Spider Lily

            Изуку выходит из машины, разминая ноги с болезненным вздохом, застрявшим в горле. Всё тело чувствует себя скованным, приятно наконец выйти из машины и вдохнуть свежего воздуха.             Последний час был тяжелее, чем они оба ожидали.             Сайтама прекрасна — от города до уединённых пейзажей. Он был здесь всего один раз, и хотя поездка была короткой, ему понравилось проведённое время.             В более сельской местности, с менее оживлённым движением и городской жизнью, они добрались до здания конференции, которое компания арендует. Дорогая архитектура, пешеходные дорожки и даже парковки — Изуку почти чувствует себя неправильно, ступая по гравию под ногами.             Он сказал Бакуго, что место невероятное, когда они заезжали на парковку, а блондин просто сказал ему заткнуться с этим восхищением. Однако он продолжал думать об этом. Лесистые здания, зелень, окрашенная в оранжевый цвет свежим приходом осени, и внешний запах, который можно описать только как чистый.             — Если я правильно понял, старухи не будет ещё час или два, — говорит Бакуго, пыхтя и поворачивая шею в сторону.             Кивая, Изуку подходит к задней двери машины и открывает её, забирая свою сумку. — Что будем делать в это время? — он закрывает дверь. — Просто запрёмся в комнате и будем готовиться к моей неминуемой гибели?             Он не обязательно беспокоится о разговоре с матерью Бакуго. Это то, что может произойти после того, как его разум будет занят другим.             — Не-а, — Бакуго захлопывает багажник и запирает машину. — Мы закинем наши вещи на наш этаж, а затем уйдём ненадолго, чтобы я не убил себя.             Изуку приподнимает бровь, перекидывая сумку через плечо. — Этаж?             — Да, этаж. Ты глухой? — Бакуго указывает на ближайшее к ним здание. Одно из самых красивых на этой улице. — Ты думаешь, мои ебучие родители позволили бы семье быть запертой в одной комнате на вечеринке? У нас весь третий этаж, пошли.             Моргая, Изуку изо всех сил старается не открыть рот, когда Бакуго ведёт его по дорожке. — О боже...             Богатые люди...             Ему следовало ожидать этого, учитывая всё. Это же семья Бакуго.             Они заходят в здание, и Изуку пытается скрыть свой шок, разглядывая дорогой дизайн интерьера, который могут любить только богатые — слегка безвкусный, но явно дорогой.             Тем не менее, это всё равно великолепное зрелище. Изуку редко бывает в таких местах, только в детстве, когда его отец посещал конференции.             Это был его способ подавать пример, что в итоге обернулось против него.             Потирая глаз указательным пальцем, Бакуго нажимает кнопку лифта и вздыхает. Изуку хмурится на это. Он знает, что блондин истощён сейчас, не говоря уже о том, что он, вероятно, чертовски встревожен.             — Всё будет хорошо, — бормочет он, привлекая его внимание. Он не один на этот раз, не говоря уже о том, что Изуку не позволит ничему случиться с ним, пока он здесь.             Лифт издаёт сигнал, и двери со скрипом открываются. Заходя внутрь, они оба отходят к задней стенке, пока Бакуго нажимает кнопку третьего этажа.             — Я знаю, просто, блядь, нервы шалят, — признаёт Бакуго, поправляя сумку на плече, когда двери закрываются.             Изуку кивает. — Я не виню тебя, я бы тоже нервничал. Но в этом году всё будет по-другому, знаешь?             — Откуда ты это знаешь?             — Потому что в этот раз я здесь.             Лифт гудит, поднимаясь на каждый этаж, Бакуго смотрит на Изуку с выражением, которое большинство сочло бы амбивалентностью — неспособностью различить, что именно чувствовать, когда Изуку утешает. Печаль? Надежду?             Эти большие рубиновые глаза смотрят на него так, будто он с другой планеты.             Изуку сглатывает, усиливая хватку на своей сумке. Он мог бы плавать в этих багровых бассейнах. — Что?             — Ничего, — он качает головой, прежде чем отвернуться к закрытым дверям.             Очевидно это не ничего...             С звенящим звуком двери расходятся, открывая третий этаж. Бакуго фыркает и выходит, позволяя Изуку следовать за ним. В тот же миг он едва не спотыкается от увиденного.             Бакуго не шутил — у них действительно был целый этаж в их распоряжении. Кухня, гостиная, ванная, спальня.             Судя по одной только площади, это было больше, чем его чёртова квартира.             — Воу... — вырывается у Изуку.             — Я же сказал тебе прекратить с этим восхищением, — говорит Бакуко, закатывая глаза. Он бросает свою сумку на пол перед диваном.             — Ну, я ничего не могу с этим поделать, — он ставит свою сумку рядом. — Мы были обеспеченными, но никогда настолько. У тебя всегда есть весь этаж в твоём распоряжении, когда ты один?             — Обычно, — он плюхается на диван, растирая заднюю часть шеи обеими руками. — Если только я не хожу в бары до поздна и не привожу кого-нибудь на ночь.             