Особенный подарок

Выбор есть всегда, но никто не знает последствий своего выбора — в этом причина ошибок.

Анхеля де Куатьэ «Схимник» .

      А что касается «правильного выбора»?

Его просто не существует.

      Есть лишь сделанный выбор и та версия ада, которую ты обречён проживать в качестве его последствия. Шарль Леклер сделал свой выбор. Он был к нему готов. Или всё-таки нет?       Душный, пропитанный запахом пота и лака для паркета воздух спортивного зала вибрировал от глухих ударов мяча, резких криков и скрипа кроссовок. Шарль сидел на деревянной скамье в спорткомплексе и отстранённо наблюдал за тренировкой баскетбольной команды. Фигуры в сине-черной форме скользили по площадке, перекидываясь мячом туда-сюда и время от времени браня друг друга за толчки или неудачные пасы. Шарль не видел игру только мелькание мускулистых тел. Его взгляд сузился до одной точки — «33 Verstappen» на спине того, кто владел этим залом и этой игрой.       Макс Ферстаппен блистал. Не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле. Его движения были потрясающими: резкий рывок, обманное движение, стремительный проход под кольцо. Мяч врезался в сетку с сочным, хлестким звуком, который эхом разносился по залу, возвещая о единоличной победе. Каждый раз после особенно красивого броска, после обводки сразу двух защитников Макс оборачивался. Не к тренеру за одобрением, не к товарищам за поддержкой. Его взгляд, еще секунду назад свирепый и сосредоточенный, мгновенно находил Шарля на трибунах. И в этом взгляде появлялось что-то совсем другое, почти детское — жадная, ненасытная надежда на одобрение. Ты видел? Видел, что я сделал? Я молодец?       Шарль в ответ улыбался. Широкой, самой искренней, самой любящей улыбкой. Он аплодировал, и внутри него разгорался тёплый, гордый огонёк: это его парень. Самый лучший, самый красивый, самый талантливый. Его Макс!       Атмосфера в зале была странной. Когда Макс отрывался от игры, смотря на возлюбленного, его товарищи по команде буквально выдыхали и расслаблялись. Один из защитников, Том, поймав отскочивший мяч, даже позволил себе глупо ухмыльнуться такому преображению и не получить этим же мечом по лицу за «кривую морду, так и просящую, чтобы по ней ударили».       — Смотри-ка, Ферстаппен сегодня на поводке, — пробормотал кто-то на скамейке запасных, наблюдая за сладкой парочкой.       — Молитесь, чтобы Леклер продержался до конца тренировки, — отозвался второй, потирая плечо, на котором с прошлой недели красовался сине-жёлтый синяк: сувенир от чересчур энергичного блок-шота Макса. — При нём наш терминатор хотя бы пытается изображать цивилизованного человека.       Они шутили, но в их смехе сквозила нервозность. Они ловили взгляд Шарля и благодарно кивали. Потому что все они знали: когда монегаск на трибунах, Ферстаппен ведёт себя более-менее по-человечески. Его знаменитые «подкаты» становились не такими жёсткими, его «железная воля к победе» не заканчивалась сломанными рёбрами соперника. Он играл. Он был обычным парнем, у которого есть симпатичная болельщица, за которой он ухаживал, как павлин, демонстрируя свои перья, а не когти. Все они бессознательно чувствовали себя мышками в клетке со львом. Только сейчас можно было свободно пищать, не боясь, что за это в их глотки могут вонзиться клыки.       Шарль ловил на себе эти взгляды и мысленно пожимал плечами. Они и представить себе не могли, какой план по их спасению и по его собственному спасению он вынашивал.       Тренировка закончилась без происшествий. Никаких дополнительных травм, никаких вспышек ярости, лишь лёгкое недоумение тренера по поводу неожиданно «командной» игры его звёздного и самого проблемного игрока. Все участники мероприятия остались живы и здоровы. Это была маленькая победа.        