как хорошая отговорка, дающая им обоим передышку. Уилл кивнул, хотя Майк этого не видел, схватил первое попавшееся полотенце и почти выбежал из комнаты, закрыв дверь с тихим, но решительным щелчком. Звук защелки прозвучал как приговор. Майк остался один. Тишина, которая до этого была насыщенной, почти осязаемой, теперь обрушилась на него всей своей тяжестью. Воздух казался густым от всего несказанного, от того поцелуя, что все еще жгло его кожу, как клеймо. Его взгляд упал на старый комод. На тот самый ящик, куда он когда-то, в приступе паники и отрицания, сунул свернутую в трубку картину. Ту самую. Ту, что Уилл протянул ему в фургоне. Сердце Майка учащенно забилось, но на этот раз не от страха. От чего-то другого. От необходимости. Он встал с кровати, ноги сами понесли его к комоду. Ящик скрипнул, протестуя. Внутри пахло старым деревом, пылью и забытыми вещами. Его пальцы, будто обладая собственной памятью, сразу нашли жесткий картон, завернутый в лист чистой бумаги, чтобы не испачкать. Он вытащил сверток. Руки слегка дрожали. Он развернул бумагу. И перед ним снова возникли они. Рыцари, дракон и маг. Майк нахмурился, вглядываясь в каждую линию, каждый мазок. Он видел теперь не обычный рисунок, а что-то другое. Все эти годы он старался не думать о картине. Очень старался. Майк смотрел на то сердце, что было у рыцаря на его щите. Он уже смутно помнил тот разговор. Но в нем было что-то не так. И он тогда, в фургоне, этого не увидел. Или не захотел увидеть. Его мозг, перегруженный страхом и виной выдал самое безопасное объяснение — классный рисунок. Я в и в правду нужен ей. Он не чувствовал гнева или отвращения. Только огромную, всепоглощающую грусть. И стыд. Такой острый, что перехватило дыхание. Он все это время винил Уилла в их отдалении, в этой тишине. А Уилл просто показал ему правду. Самую свою уязвимую, нарисованную правду. И Майк от нее сбежал. Он не стал долго ее рассматривать. Быстро свернул рисунок обратно и сунул его не в ящик, а на верхнюю полку шкафа, за стопку старых футболок. Недалеко. Будто собираясь позже, когда станет чуть легче дышать, пересмотреть. Признать. Может быть, даже поговорить. В этот момент дверь открылась. Уилл вошел, весь в облаке пара и запаха дешевого хвойного шампуня. Он все еще вытирался на ходу, полотенце было накинуто на плечи, другим концом он растирал мокрые волосы. По дому он не имел права пройтись голым, поэтому шел в этом странном, нелепом платье из полотенца, которое едва прикрывало его до середины бедер. Только зайдя в комнату и закрыв дверь, он смог сбросить с себя эту неловкую драпировку и начать вытираться нормально, стоя спиной к Майку. Майк замер на месте, у шкафа. Он не успел отойти, и теперь стоял, наблюдая. Уилл, ничего не подозревая, вытирал шею, спину, его движения были резкими, будто он хотел стереть с кожи не только воду, но и все, что случилось за последний час. Капли стекали по его позвоночнику, исчезали в складке полотенца на пояснице. Майк не мог оторвать глаз. Тяжелый, почти грустный взгляд скользил по этой спине. Ему дико, до физической боли, хотелось быть ближе. Не просто в одной комнате. А вот так, подойти и прижаться к этой влажной коже лбом. Обнять за талию. Остаться там. Уилл закончил и, все еще стоя в одних трусах, подошел к своей тумбочке. Он начал рыться на полке, ища, вероятно, те самые пижамные штаны, в которых был раньше. Его спина, теперь уже сухая, была так близко. Согнутая фигура, влажные темные волосы на затылке, линия бедер под серой тканью трусов — все это отпечаталось в мозгу Майка с болезненной четкостью. И с небольшой задержкой, будто сигнал шел через какую-то поврежденную проводку, внизу живота у Майка что-то заполыхало. Тепло, стремительное и неумолимое, растеклось по паху. Он почувствовал, как член, предательски отзываясь на картинку, начал медленно, но уверенно наполняться кровью. Паника. Он стоял к Уиллу почти боком, и ему казалось, что это должно быть видно, как сквозь тонкие штаны начинает вырисовываться явный, постыдный контур. — Я… я кинул их в стирку, — голос Майка прозвучал хрипло, срываясь. Он сказал это, чтобы прервать тишину, чтобы оправдать свое внимание, чтобы отвлечь и себя, и Уилла от того, что происходило у него в штанах. Уилл обернулся, недоуменно глядя на него. Его брови были слегка