Изуку пытается сделать вид, что не почувствовал странный узел в животе. Одна только мысль о том, что Бакуго трахает девушку в этой же комнате... касается её и целует каждую часть её тела...             Он прочищает горло, изгоняя эти мерзкие мысли в глубины ада, где им самое место.             Посмотрев на потолок, Бакуго выдыхает. — Но да, обычно я здесь один.             — Мне жаль, держу пари, это может быть довольно одиноко... — Изуку присоединяется к нему на другой стороне, садясь мягче.             — Да как-то всё равно, — пожимание плечами. — Так было всю мою жизнь, так что со временем привыкаешь к тишине.             Здесь определённо есть разрыв. Чувствовать себя таким одиноким, даже когда вокруг столько всего, столько пространства. Это... неудивительно, что Бакуго такой неловкий, когда дело доходит до человеческих связей — он был лишён их. Даже в самых простых формах.             Изуку открывает рот, чтобы ответить — сказать, что это всё равно отстой и он не заслужил такой жизни. Но Бакуго берёт его руки и с грохотом опускает их к себе на колени, останавливая его прежде, чем он успевает начать.             — Кстати, там только одна кровать, потому что обычно я тут один, но я могу поспать на диване, — он кивает в сторону комнаты напротив. — Я так чертовски устаю после таких мероприятий, что могу отключиться где угодно.             Изуку смотрит на колени, теребя кольца. В глубине души он очень хочет предложить другой вариант. Разделить постель, чтобы засыпать под дыхание друг друга...             Боже, какой же он мерзкий. Это не вариант.             — Я тоже не против дивана, — тихо говорит он, крутя кольцо на большом пальце.             — Нам не обязательно решать это сейчас, я просто сказал, — Бакуго достаёт телефон, чтобы проверить время. — Хотя у меня есть вопрос на сейчас.             — М? — мычит Изуку, нахмурив брови. — Какой?             — Чем мы займёмся, пока ждём появления Медузы, — он выключает телефон, кладя его на бедро.             — Хорошо, предлагай, — говорит Изуку с лёгким кивком, устраиваясь так, чтобы повернуться к нему телом. Их колени сталкиваются, посылая разряд по его позвоночнику.             Затем голова Бакуго поворачивается к Изуку — уголки губ слегка приподнимаются.             — Насколько ты опытен в катании на коньках?

***

            — Если я сломаю себе задницу, я подам на тебя в суд, — громко комментирует Изуку, пытаясь туго завязать шнурки на своих коньках.             Ответ на вопрос Бакуго был таким: на самом деле, он никогда в жизни не катался на коньках. Конечно, в детстве он катался на роликах, но есть разница между четырьмя колёсами на бетоне и лезвием на льду.             В теле Изуку сейчас не так много уверенности, но он не из тех, кто отказывается от такого.             Бакуго фыркает, подходя с уже зашнурованными и туго завязанными коньками. Он идёт по резиновому коврику так, будто родился с ними на ногах, странно грациозно.             Рядом есть маленький каток всего в нескольких минутах ходьбы, который, по-видимому, используется только для мероприятий или детских тренировок. Но Бакуго достаточно известен своим талантом даже за пределами Мидзу, так что одного звонка достаточно, чтобы весь каток был забронирован для него на сколько угодно.             — Так-с, — начинает он, приседая на корточки перед Изуку и скамейкой. Теперь их глаза на одном уровне, лица слишком близко. Он чувствует запах кофе с дыхания Бакуго. Он видит каждую светлую ресницу.             Изуку сглатывает.             Руки Бакуго находят его коньки, натягивая шнурки. — Помогает, когда они достаточно тугие, чтобы поддерживать твои чёртовы лодыжки.             Изуку отворачивается, пряча румянец, поднимающийся по его шее. Несмотря на необходимость туго затянуть, блондин каким-то образом действует нежно.             — Готово, — он завязывает последний шнурок. — Теперь ты должен быть в порядке, так что если упадёшь, мы будем знать, что это не вина коньков, — вставая, он протягивает руку.             Изуку поворачивается обратно, уверенный, что всё ещё красный, когда рука протянута только для него. Впервые он чувствует нерешительность, поднимая руку и осторожно кладя её на ладонь Бакуго.             Всё кажется таким тёплым.             Потянув, Бакуго помогает ему встать на ноги. — Ладно, по одному шагу, ты, ебучий оленёнок.             Изуку закатывает глаза, делая шаг, и почти сразу же чуть не подворачивает лодыжку. Рука быстро ложится на его поясницу, поддерживая его, когда он спотыкается.             Его сердце почти убивает себя прямо внутри груди.             — Я... — заикается он, обретая равновесие, когда рука блондина скользит с его спины на бедро, отступая мучительно медленно, когда Изуку приходит в себя. — Я-я, кажется, понял.             Он снова сглатывает, убирая всю влагу изо рта.             — Ты привыкнешь держать равновесие, просто не торопись, иначе клюнешь носом в лёд, — усмехается Кацуки, крепко держа его за руку, чтобы вывести на лёд.             Изуку кивает, его грудь неловко сжимается с каждым медленным шагом к катку. Несмотря на то, что внутри ледяной холод, всё кажется таким тёплым.             — Держись за перила для поддержки, — бормочет Кацуки ему на ухо, когда легко ступает на лёд первым. Он берёт другую руку Изуку и кладёт её на перила, побуждая его осторожно ступить на поверхность.             Боже, он, наверное, выглядит нелепо... его лицо такое горячее, что он может потерять сознание. — Это так неловко... — признаётся он, вцепившись в перила изо всех сил, каким-то образом удерживаясь вертикально.             Кацуки пожимает плечами, отпуская его руку. — Ага, ты выглядишь немного, блядь, туповато, но это не ново.             Прищурившись, Изуку шлёпает его и чуть не падает в процессе. Он хватается за перила обеими руками, задыхаясь. — Ты такой мудак... — ворчит он, поднимая по очереди каждую ногу, чтобы попытаться сдвинуться с места.             Хихикая, Бакуго начинает скользить спиной вперёд, грациозно ведя лезвиями по льду, будто это пустяк. — Представь, что это ходьба спиной вперёд с движением вперёд.             — В этом нет никакого, блядь, смысла.             Бакуго снова смеётся. Он разворачивается, делая каток своим владением с каждым движением коньков. — Я серьёзно. Когда делаешь шаг, толкай конёк вперёд и в сторону, — демонстрируя, Бакуго снова подъезжает к Изуку. Его ноги медленно показывают движение, осторожно и внимательно.             Это завораживает.             Останавливаясь, Бакуго смотрит на Изуку с расслабленной улыбкой, которой он не видел уже несколько дней. Без стресса, без тревоги. Радость разделить с кем-то свою страсть. Это такое приятное зрелище.             Посмотрев на свои ноги, Изуку вздыхает. — Ладно... — он выпрямляется и убирает одну руку с перил, делая так, как сказал Бакуго. Одна нога впереди другой... поднять... и толкнуть.             Он двигается, к своему удивлению. Снова он делает это медленно.             — Вот так... — щебечет Бакуго. — Знал, блядь, что ты быстро научишься, — последнюю фразу он произносит себе под нос, но достаточно громко, чтобы Изуку услышал.             — Я всё равно чувствую, что вот-вот поскользнусь.             — Просто не торопись, Деку.             То, сколько терпения Бакуго проявляет к Изуку сейчас, поразительно. Он такой нежный, такой добрый — даже в месте, где он должен был бы расслабиться без забот. Это напоминает ему то, как он помогал Киришиме с домашним заданием, отказываясь проявлять раздражение или недовольство.             И это ничуть не помогает Изуку с его ситуацией.             — Удивлён, что ты так терпелив со мной, — говорит Изуку, медленно продвигаясь по катку. С каждым шагом становится легче, но он всё ещё не отпускает перила.             Бакуго цокает языком, подъезжая так, чтобы оказаться прямо рядом с ним. — Ты был терпелив со мной, когда я вёл себя как сука, думаю, это справедливо, — пожимание плечами. — К тому же, это дерьмо не даётся с первой попытки. Я много раз расшибался в детстве.             Изуку усмехается, не отрывая взгляда от льда. — Знаешь, большинство людей бросают, когда становится слишком трудно.             — Забавная штука... — тянет Бакуго. — Мне эта часть нравилась больше всего.             — Реально?             — Ага, — говорит он со вздохом, улыбаясь про себя. — Мне пиздец как нравилась сама мысль, что это нелегко. Это заставляло меня хотеть выходить на лёд снова и снова и покорять его. Это... знаешь, это, на самом деле, как верховая езда.             Лошади? Изуку наконец поднимает взгляд ото льда. Он фыркает. — Интересное сравнение.             — Но это правда, — подчёркивает Бакуго. — Была одна, блядь, девчонка в старшей школе, которая профессионально прыгала на лошадях с препятствиями. Ну, знаешь, богатые людишки.             Изуку не может не закатить глаза с игривым покачиванием головы. — Богатые людишки.             Бакуго продолжает: — Лошади — это ебать какие огромные животные. Они мудаки, они очень реактивны, и им нужна большая поддержка. Она рассказывала мне, как её лошадь либо пугалась и сбрасывала её, либо она сама лажала и сбивала планку. Это было неприятно, но научиться управлять чем-то настолько мощным и непредсказуемым — пиздато.             Моргая, Изуку слегка приоткрывает рот. — Знаешь, я никогда не думал об этом так.             Бакуго кивает. — Лёд непредсказуем. Поэтому так ахуенно просто скользить по поверхности и обретать абсолютный контроль над всем телом, двигая им определённым образом, чтобы адаптироваться. Ты падаешь, ушибаешься, что угодно. Но именно тогда ты просто встаёшь и пробуешь снова.             То, как он говорит об этом, поразительно похоже на то, как Изуку говорит об искусстве и его истории. Внимательность и понимание такой сложной задачи и необходимости адаптироваться.             