Парни, шумно выражая друг другу своё облегчение, потянулись в раздевалку. Макс же, не обращая внимания на остальных, словно щенок, переполненный энергией, бросился к трибунам, перепрыгивая через две ступеньки за раз.       — Ну что? — выдохнул он, запыхавшись. Его лицо раскраснелось, а глаза сияли чистым, ничем не омрачённым восторгом. От него исходил жар и запах свежего пота. — Ты видел тот проход на того рыжего? Я его просто порвал!       Его грудь вздымалась, он хватал ртом воздух, но не мог остановить поток слов, жадно выискивая в глазах Шарля подтверждение своего триумфа. Леклер не смог сдержать широкой искренней улыбки, которая бывает только от переполняющей его гордости. Его рука потянулась к влажным волосам Ферстаппена и нежно взъерошила их.       — Видел, видел, mon amour. Ты был великолепен. Ты затмил всех! Я не мог отвести глаз.       Макс зажмурился от прикосновения, как котёнок, наконец-то дождавшийся ласки, и всем телом подался вперёд, навстречу руке.       — Пустяки. Это была просто разминка.       Шарль ни на секунду не усомнился в его словах.       На улице валил густой мокрый февральский снег. Они вышли из душного спортзала, и холодный воздух обжёг лица.        — Ну что? Идём домой? — Макс легонько толкнул любимого плечом.       — Не хочешь прогуляться? — предложил Шарль, увлекая нидерландца в сторону парка.       В ответ Леклер получил тот самый озорной взгляд, который сулил одни шалости. Они пошли дальше, их плечи то и дело соприкасались, а потом началась лёгкая, детская возня: они толкали друг друга в особенно пушистые сугробы у обочины, оглашая тихую улицу взрывами смеха. Потом Макс не выдержал, наклонился, набрал пригоршню липкого, идеально подходящего для лепки снега и слепил небрежный, но плотный комок.       — Эй, эй! Макс, только посмей! Нет! — закричал Шарль, уже отступая назад. Его предупреждение было смешным и совершенно бесполезным.       Бросок был сделан. Снежок со звонким шлепком угодил Шарлю прямо в шею, и ледяная крошка посыпалась за воротник куртки.       — А-а-а! Холодно, холодно! Матерь Божья! Ах ты! Тебе не поздоровится! — взвизгнул Шарль, уже хватая снег для ответного удара.       И понеслось. Они носились друг за другом, уворачиваясь и заливаясь беззаботным и радостным смехом, совсем как дети. Прятались за стволами деревьев, обстреливая друг друга снежками. Их смех звенел в морозном воздухе, нарушая зимнюю тишину.       Бам!       Макс, поддавшись азарту, сделал решающий рывок, догнал Шарля и повалил его в небольшой, но мягкий сугроб. Они рухнули вместе, и снежная пыль окутала их облаком. Счастливая парочка лежала, запрокинув головы, и смеялась так, что животы сводило от напряжения. Макс, раскрасневшийся, запыхавшийся, с горящими глазами, в которых не осталось и следа от того напряжённого зверя с площадки, перекатился и навис над Шарлем, опираясь локтями по обе стороны от его головы. Он смотрел на него — на смеющиеся губы, на ресницы, припорошенные снегом, на доверчивое выражение лица. Холодные ладони Ферстаппена коснулись щёк Шарля, стряхивая с них снег, а потом он наклонился и поцеловал любимого. Его губы были холодными, обветренными от мороза, но само прикосновение было обжигающим, а горячее дыхание, смешивающееся с дыханием Шарля, паром окружало их.       — Замёрз? — уже серьёзно спросил баскетболист, отрываясь от чужих уст.       — До костей, — признался Шарль, и это была правда. — Кажется, я отморозил всё, что только можно.       — Тогда пойдём домой, — твёрдо сказал Макс, поднимаясь и протягивая ему руку. Он поднял его на ноги, не отпуская его ладони. — Я приготовлю горячее какао, которое ты любишь.       