приподняты. — Что? — Пижамные штаны. Твои. Они были насквозь мокрые. Их легче постирать, чем высушить, — объяснил Майк, глядя куда то в бок. На лице Уилла появилось понимание, однако идея спать в одних трусах ему не нравилась. Майк, будто прочитав его мысли, тяжело вздохнул. Ему нужно было двигаться, делать что-то, чтобы скрыть растущую проблему. Он подошел к шкафу, мимо которого только что стоял, и открыл ящик. Порылся внутри и достал оттуда сложенные красные пижамные штаны в крупную, смешную клетку. Он носил их пару лет назад, пока они не стали ему малы. — На, — сказал он, протягивая их Уиллу, не глядя на него. — Может, подойдут. Уилл взял штаны. Они были мягкими, поношенными, пахли стиральным порошком и чем-то еще. Он натянул их. Штаны сидели на нем мешковато, резинка болталась на бедрах, открывая верхнюю часть его собственных серых трусов. Они свисали, делая его похожим на маленького мальчика, который надел одежду старшего брата. Майк, рискнув бросить взгляд, увидел это. И его затылок, уши, щеки — все мгновенно залило густым, позорным румянцем. Это было не просто мило. Это было невыносимо эротично в своей невинности. Эта неплотно сидящая ткань, эта полоска кожи и трусов над ней… Внизу живота все окончательно и бесповоротно загорелось. Стояк был теперь полным, твердым, невероятно заметным. Он чувствовал, как ткань штанов врезается в него, как каждое движение отдается тупой болью и наслаждением. Он скрестил ноги, попытался повернуться боком, засунул руки в карманы, чтобы хоть как-то прикрыть выпуклость. Это было бесполезно. — Спасибо, — пробормотал Уилл, потянув резинку. Он тоже краснел, ощущая себя нелепо. Майк не выдержал. Ему нужно было бежать. Сейчас же. — Я это, я в душ, — выдавил он и, не дожидаясь ответа, выскочил из комнаты, хватая на ходу свое полотенце. Ванная еще хранила тепло и пар от Уилла. Воздух был влажным, густым, пахнул им. Майк прислонился к закрытой двери, зажмурившись, пытаясь отдышаться. Его руки дрожали. Он включил воду, ледяную, и сунул голову под струю, надеясь, что холод остудит и кровь, и мысли. Но мысли были только об одном. Об Уилле в его пижамных штанах. Об Уилле, целующем его руку. Об Уилле, стоящем в трусах с мокрыми волосами. Он так и стоял под холодной водой, когда одна рука сама потянулась вниз, спустила штаны, залезла внутрь. Его пальцы обхватили собственный член, уже набухший от одного только воображения. Он прислонился лбом к кафельной стене, холодной и мокрой, и застонал, тихо, в никуда. Он дрочил быстро, грубо, без всяких ласк, только чтобы снять это дикое, всепоглощающее напряжение. В голове крутились обрывочные картинки: поясница Уилла, его губы на коже, его глаза, когда он отвернулся после поцелуя. Майк представлял, как было бы, если бы он не убежал тогда. Если бы повернул его лицо к себе и… Он кончил быстро, сдавленно всхлипнув, сперма брызнула на кафель и его пальцы. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя опустошение и новый комок стыда. Он только что опять кончил, представляя своего лучшего друга. И это уже не было случайностью. Это было закономерностью. Правдой. Он убрал за собой, помылся наспех и вернулся в комнату, чувствуя себя выжатым и чистым, но внутренне таким же грязным. Уилл уже лежал на кровати, на животе, обняв подушку. На нем были только те самые красные штаны, болтающиеся на бедрах. Его спина была обнажена — чистая, белая, почти фарфоровая в тусклом свете лампы. Единственным нарушением в этой идеальной плоскости были выступающие позвонки и острые лопатки, которые слегка шевелились под кожей, когда он дышал. До этих лопаток, до этой линии позвоночника Майку хотелось дотронуться не только пальцами. Он хотел прикоснуться губами. Провести языком. Укусить. Майк, решив не заморачиваться, остался в одних трусах. Он лег на свою половину кровати, но на этот раз ближе к середине, чем обычно. Все еще не касаясь Уилла, но сократив дистанцию до минимума. Между ними лежало лишь несколько сантиметров простыни. Повода прикоснуться не было. В комнате было тихо. Слышалось только их дыхание. Майк лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал каждую клеточкой кожи близость другого тела. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всем доме. — Уил? — прошептал он в темноту. Просто так. Чтобы произнести его имя. Чтобы услышать его голос. Уилл затаил дыхание. В его сердце что-то болезненно сжалось, а в животе образовалась знакомая, леденящая пустота — предчувствие боли, отказа, разочарования. Он не знал, что сказать. Боялся спугнуть этот хрупкий момент. — Что? — он сказал это, приподнимаясь на локте. Повернулся к Майку. От этого простого слова, произнесенного так близко в тишине, у Майка по всему телу пробежала судорога. Соски напряглись, заострились, стало больно от легкого сквозняка. Дрожь прошла от копчика до затылка, и мурашки, крупные и заметные, вспыхнули на его руках, на животе. Он лежал на спине, закинув руки за голову, будто бы небрежно отдыхая. Но каждое его напряжение, каждый мускул были натянуты, как струна. Уилл, видя это, смотрел на него. Майк в трусах, которые еле прикрывало одеяло, с голым торсом, руки за головой, обнажённые подмышки и линия пресса, которая напрягалась от дыхания… У Уилла внутри все снова заполыхало. Жар разлился по всем внутренностям, сконцентрировавшись внизу, где уже начиналось знакомое, сладкое напряжение. Майк не знал, что хотел услышать в ответ. Он просто хотел произнести его имя. И он сделал это. Теперь он лежал и смотрел в потолок, чувствуя на себе взгляд Уилла. Потом Уилл медленно, будто во сне, перевернулся на бок, лицом к Майку. Он тоже был оголен сверху. Он не говорил ничего. Просто поднес руку к торсу Майка. И кончиками пальцев, коснулся кожи над ребрами. Майк вздрогнул всем телом, как от удара. Касание было таким нежным, таким осторожным, что от него перехватило дыхание. Уилл не убирал руку. Он начал водить указательным пальцем. Не по кругу. Просто медленно, взад-вперед, по небольшому участку кожи. Это было бессмысленное движение. И самое осмысленное на свете. У Майка все внутри загорелось. Не в переносном смысле. Он почувствовал, как жар от этого прикосновения растекается по всему телу, собирается в животе в тугой, горячий клубок, и тут же, по накатанной, кровь устремилась вниз. Он замер, боясь пошевелиться, чувствуя, как под тонкой тканью его трусов член начинает неумолимо твердеть и приподниматься. Это было неизбежно. И невероятно стыдно. Уилл водил пальцем. Вверх-вниз. Потом круг стал чуть шире. Он касался нижних ребер, края пресса. Его дыхание стало чуть слышным, неровным. Он, казалось, был в каком-то трансе, полностью сосредоточен на этой точке контакта, на текстуре кожи под своей подушечкой. Майк лежал, и набухающая эрекция под одеялом уже была явным, не скрываемым ничем бугорком. Ему стало невыносимо стыдно. И безумно приятно. Это противоречие разрывало его на части. Он отвернул голову в сторону, к стене, пытаясь скрыть лицо, но тело его выдавало все. Он кинул быстрый взгляд на лицо Уилла. Оно было расслабленным, задумчивым, глаза полуприкрыты. Уилл смотрел на свою руку, на кожу Майка, будто видел там что-то невероятное. Майк потер свое лицо ладонью, держа вторую все еще за затылком. Его тело было одним сплошным нервом. Они оба не знали, что происходит. Не было сценария, не было правил. Это переходило все границы дружбы, все границы их молчаливого договора. Это было слишком интимно. Слишком откровенно. Слишком… все. И Уиллу этого уже было мало. Ему хотелось большего. Хотелось того, о чем он думал все эти месяцы втайне, о чем мечтал, стыдясь своих собственных фантазий. Он хотел… того. И этот запретный образ, теперь уже не такой невозможный, подстегнул его. Он не убрал руку. Его пальцы просто начали движение вниз. Медленно, все так же осторожно, буд то исследуя. Он провел по животу Майка, почувствовал, как мышцы под кожей напряглись, затрепетали. Майк издал тихий, сдавленный звук, но не остановил его. Он не мог. Он был парализован этим шествием, этой немой просьбой. Пальцы Уилла достигли линии резинки трусов. Ненадолго замерли. Потом скользнули под нее. Кожа там была более нежной, покрытой легкими, темными волосами. Уилл водил подушечками пальцев по этой границе, будто изучая карту. Его дыхание стало громче, горячим оно обжигало плечо Майка. Майк лежал, зажмурившись. Весь его мир сузился до этого прикосновения под резинкой. Стыд, страх, сомнения — все это сгорело в одном сплошном пожаре желания. Его член пульсировал, требуя внимания, и Майк боялся, что он вот-вот взорвется просто от этого. Уилл, кажется, почувствовал эту пульсацию через ткань. Его пальцы стали смелее. Он