Он...             — Ты удивительный, знаешь, — вырывается у Изуку, и его глаза расширяются, когда он понимает, что сказал это вслух.             Голова Бакуго резко поворачивается, и он чувствует, как краснеет. — Я– э-э... ты просто... — он неловко прочищает горло. — Ты просто такой увлечённый, даже когда сам не думаешь.             Замедляясь рядом с Изуку, Бакуго пристально смотрит — светлые ресницы медленно моргают. В его взгляде читается любопытство и изумление, он смотрит на Изуку так, будто те мягкие слова, которые он только что сказал, значили больше, чем предполагалось.             И это делает его ещё более красивым.             Момент быстро заканчивается, когда Бакуго хватает его за руку, отрывая от перил.             Изуку задыхается.             — П-подожди! — заикается он. — Что ты–             — Просто доверься мне, — говорит Бакуго, ведя его в центр катка. Ноги Изуку дрожат под ним, рука сжимает руку Бакуго так крепко, что он, возможно, ломает ему пальцы.             Но блондин не отпускает.             — Ты сумасшедший, я упаду и утащу тебя за собой, — ворчит Изуку, пытаясь не отставать.             — Не драматизируй, — оглянувшись на него, Бакуго одаривает его широкой улыбкой. — Всё будет отлично.             От одного этого взгляда Изуку почти верит, что так и будет.             Сосредоточившись на движениях, Бакуго медленно отпускает его руки — скользит ими, пока не касаются только кончики пальцев, и они наконец не разъединяются.             — Одна нога перед другой, Деку.             Кивнув, Изуку скользит вперёд. Бакуго отдаляется от него по мере того, как тот осваивается. Толкая и отталкиваясь, Изуку наконец начинает понимать движение. Бормоча себе под нос на каждом шагу, он ускоряется.             Толкнуть вперёд, скользнуть в сторону... толкнуть вперёд, скользнуть в сторону.             Его прерывает смех Бакуго.             — Боже, ты такой задрот. Ты бы бормотал шаги себе под нос.             Открыв рот, Изуку качает головой и не может сдержать смех. — О, ты думаешь, ты смешной, да?             — Очень.             — Ты... — рычит Изуку, а Бакуго показывает язык, ускоряясь, чтобы сбежать от него. — Эй!             Изуку бросается за ним — неуклюже и намного медленнее, чем ему хотелось бы. Но, честно говоря, при любых обстоятельствах Бакуго мог бы обогнать его на несколько кругов.             И он бы точно смотрел.             — Ты такой придурок, — смеётся Изуку, протягивая руку, чтобы попытаться поймать блондина, который дразнит его своими близкими подходами. — Никогда не становись учителем.             — Однако ты уже катаешься лучше, — возражает Бакуго, резко останавливаясь перед ним. Он скрещивает руки и смотрит вниз, довольный. — Думаю, я ахуенный учитель.             Глядя вверх, Изуку скрещивает руки в ответ — насмешливо. Он делает шаг вперёд. — Да ну? Ну–             Изуку теряет равновесие, ноги уходят вперёд, а тело назад. И, к сожалению, поскольку он не рядом с перилами, он хватается за руку Бакуго и тянет.             — Твою ж! — кричит Бакуго, когда его увлекает инерция, и он падает на лёд внизу. С глухим стуком Изуку приземляется на спину, а блондин оказывается всего в нескольких сантиметрах над ним.             Схватив Изуку за плечо, опираясь на другую руку, Бакуго стонет. — Ты в порядке?             — Да... — морщится Изуку, потирая затылок, а другой рукой держит бицепс блондина. — Я же говорил тебе...             — Да-да, наверное, я усвоил свой... урок...             И в одно мгновение мир перестаёт вращаться.             Они оба смотрят друг на друга, их груди вздымаются и опускаются. Холод льда под телом Изуку, тепло тела Бакуго прямо над ним. Изуку чувствует сердцебиение Бакуго через свою ладонь.             Он намного больше его. Намного шире.             Рот Бакуго открыт, он медленно вдыхает и выдыхает. Его глаза опущены, когда он смотрит на Изуку с выражением, которое он не может прочитать. Выражением, которого он не понимает.             Они оба сглатывают, наблюдая, как кадыки друг друга двигаются вверх и вниз. Губы Бакуго так близко. Так близко, что он мог бы просто протянуть руку и коснуться их. Он чувствует, как его собственное сердце бьётся внутри него и пульсирует о лёд.             Они смотрят друг на друга слишком долго, оставаясь в этом положении слишком долго.             А затем Бакуго облизывает губы, наклоняясь вперёд.             Какого хуя!?             Паника. Агрессивный жар взрывается в груди Изуку и стекает вниз, в живот. Его мозг кричит кровавым убийством внутри.             Он собирается поцеловать меня? Бакуго, блядь, Кацуки собирается поцеловать меня? И я собираюсь, блядь, позволить ему это?             Изуку ловит себя на том, что расслабляет глаза, сжимая пальцами руку блондина.             Это ловушка, это нереально.             