Они побрели обратно, держась за руки. Их следы на свежем снегу образовали две параллельные линии, ведущие в одно место. Дома пахло хвоей, воском и теплом. Макс, как и обещал, начал возиться на кухне, громко переставляя кружки, взбивая молоко и что-то напевая себе под нос бессвязную бодрую мелодию. Шарль сидел на диване, закутавшись в мягкий шерстяной плед, и смотрел на него через арочный проём. Эта картина была настолько идеальной, настолько умиротворяющей, что внутри всё сжималось от невыносимой боли сделанного выбора. Нет, Шарль, ты не имеешь права делать шаг назад, когда уже сделал три вперёд и всё подготовил. Ни шагу назад!       Потом был дурацкий комедийный фильм, который они почти не смотрели. Два больших стакана сладкого согревающего какао с тремя зефирками в каждом, добавляли уютной атмосферы. Макс, разморенный теплом и покоем, уснул, положив голову на колени Шарля. Дыхание стало ровным и глубоким. Спящее лицо снова было прекрасным и обманчиво безмятежным. Ангельским. Длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Макс был умиротворенным, красивым… и совершенно беззащитным.       Вечер был обманчиво тихим, окутанным мягким бархатом сумерек. Домашний уют, тепло пледа и тепло другого человека — иллюзия, которая была настолько совершенной, что в неё хотелось верить вечно.       Но пути назад не было. Выбор сделан. Шарль не мог позволить кошмару унести ещё больше невинных жизней. Он не мог позволить ему поглотить того Макса, который сейчас спал у него на коленях, того мальчика, который блистал на баскетбольной площадке и беззаботно играл в снежки.       Нож для овощей. Аккуратный, маленький, с узким лезвием и пластиковой ручкой. Совершенно забытый и никому не нужный. Идеальное оружие, пропажа которого не вызвала ни малейших подозрений. Одной рукой Шарль зарылся пальцами в мягкие волосы Ферстаппена и стал поглаживать их с гипнотической, массирующей нежностью, подстраиваясь под ритм его дыхания. А другой рукой он, не дыша, нащупал твёрдую холодную рукоять ножа, спрятанного в складках дивана и на всякий случай прикрытого подушкой.       Сердце гулко и часто билось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу лишь бы сейчас не сжиматься от боли. Но разум оставался холодным и отточенным, как само лезвие. Он всё просчитал. Угол. Траектория. Один точный, молниеносный удар в шею. Быстро. Кроваво. Окончательно.       Сейчас. Только сейчас.       Рука с лезвием задрожала. Глубокий беззвучный вдох, наполняющий лёгкие мужеством, которого у него не было. И на выдохе нож устремился вниз, тихо рассекая воздух и неся с собой искупление…       Но где твоя уверенность в этом действии, Шарль? Почему так вяло?       …И замерло в воздухе, пойманное стальным захватом. Резким, безжалостным, упреждающим. Макс перехватил его запястье за несколько сантиметров до своей шеи. Пальцы сомкнулись на запястье с такой силой, что точно останутся синяки. Ферстаппен повернул голову и посмотрел на Шарля снизу вверх. В его взгляде не было ни гнева, ни удивления. В нём было… безумное, леденящее душу восхищение, смешанное с гордостью, как будто он наблюдал за первым, пусть и неудачным, но таким важным шагом своего ребёнка.       — Слишком медленно и нерешительно, любовь моя.        Хватка на запястье усилилась, кости заскрипели под безжалостным давлением. Нож дрожал в опасной близости от цели, и Шарль почувствовал, как по его щеке скатилась первая предательская слеза. Горячая, солёная капля стыда, боли и отчаяния. Потом вторая. Он не мог их остановить       Это был не просто провал. Это был конец всего.       — Знаешь, Шарли, — Макс продолжил тихо, задумчиво, не ослабляя хватки. — признаться честно, я долго этого ждал. Дни. Недели. Ждал, когда в этих прекрасных зелёных глазах наконец вспыхнет не просто страх, а решимость. Когда эта хрупкая, благородная бабочка, которую я поймал и так бережно прижал к страницам своей жизни, соберется с силами и попытается вырваться. Укусить. Убить… Но ты решился только сейчас?       