зацепился большими пальцами за резинку майкиных трусов и, не говоря ни слова, медленно, давая время остановить себя, стянул их вниз. Прохладный воздух комнаты ударил по обнаженной коже, и Майк вздрогнул. Он лежал, полностью обнаженный перед Уиллом теперь. Его член стоял прямо, темный и влажный на кончике, подрагивая в такт бешеному сердцебиению. Майк не открывал глаз. Он был слишком напуган, чтобы видеть выражение его лица. Уилл замер, глядя. Его собственное дыхание застряло в горле. Он видел это не впервые. Они переодевались при друг друге в раздевалке, в кемпинге. Но сейчас это было другое. Это было специально. Это было для него. Эта мысль ударила в голову, лишая остатков рассудка. Он наклонился. Майк почувствовал его теплое, прерывистое дыхание там, в самом чувствительном месте. Это был не ветерок. Это был целенаправленный, горячий выдох прямо на головку члена. Майк выгнулся, впиваясь пальцами в простыни, сдерживая стон. Они оба были возбуждены до предела. Весь мир, вся логика, все надо и нельзя — все это испарилось. Им было насрать на то, был ли у них до этого поцелуй в губы, было ли признание, были ли слова. Все, что нужно было сказать, они уже сказали своими телами. Все, что нужно было понять, они уже поняли без слов. Оставалось только взять. И Уилл взял. Он не стал целовать его в губы. Он опустил голову ниже и взял его в рот. Первое ощущение было шоком для обоих. Для Майка — это была влажная, обжигающая, невероятно тугая теплота, которая сомкнулась вокруг самого чувствительного места его тела. Для Уилла — это был солоноватый, совершенно новый вкус и вес, и осознание того, что он делает ЭТО по-настоящему. Майк не сдержался. Глухой, хриплый стон вырвался из его груди. Его руки, которые он держал за головой, сами собой опустились. Одна вцепилась в простыню, а другая, дрожащая, коснулась головы Уилла. Он не толкал, не направлял. Он просто положил ладонь на его темные, все еще слегка влажные волосы, как бы подтверждая: да, здесь, так. Уилл начал двигаться. Сначала неумело, не зная ритма, то глубже, то поверхностно. Но ему не нужно было умение. Сама его готовность, его жадность, с которой он делал это, сводила Майка с ума. Каждое движение языка, каждое легкое прикосновение зубов, которые он старательно избегал, каждое сжатие губ — все выстраивалось в невыносимо сладкую пытку. Майк лежал, запрокинув голову, и смотрел в потолок сквозь пелену наслаждения. Его пальцы мягко водили по волосам Уилла, иногда сжимались, когда волна удовольствия накрывала с особой силой. Он шептал что-то бессвязное, не в силах контролировать речь. Его бедра начали непроизвольно подрагивать, подталкиваясь в такт движениям Уилла, и тот принимал это, углубляя контакт. Майк чувствовал, как сжимается все внизу живота, как нарастает знакомая, неотвратимая волна. Он пытался предупредить, оттянуть, но было слишком поздно. — Уилл, я сейчас… — он захрипел, его пальцы впились в волосы. Уилл не отстранился. Наоборот. Он взял его глубже, и когда горячие толчки спермы ударили ему в горло, он лишь слегка кашлянул, но проглотил, не отпуская, пока последние судороги не прошли по майкиному телу. Когда все закончилось, Майк полностью рухнул на матрас, полностью опустошенный, дрожащий. Он чувствовал, как Уилл медленно отпускает его, как тот вытирает губы тыльной стороной ладони, как он тяжело дышит, опустив голову ему на живот. Никто не говорил. Тишина снова была густой, но теперь она была другой. Насыщенной. Мирной. Усталой. Уилл так и лежал, прижавшись щекой к его бедру, его дыхание постепенно выравнивалось. Через несколько минут Майк почувствовал, как-то тело на нем становится тяжелее, расслабленнее. Уилл засыпал. От истощения, от эмоциональной перегрузки, от странного, немого счастья. Майк осторожно, чтобы не разбудить, подвинулся, приподнялся на локте. Он посмотрел на Уилла, спящего у него на животе, с разметавшимися волосами и опухшими губами. Что-то огромное и нежное распирало ему грудь. Он медленно лег обратно, погладил Уилла по голове и позволил себе обнять его за плечи, притянув ближе. Уилл что-то пробормотал во сне и уткнулся носом ему в бок. Так они и уснули. Уилл — на груди Майка, в странных красных штанах, которые сползли еще ниже. Майк — обняв его, чувствуя на своей коже тепло его дыхания и запах своего шампуня в его волосах.