Может, у него просто ресница на щеке или что-то в этом роде. Может–             — А, я так и знала, что найду вас двоих здесь прячущимися.             Глаза Изуку широко распахиваются, и Бакуго замирает, поднимая голову и разрывая зрительный контакт. Почти мгновенно тело блондина напрягается, а пульс учащается. Изуку поворачивает голову, вытягивая шею, чтобы попытаться увидеть.             Но горький тон сделал очевидным, кто это.             — Ты рано, мама... — вздыхает Бакуго, отпуская Изуку, чтобы встать. Он поднимается на ноги, протягивая руку Изуку.             Взяв её, Изуку медленно поднимается, чтобы не упасть снова. Он поворачивается на льду, встречаясь взглядом с миссис Бакуго.             И она выглядит не впечатлённой.             — И у тебя уже есть наглость, — говорит она в ответ, переводя взгляд на Изуку. — Ты, молодой человек, сейчас пойдёшь со мной.             Ах.             Дерьмо.             Бакуго бросает взгляд на Изуку, в его глазах читается беспокойство.             Проглотив нервы, Изуку кладёт руку на плечо Бакуго. — Всё в порядке, я справлюсь.             Отпустив его, Изуку начинает катиться к выходу. Бакуго пытается последовать за ним, но его мать поднимает руку.             — Я пришлю тебя к нам обратно в конференц-зал, Кацуки. Я хотела бы долго поговорить с ним             Оглянувшись, Изуку видит лицо, полное беспокойства. Лицо, полное паники — тревоги перед предстоящей ситуацией. Страха. И одного этого взгляда достаточно, чтобы напомнить Изуку, зачем он вообще поехал в эту поездку.             Прищурившись, он снова поворачивает голову. — Что ж, это хорошо, потому что, я считаю, у меня тоже есть кое-что, что я хотел бы сказать, миссис Бакуго.             Схватившись за перила, он ступает на коврик, и его глаза мечут молнии в женщину всего в нескольких метрах от него. Она с отвращением приподнимает губу.             — И я почти уверен, что ты не захочешь, чтобы он слышал то, что я собираюсь тебе сказать.

***

            Нет ничего более неловкого, чем сидеть в машине в одиночестве, пока тебя везёт мать твоего друга и её помощник.             К такому выводу пришёл Изуку.             Мать Бакуго практически захлопнула его дверь, когда он забрался в большой чёрный Кадиллак, под стать машине её сына, усевшись на переднее сиденье с помощником за рулём; молчание длилось всю поездку.             Он обдирал кожу вокруг ногтей на каждом повороте, при каждом покашливании. Он знает, что собирается сказать, но понятия не имеет, что она собирается обрушить на него. Изуку должен мысленно подготовиться так же, как он делал это с отцом — стараться сохранять спокойствие, не реагировать слишком остро, ожидать всего и вся.             Держать свои намерения крепко. Не сломаться.             Сделай это ради него.             Они заезжают на парковку, и прежде чем ему дают ещё секунду на подготовку, его вытаскивают с заднего сиденья. Стараясь изо всех сил сохранять твёрдость и не поддаваться провокациям, он следует за цокотом каблуков женщины, пока они не поднимаются на её этаж. Пока они не остаются наедине.             Такое чувство, будто его ведут на смерть.             Её этаж каким-то образом более грандиозен по сравнению с этажом Бакуго, но он скорее застрелится, чем доставит ей удовольствие от комплимента.             Не говоря ни слова, миссис Бакуго бесшумно проходит на кухню и открывает шкафчики рядом с раковиной, доставая бутылку дорогого бурбона. Фу.             Достав два стакана для виски снизу, она поворачивается и с глухим стуком ставит их на стойку. Открутив крышку, она наливает в два стакана.             — О, э-э... — Изуку пытается отказаться, не желая принимать напиток. Но мать Бакуго поднимает глаза с гневным взглядом, ожидая, пока наливание закончится.             — Ты принимаешь то, что тебе дают, дитя, — рычит она, ставя стакан на другую сторону стойки. — А теперь сядь.             Подавив вздох, Изуку решает сотрудничать хотя бы в этом, садясь на один из барных стульев. Его рука находит стакан, играя с декоративными углублениями на стекле, без намерения пить его содержимое.             Миссис Бакуго постукивает по краю своего стакана, затем поднимает его и делает долгий глоток. — Скажи мне... — она облизывает зубы, глядя на стакан, который теперь блестит перед её лицом. — Кто ты, собственно, такой?             Холод в её тоне неожидан, она берёт инициативу в свои руки вместо огненного взрыва под названием гнев. Она начинает звучать всё больше как его отец, когда громкость уходит из уравнения...             Изуку закусывает внутреннюю сторону щеки. — Мидория Изуку, — отвечает он с горечью, пытаясь сохранить позицию в этой битве. — Выпускник, одного года с твоим сыном.             Женщина перед ним замирает, прижимая губы к стакану для ещё одного глотка. И когда кто-то так замирает, это никогда не предвещает ничего хорошего. Прищурившись, она опускает напиток на стойку. — Мидория? Как Хисаши Мидория?             