Резким, отточенным движением Макс, не отпуская его запястья, повалил его на диван и оседлал бёдра. Нож уверенным движением был вырван из ослабевших пальцев. Шарль зажмурился, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Он ожидал ответного удара, жгучей боли, а затем темноты, которая наконец положит конец этому безумию. Он почувствовал, как холодное лезвие коснулось его кожи у виска, словно давая обещание смерти. И…       Ничего?       Лезвие убрали от его лица. Шарль медленно, с опаской приоткрыл глаза, ресницы слиплись от слёз. Вместо ожидаемого удара раздался тихий задумчивый хмык. Макс вертел нож перед лицом, рассматривая его, как диковинный артефакт, найденный в недрах их дома. Лицо нидерландца было бесстрастным. Лишь абсолютный, пугающий холод. На его губах не было даже обычной ухмылки. Это отсутствие эмоций было страшнее любой ярости.       — Забавно, — его голос звучал ровно, аналитически. — Этим ножом уже столько лет не пользовались. Ты его даже заточил, Шарли? Специально для меня? Как мило с твоей стороны, любимый.       Макс склонился над Шарлем. Тень накрыла монегаска целиком. Тёплое дыхание коснулось щеки.       — Попробуй ещё раз, Шарли. Я дам тебе второй шанс. Но не в шею, — он поморщился с видом истинного эстета, рассматривающего безвкусную картину. — Это так банально, так примитивно. И чертовски грязно. Кровь бьёт фонтаном, заливает всё вокруг, хлещет на стены… Нет, нет, ты достоин большей красоты. Большей элегантности для своего первого раза.       Свободная рука легла на грудь Шарля, ладонь накрыла сердце, которое всё ещё бешено колотилось.       — Бей сюда.       Рука с ножом плавно опустилась. Острие лёгким, нежным прикосновением коснулось кожи Шарля точно между рёбер сквозь ткань футболки. От холода приближающейся смерти Леклер вздрогнул всем телом.       — Чувствуешь? — Макс надавил чуть сильнее, и Шарлю уже казалось, что он ощущает лезвие, входящее в плоть. Но это было лишь лёгкое покалывание. — Межрёберные мышцы. Податливые. Удар под правильным углом, и сталь мягко проходит между костями. Прямо в сердце. Быстро. Эффективно. И… чисто. Ни капли мимо. Давай, попробуй. Покажи мне, на что ты способен.       Макс выпрямился и ловким, отточенным движением пальцев развернул нож в воздухе. Металл блеснул, поймав и отразив свет с экрана телевизора. Теперь рукоять была направлена на Шарля, а острие на самого нидерландца.       Это было приглашение.       Шарль молчал, беззвучно плача. Его тело сотрясали спазмы, которые он не мог контролировать. Он был парализован, скован не страхом физической расправы, а осознанием полного, тотального поражения своей воли, своей души.       — Я… не могу… Я не могу…       Это был не крик, а сдавленный стон, идущий из самой глубины его существа. Шарль не может убить любимого человека. Не потому, что боится, а потому, что эта боль, это насилие над ним станут окончательным самоубийством для него самого. Макс стал центром его вселенной, чёрной дырой, поглотившей весь его свет, и теперь без неё существование было бы пустым, бесформенным, лишённым всякого смысла — даже смысла страдания.       Всё что угодно. Любые муки, любое унижение, любая боль. Но только не это. Он не хочет смерти Макса.       — Не можешь? — голос Ферстаппена стал сладким, язвительным. — Или не хочешь? Боишься испачкать свои изящные ручки? Боишься стать таким же, как я? Какой трогательный моральный конфликт, Шарли! Просто дух захватывает!       Макс наблюдал за его внутренней борьбой, не торопясь успокаивать.       — Ну что ж, — вздохнул он с преувеличенной театральностью, — раз ты не решаешься… Я помогу.       Цепкие пальцы вдруг обхватили руки Шарля. Леклер инстинктивно дёрнулся, попытался вырваться, но это был слабый, беспомощный жест зайца в когтях орла, на который Макс даже не обратил внимания. Он заставил Шарля сжать пальцы вокруг рукояти ножа, а свои положил поверх них. Затем уверенно, почти нежно, Ферстаппен направил остриё себе между рёбер. Ткань серой кофты натянулась под давлением стали.       — Чувствуешь, Шарли? Вот так он войдёт. Сначала кожа: лёгкое сопротивление. Потом мягкие ткани. Нож пройдёт между рёбер. Ты почувствуешь, как лезвие заденет перикард, а затем… затем само сердце.       — Нет… — сдавленно, захлёбываясь, простонал Шарль. Он замотал головой, пытаясь вырваться, отстраниться, но Макс держал его в железных тисках, притягивая ближе к себе, к острию. — Макс, не надо! Перестань! Пожалуйста! Не надо!       Макс словно не слышал. Его взгляд был прикован к приставленному к его телу клинку.       — Нож, конечно, коротковат, — продолжил баскетболист тем же бесстрастным тоном, словно оценивал инструмент для разделки обычного мяса. — Не идеален для такой работы. Но должен подойти. Особенно если вонзить его по самую рукоять. Вложи в удар всю душу, Шарли. Уверен, ты справишься.       Шарль зажмурился, так сильно сжав веки, что перед глазами поплыли круги. Его голова бешено металась по дивану из стороны в сторону, оставляя на ткани влажные следы от слёз. Из горла вырывался тихий сдавленный стон загнанного зверька, попавшего в капкан.       — З-зачем… Зачем ты это делаешь?! Почему?!       Этот вопрос, казалось, на мгновение вывел Макса из транса. Взгляд стал тяжёлым, слишком серьёзным, пронзительным, полным бездонной горечи.       — Этот вопрос должен звучать с моей стороны, — горько усмехнулся Макс. — – Шарли… Милый мой, глупый Шарли, скажи мне, зачем? Я бы понял, если бы ты попытался сделать это в первые недели, когда ты дрожал от моих прикосновений, когда в твоих глазах читался только ужас. Это было бы логично. Здравомысляще! Но ты… — его голос набрал силу, превратившись в гневный хриплый рёв. —Но ты решил поиграть со мной в пару! Ты смотрел на меня так, будто я твоё солнце! Ты целовал меня так, будто тебе этого не хватало. Ты не решался взять нож, когда у тебя был шанс! А сейчас? Что сейчас не так?!       Голос сорвался на крик, гневный, хриплый, полный неподдельной, дикой боли.       — Мы же были счастливы! Я видел твою искренность, чувствовал её каждый раз, когда ты прижимался ко мне! Каждую ночь! Так почему же, чёрт возьми?! ПОЧЕМУ?! Что сейчас не так?! Что я сделал не так?!       Шарль беззвучно рыдал, его тело билось в истерике под тяжестью Макса, но это были уже не попытки вырваться, а судорожные конвульсии осознания всей глубины своего предательства. Он снова и снова качал головой, словно пытаясь отрицать реальность, отрицать свой поступок, отрицать боль, которую он причинил единственному человеку, ставшему для него всем.       — Не знаю… Прости… Прости меня, Макс, я не знаю… прости, пожалуйста… Прости…       Слова были едва слышны, сливаясь в беспомощный, полный слёз шёпот. Макс поджал губы. Он пристально посмотрел в залитые слезами глаза Шарля и потянул их сцепленные руки на себя.       Резко. Решительно.       Нож натянул ткань серой кофты и кончиком вошёл в кожу на сантиметр. На ткани появилось тёмное пятно. Боль от впивающегося лезвия была острой и конкретной. Она была проще. Гораздо проще, чем та агония, что разрывала сейчас его изнутри. Это была не та боль, что оставляет раны. Раны можно зашить, перевязать, они затягиваются шрамами. Это было нечто иное — душевное кровотечение, которое невозможно остановить тампоном или бинтом. Это была боль предательства, смешанная с разочарованием. Макс всё давил и давил на нож, пытаясь физической болью заглушить невыносимую душевную.       — Чего ты боишься, Шарли? — его голос снова стал шипящим и язвительным. В нём звучала вся горечь мира. — Раз уж решил стать героем, раз уж решил убить монстра, то доведи начатое до конца! Будь мужчиной! Сделай это! Очисти мир от меня! Вот оно, моё проклятое сердце — оно бьётся для тебя! Возьми его!       Шарль слушал и умирал заживо. Он смотрел на это алое пятно, на искажённое болью и гневом лицо человека, которого он любил больше жизни, и чувствовал, как его собственная решимость, копившаяся неделями в тайне, под гнётом страха и смутной надежды, растворяется в солёном потоке его слёз. Она уступила место леденящему, всепоглощающему, первобытному страху. Но не страх смерти. Нет. Страх потерять. Потерять тепло этих рук. Потерять синеву этих глаз, в которых он тонул. Потерять того, кто стал для него и тюремщиком, и единственным спасением, и самой мучительной, самой желанной любовью. Он был готов принять любую боль, любое наказание, лишь бы не видеть этой боли в глазах Макса, лишь бы не чувствовать, как рушится хрупкий, искалеченный мир, который они вдвоём построили на костях и лжи, ставшей по итогу правдой.       Шарль глубоко, с судорожным всхлипом, вдохнул, собираясь молить, умолять, рыдать, выворачивать душу наизнанку, лишь бы это прекратилось. Но в этот момент Макс тихо, болезненно застонал. Не от физической боли — нет, а от того, что происходило у него внутри. Его лицо исказилось в мучительной гримасе, и Шарль увидел, как в его глазах что-то надламывается, гаснет, тонет в чёрной маслянистой пучине.       — Нет, — вдруг выдохнул он совсем другим, приглушённым и страдальческим голосом, обращаясь куда-то внутрь себя. — Сиди внутри… Я сказал, нет. Не сейчас. Это не твоё дело… Заткнись! Дай мне… Дай мне сделать это по-своему. Это я довёл его до такого. Это не его вина…       Его голос на мгновение дрогнул. Гнев, который был сильнее него, сорвал дверь с петель.       И тогда напряжение в теле Макса сменилось странной, хищной расслабленностью. Горечь, боль и разочарование на его лице растворились, уступив место холодной, отстраненной ухмылке. А глаза… Его глаза превратились в ледяные омуты, лишенные всякой теплоты, всякой человечности. В них читалась лишь разрушительная, уничтожающая все на своем пути холодность.       — Ох-х-х, Макс, — его голос был низким, бархатным и пронизывающим, как зимний ветер. — Иногда ты ведёшь себя хуже последнего идиота. Я же тебе говорил, что ты пригрел змею у себя на шее, а не на груди. Она греется в твоём тепле и набирается сил для укуса.       Взгляд теперь осознанно смотрел на Шарля.        — Какая трогательная сцена передо мной. Неудавшийся убийца и его несчастная жертва. Мне почти жаль тебя, ягненок.       Пальцы, сжимавшие руки Шарля, с ещё большей силой сжали их. Леклер вскрикнул от боли.       — Ах, вот это музыка! — Оно наслаждалось зрелищем и звуками с ухмылкой на устах. — Такой крошечный ножик для такого большого предательства. Ты правда думал, что это сработает? Шарли, охотник всегда чувствует, когда испуганный зверёк собирается вцепиться ему в глотку. Всегда. По биению сердца, по запаху страха, который от тебя теперь так и прет, ягненок. Ты просто не на тех напал, и за это тебя нужно наказать. Долго и творчески.       Оно отвело нож от своего тела, одним движением разомкнуло их сцепленные руки, вырвало клинок из ослабевших пальцев Шарля и перехватило его, привычно повертев в ладони. Сталь словно ожила в его руке, став продолжением рук. Ухмылка стала ещё ужаснее. Теперь в ней читалось не просто презрение, а предвкушение. Предвкушение грядущих ужасов, от которых сам воздух становился холоднее.       Шарль хрипло выдохнул, смотря отстранённым взглядом на него.       — Убей меня, — прошептал он глухим и безжизненным голосом, похожим на эхо в склепе. — Просто убей меня и покончи с этим.       