Кровь Изуку стынет в жилах. Как будто он зашёл в пещеру, где мало воздуха, мало тепла — мурашки по коже.             Блядь.             Сжимая стакан в ладони, Изуку сильнее кусает кожу внутри щёк. — Откуда ты знаешь моего отца? — спрашивает он, стиснув зубы.             Ты действительно умеешь делать всё хуже, не так ли, папа?             Она мычит, в её горле звучит недовольство. — Он был одним из наших временных аналитиков, когда наша компания только начиналась, — её палец постукивает по краю, ногти покрашены в красный — блестящий и острый. — Какой же он был, сука, эгоистичный умник. Не думала, что у него хватит способностей растить детей.             Изуку скрипит челюстью, переключаясь на другую сторону щеки. Лицемерка... — Так и есть, так что я бы не назвал это неправильным предположением.             Миссис Бакуго приподнимает бровь. — Я вижу, ты не фанат собственного отца. Это довольно постыдно — не уважать свою кровь, несмотря на то, что он за крыса. Полагаю, ты — разочарование семьи?             — Ещё какое, — быстро выплёвывает Изуку. — Есть ещё какие-нибудь предположения, которые ты хотела бы мне высказать, прежде чем мы углубимся?             Она цокает языком. — Дерзкий.             — Спасибо, — говорит Изуку с оттенком наглости. — Я старался.             Если бы он сейчас разговаривал со своим отцом, он бы стоял у него над душой. Он балансирует на грани, но это необходимый шаг, чтобы убедиться, что она знает: он не будет пресмыкаться.             Скрежеща зубами, женщина перед ним выпячивает грудь. — Хорошо, ответь мне вот на что, Мидория, — его имя срывается с её языка, как яд. — Каким образом мой сын вообще связался с таким, как ты?             Вот оно. Вот тот вопрос, которого Изуку ожидал. Он постукивает по стакану.             — Если ты действительно хочешь знать, я его репетитор по предмету, который ты не хотела, чтобы он брал, — он перестаёт постукивать. — Но, наверное, после всего можно считать нас и друзьями.             Скрежет её зубов становится слышен. — Студент-художник. Ты становишься всё лучше и лучше. Я знала, что смогу учуять кусок дерьма в тот день, когда ты решил открыть свой грязный рот и оскорбить нас, — поднимая стакан, она делает короткий раздражённый глоток. — Неудивительно, что Кацуки начал плохо себя вести, я говорила ему не подвергать себя такой среде.             Ну вот... игра в обвинения.             Изуку не может сдержать усмешки. — О, да, не дай бог твой драгоценный наследник престола пообщается с кем-то, кто рисует и носит татуировки, — он чувствует, как его раздражение растёт до того же уровня. — Прости, что разочаровываю тебя, миссис Бакуго, но твой сын был недоволен тобой ещё до того, как я появился на горизонте. Его "поведение" было неизбежным сдвигом, и оно произошло быстрее только потому, что я, кажется, первый человек в его жизни, который действительно его понимает.             — Вот это, блядь, да, — говорит она, развлекаясь. — Ты, ничтожество, понимаешь моего сына.             Грудь Изуку болит от того, как сильно он начинает злиться. Уход от ответа, перекладывание вины.             — Да, вот это, блядь, да, — пожимает он плечами. — Я знаю, невероятно, я заставляю твоего сына чувствовать себя комфортно и в безопасности, подавай на меня в суд, а хули. Давно пора кому-то это сделать.             — Осторожнее со словами, — предупреждение. — Знай своё место.             Предупреждение, которое он не собирается слушать.             — Нет, не буду, — он не соглашается. — Ты явно хотела только поговорить со мной здесь, накричать на меня, чтобы я чувствовал себя ничтожеством, как и все остальные под тобой. Чтобы получить своё. Потому что тебе не понравилось, что кто-то наконец встал и ответил, — он замолкает, наблюдая за её живой реакцией. — Ну и что? Я тебя не боюсь, и я не намерен гнуться только потому, что ты думаешь, что твоё дерьмо не пахнет. Ты ужасная мать, которая хочет винить всех, кроме себя, за испорченные отношения с сыном. И я не позволю тебе–             Ударив рукой по граниту, мать Бакуго заставляет его замолчать. Взрывная, внезапная. Вот и появилась та громкость, которой не хватало. — У тебя много наглости, дитя! Я хотела бы знать, откуда у тебя смелость делать меня злодейкой, когда всё, что я делала всю его жизнь, — это заботилась о его успехе. Когда кто-то вроде тебя не знает, что это такое.             Я такой плохой родитель, да? Я сделал для тебя всё, и это то, что я получаю взамен?             Треск. Изуку чувствует, как что-то трескается внутри.             — О, не надо мне этой хуйни, — рычит Изуку.             Её лицо искажается. — Что?             — То, что я занимаюсь искусством, не значит, что я некомпетентен. Я прекрасно понимаю, каковы твои намерения и что подразумевает его "успех", и именно поэтому я чувствую такое отвращение, — цокнув языком, он качает головой и отводит взгляд в сторону. — Ограничивать его творческую свободу, учить его, что эмоции — это слабость, и вдалбливать ему идеалы до онемения? Ты хоть раз взглянула на своего сына и увидела тот ущерб, который ты нанесла, делая всё ради успеха?             