Ухмылка на лице Зверя дрогнула. Эта покорность, эта безропотность внезапно показались ему отвратительными. Это недостойно его человека.       — Что?       — Убей, — повторил Шарль, и его голос, несмотря на слёзы, звучал удивительно твёрдо.       — Какой скучный финал. Ты отказываешь мне даже в достойной добыче? Предпочитаешь роль агнца на заклание? Жаль. Я ожидал большего. Хотя нет, — Оно наклонилось. Губы почти коснулись губ Шарля, — от тебя я уже ничего не жду.       Леклер не сопротивлялся, наоборот, просто лежал и тихо, бесконечно шептал, обращаясь уже не к Существу, а к тому Максу, который был где-то внутри:        — Прости… Я не хотел тебя терять… Прости… Я не хотел… Я люблю тебя…       — Любишь? — Оно отстранилось, словно его ударили, и язвительно рассмеялось. Звук был похож на скрежет битого стекла по металлу. — Какая трогательная прелесть. Сначала ты вонзаешь в нас сталь, а теперь поёшь песни о любви? Ты хочешь, чтобы я поверил в эту жалкую ложь? Нет, ягненок, ты просто испугался. Испугался той боли, которую я несу всему живому. Это не любовь. Это инстинкт самосохранения. Грязный, трусливый, примитивный. Ты выглядишь так жалко, что меня тошнит.       Оно резким движением прижало лезвие ножа к горлу Шарля. Холодный металл впился в нежную кожу. Монегаск вздрогнул, чувствуя, как острие вдавливается в него, обещая конец. Дыхание перехватило. Но тело полностью расслабилось, отдаваясь на волю судьбы. Напоследок он прошептал так тихо, что это было скорее движение губ, чем звук:       — Я люблю тебя, Макс… Прости и прощай, любимый…       Он закрыл глаза. Последним, что отпечаталось на сетчатке была ледяная, бездушная синева любимых глаз. Внутри все замерло. Он ждал. Ждал последнего движения, ждал боли, ждал тьмы. Каждая секунда растягивалась в вечность. Сердце оглушительно колотилось в ушах, заглушая все остальные звуки. Вот-вот. Сейчас. Конец.       Тиканье часов на стене звучало как удары молота о наковальню, отсчитывая последние секунды. Лезвие всё так же давило на горло, грань между жизнью и смертью была тоньше волоса.       — Слишком красивый финал для такого предателя.       Финального рывка так и не последовало.       Давление стали внезапно исчезло. Шарль рефлекторно, судорожно вдохнул, и в этот миг…       Чирк.       Резкое, точное движение и по щеке Шарля, от скулы до самой линии губ, прошла острая, жгучая полоса боли. Тонкая струйка теплой крови тут же выступила на поверхность и покатилась каплями по коже. Прежде чем Шарль успел осознать эту новую боль, Существо снова наклонилось и провело языком по ране, медленно, чувственно, с наслаждением слизывая кровь.       А потом раздался низкий, звериный рык, полный наслаждения.       — Знаешь, почему я не убью тебя за это? Ни сейчас. Ни завтра. Никогда, — спросило Оно с опасной, игривой ноткой.       Шарль, пребывая в оцепенении, не мог ответить.       — Потому что смерть — это слишком просто. Слишком быстро. Слишком… милосердно для такого предателя как ты. А ты заслуживаешь мучительную жизнь. Ты принадлежишь мне. Ты — моя вещь, мой самый ценный трофей. Игрушку не ломают, когда она пытается укусить. Её наказывают и заставляют помнить. Ты будешь помнить этот вечер всю оставшуюся, долгую, мучительно долгую жизнь. И теперь всё будет по-другому. Ты будешь с ностальгией вспоминать то время, ту доброту и то доверие, которые мы когда-то тебе оказали. Ты будешь теперь настоящим пленником. Это мой подарок тебе. Бессрочный приговор. Не смерть, а осознание. Это будет твой новый личный ад, мой глупый ягненок.       Шарль видел, ощущал каждой частичкой тела ту бездну, что разверзлась между ними. Он предатель. И он будет до конца жизни жалеть, что позволил себе поднять нож на любимого человека. И сквозь маску холодной жестокости на лице Макса он видел другое: настоящую боль самого Макса, запертую где-то глубоко внутри и вынужденную молча наблюдать за всем этим ужасом. И Шарль видел кровожадную, уже не скрываемую радость тёмной стороны, которая теперь, наконец-то сбросив все оковы, могла делать с монегаском всё что угодно.       