Ещё один удар по столу. — Я воспитываю профессионала, достойного владеть компанией!             Изуку бьёт в ответ. — Он твой сын, а не блядский сотрудник!             Она должна любить его, поддерживать его мечты и заботиться о каждом аспекте его жизни. Она должна быть матерью.             Миссис Бакуго смотрит на него и сильно давит пальцем на стойку. — Я делаю то, что лучше для его будущего. Я здесь не для того, чтобы нянчиться с ним или говорить ему, что все мечты сбываются, я здесь, чтобы убедиться, что он–             — Что? Жил богатой жизнью без забот и с большой блестящей табличкой "Генеральный директор"? — перебивает он её. — Будь честной с собой, миссис Бакуго, твои усилия не привели ни к чему, кроме как к созданию оболочки человека, который боится открываться и строить нормальные отношения.             Миссис Бакуго выглядит так, будто вот-вот взорвётся.             — И что, блядь, даёт тебе такое впечатление? А? Ты знаешь моего сына лишь малую часть его жизни, но ты решил сунуть свой нос туда, куда не следует, и устроить бардак. Откуда у тебя такое право? — говорит она, возмущённая его наглостью. — Откуда у тебя, у деревенского педика с нереалистичными мечтами и жизнью, полной долгов, такое право?             Изуку почти смеётся. Он почти смеётся. Теперь он действительно понимает, откуда берётся эта внутренняя гомофобия.             — У этого педика, миссис Бакуго, есть право просто потому, что я сделал одну вещь лучше, чем ты когда-либо сделаешь в отношении своего сына.             — И что же это, блядь, за вещь?             — Знаю его, — он пожимает плечами в неверии. — В отличие от тебя, я знаю его. У тебя был двадцать один год, но мне каким-то образом удалось лучше понять, какой он человек. Кем он хочет быть.             Она открывает рот, но он останавливает её, даже не давая шанса новой ссоре разразиться: — Я угрожаю тебе, не так ли? Ты хочешь, чтобы я исчез из его жизни, подальше от его будущего, потому что ты боишься, что он в конце концов поймёт, что он не так скован, как думает, да? Что такое ничтожество, как я, может убедить его, что есть другие способы жить, кроме того, что ты для него запланировала.             Она снова пытается заговорить, но он слишком быстр. Изуку качает головой, выпячивая нижнюю челюсть, пока гнев закипает. — Вини меня сколько угодно, миссис Бакуго, но он начал "плохо себя вести" не из-за меня, а потому что он наконец начал осознавать, чего он заслуживает, а чего нет, особенно от родителя, — он указывает на неё, чувствуя, как его губы искривляются. — Конечно, я помог ему это понять, но ему не обязательно было меня слушать. Ему не обязательно было отталкивать.             — Он отталкивает, потому что ты наконец сломала его. Ты сломала своего сына до такой степени, что ты никогда не вернёшь его к его прежнему "я", и он будет вечно ненавидеть тебя за это. Если ты продолжишь заставлять его идти по этому пути, он никогда тебя не простит. Я ничего не делал, чтобы он уже это знал, я просто подтвердил это со стороны.             — Я не чувствую угрозы от тебя, дитя, — она качает головой, ядовито скрежеща зубами. — Меня тошнит от одной мысли, что ты думаешь, будто я позволю тебе повлиять на нашу семью или на его будущее–             Упрямая, нарциссичная, невероятная–             — Господи Иисусе! — кричит он в ответ, громко. — Отвали со своим будущим, если бы ты действительно заботилась о его будущем, ты бы слушала хоть что-то из того, что я сказал, и знала бы, что он не хочет того, чего ты хочешь для него! — его мать смотрит на него с открытым ртом. — Нахуй это будущее, потому что это просто жизнь, полная страданий. Ты называешь моего отца эгоистичным и самовлюблённым, но посмотри на себя, ты ведёшь себя так же, как он! Ты отказываешься признать, что бедная жизнь тоже может принести счастье и успех, и из-за этого ты даже не знаешь, чего хочет твой собственный сын!             — Что–             — Жить! Просто, блядь, жить, — немного его собственной ненависти и печали выплёскивается вместе с этой фразой. Его собственный гнев на отца. — Твой сын хочет жить жизнью, которую он сам создаёт!             Кипя от необъяснимого огня внутри, Изуку сжимает кулак на стойке. — Так давай, миссис Бакуго. Скажи мне убраться к хуям от твоего сына — сделай это. Но сначала расскажи мне о сыне, о котором ты говоришь.             — Теперь это просто–             — Расскажи мне!             Мать Бакуго на мгновение замирает, впервые за этот спор, всё ещё несколько удивлённая тем, что он может бросить ей вызов.             Изуку рычит. — Расскажи мне, кто он. Расскажи, какая его любимая еда или даже любимый фильм. Расскажи, почему он любит хоккей или какой его любимый предмет в школе. Докажи мне, что он человек, а не машина, которую ты создала, и что ему не нужен кто-то вроде меня, чтобы заботиться о каждом аспекте его жизни за пределами того будущего, которое ты для него запланировала.             Стоя неподвижно, она не даёт ответа. Ни слова. Он поймал её на уловке, и теперь она зависла.             — Пока у тебя не будет права указывать мне, я не оставлю твоего сына в покое. Я не оставлю твою семью в покое.             Она нарушает молчание. — Ты, грёбаный паршивец, ты–             Изуку фыркает коротким смехом. — О, всё идёт не так, как ты хотела? — спрашивает он, наклонив голову. — Я тебя расстраиваю?             — Ты... — заикается она.             Он цокает. — Забавно. Теперь ты знаешь, каково это — разговаривать с кем-то вроде тебя.             Её рот захлопывается. Она замолкает.             Сделав глубокий вдох через нос, Изуку смотрит на свой полный стакан. — Если бы ты хоть раз прислушалась к своему сыну, вместо того чтобы перекрикивать его на каждом шагу, ты бы знала, что он этого не хочет. Он не хочет управлять твоим бизнесом и не хочет чувствовать себя никчёмным за его пределами, — он снова поднимает на неё взгляд. — За то короткое время, что я его знаю, я мог бы рассказать тебе, какая его любимая еда и любимый фильм. Я мог бы рассказать тебе, что он один из самых удивительных писателей своего поколения и что катание на коньках — его способ сбежать.             — Но ты ведь это знала, правда? Потому что ты его мать, и ты знаешь о нём и его будущем всё.             Прищурившись, он наблюдает, как она сглатывает и пытается удержать зрительный контакт. Единственный звук, который он может от неё услышать, — это слова, застрявшие в глубине её горла, появляющиеся и исчезающие. Ей нечего сказать.             Изуку качает головой. Да... он так и думал. — Какая же смехуятина. Ты ничего не знаешь о своём сыне, но так много говоришь о нём и его предполагаемом будущем. Ты наконец узнáешь его после того, как он уйдёт и больше никогда с тобой не заговорит?             Его отец так и не узнал, кто знает, будет ли она лучше?             Грубо выдохнув, сбрасывая тяжесть с плеч, Изуку снова переводит взгляд на напиток. — Хорошо подумай, миссис Бакуго, — взяв стакан, он кружит его содержимое. — Я вырос с отцом, который превратил мою жизнь в ад — я не боюсь опускаться до уровня таких людей, как он, чтобы заставить их чувствовать себя так же. Маленькими и ничтожными.             Поднося его к губам, он запрокидывает голову и выпивает всё за несколько глотков, игнорируя отвратительное жжение, разливающееся по пищеводу. Он ставит стакан, подавляя гримасу.             — Я закончил этот разговор, и, полагаю, ты тоже, — отодвигая стул, чтобы выйти, он бросает на неё последний взгляд. — Пока ты не сможешь говорить со мной без криков и оскорблений, я буду с твоим сыном и сделаю всё, чтобы этот вечер был для него хорошим. Потому что он заслуживает хотя бы один вечер, который пройдёт так, как он хочет.             Изуку подходит к лифту и нажимает кнопку — двери сразу открываются. Он заходит внутрь, отказываясь оборачиваться и смотреть на неё в последний раз. Всё его тело болит от водоворота гнева и печали, циркулирующих по его нервной системе. По его крови. По его костям.             И когда двери лифта закрываются, он слышит, как мать Бакуко выходит из транса и издаёт гортанный крик, прежде чем с силой швыряет свой стакан в стену.             Треск и вдребезги.

***

            Бакуго резко оборачивается, как только двери с звоном открываются.             — Деку...             Изуку смотрит на блондина, эмоционально и физически истощённый, наконец чувствуя, как адреналин спадает, когда лифт опускается. Всё его тело кажется тяжёлым, внутри и снаружи.             — Ты в порядке?? Я слышал звон стекла–             Изуку не теряет времени, быстро выходя из лифта и направляясь к Бакуго. Шок охватывает блондина, когда он не знает, что тот собирается сделать. Что собирается сказать.             Он поднимает руки, когда Изуку со всей силы обхватывает его руками так крепко, что слышит писк, вырывающийся из его лёгких.             И в ту секунду, когда он касается своего друга, он чувствует, как начинает плакать.             — Деку, что, чёрт возьми, случилось? — бормочет Бакуго ему в ухо, медленно кладя руки по обе стороны от него.             — Теперь я полностью понимаю, — выдавливает из себя Изуку. — Я понимаю боль, через которую ты прошёл. Боль от того, что тебя никогда не видели и не слышали. И мне так жаль, — он сжимает крепче. — Мне так, сука, жаль.             Проходит всего секунда, прежде чем Бакуго отвечает на крепкие объятия, сжимая так же сильно, если не сильнее. Изуку почти чувствует разбитое сердце в его груди с каждым ударом, с каждой хваткой на его рубашке, сливающейся с биением его собственной кожи.             Больше не произносится ни слова, когда Бакуго кладёт подбородок на голову Изуку, прижимая его ближе, чем когда-либо прежде.