В этот миг на самом дне, когда душа смирилась, в ней вспыхнула безумная искра, ждавшая удобный момент для своего появления.       — Это не ад, — Шарль заставил себя говорить, глядя в эти ледяные глаза. — Это тупик, который убивает нас троих. Ты не можешь выплеснуть свою натуру. Макс пытается её подавить, и от этого всем только хуже. Голод копится и рвётся наружу. А я… Я не смог тебя убить. Я думал, что это единственный выход, единственный путь спасения нас всех, но…       Оно насмешливо приподняло бровь, слушая с видом пресыщенного короля, внимающего лепету глупого шута. Но странное спокойствие и отстранённость в зелёных глазах Шарля, ещё минуту назад полных слёз, забавляли его. Было весело слушать последние слова ягнёнка, но ещё веселее будет слушать хруст его костей.       — Но? — протянуло Оно томно и угрожающе, поднося лезвие ножа к губам Шарля, словно призывая его к тишине.       — Но вам стоит идти на настоящую охоту, — заканчивает свою мысль футболист. — Утолите свою жажду.       — Охоту? — Оно усмехнулось. — Ты, мой маленький праведник, отпускаешь нас на волю? — ухмылка стала шире. — Неужели твой примитивный ум всё ещё цепляется за наши старые, наивные договорённости? Милый, наивный Шарли, всё сгорело, как только твой клинок повернулся в мою сторону. Теперь меня ничто не сдерживает! Ни правила, ни обещания. Даже тебя…       Лезвие плавно скользнуло вниз, словно ласкающая рука. Острие прошлось по шее, спускаясь к ключицам, оставляя на обнажённой коже тонкую алую полосу.       —… Я теперь могу резать, кромсать и ломать, когда захочу. Но не переживай, смерти ты не увидишь. Я буду очень, очень стараться, чтобы ты оставался живым, чувствующим каждое действие.       — Я не предлагаю вернуть всё как было! Это невозможно, — быстро сказал Шарль, чувствуя, как лавина гнева вот-вот накроет Существо снова. — Я предлагаю сделку. Я раскаиваюсь! Глупо, поздно, но это так. Я осознал весь ужас своего поступка и больше никогда не посмею поднять на вас руку. Я смирился со своей участью. Я ваш. Но дай нам всем шанс.       Секунда. Ярость вырвалась наружу. Рука вцепилась в горло Шарля, пригвоздив его сильнее к дивану. Она не перекрывала доступ воздуха, а лишь демонстрировала то, кому сейчас принадлежит власть над ситуацией.       — Как забавно. Ты решил прочитать мне свою предсмертную исповедь, пока я решаю, с какой косточки начать тебя ломать? Правда, ты немного запоздал с этим. Но ты… — шипение обжигало как кислота. — Но ты ещё посмел торговаться со мной? У тебя на руках нет козырей, ягнёнок! Только тёплое, бьющееся сердце, которое я могу разорвать на части, когда захочу! Ты — собственность! Собственность не ведёт переговоров и не заключает сделки!       В зелёных глазах Шарля плясали безумные искры. Лишь безумец может увидеть в чужих глазах отражение собственного безумия. Оно увидело и почувствовало, как эта чужая, зарождающаяся тьма отзывается в нём самом, словно эхо в тёмном ущелье, зовя за собой в знакомую, манящую пропасть. Это было знакомо. Было родственно. Но Существо яростно отбросило эту мысль, не позволив себе купиться на очередную уловку. Но так и тянуло сорваться.       — Направь свою жажду крови не на стадо овец, а на других хищников, — прохрипел Шарль, чувствуя, как пальцы на шее сжимаются. — На тех, чьего исчезновения мир не заметит. Но чьё исчезновение сделает его хоть на каплю лучше. На тех, кто этого заслуживает. Тварей, убийц, насильников, маньяков. Охоться на них, но не на невинных. Не на случайных прохожих. Вы сможете удовлетворить желание кровопролития.       — Ты предлагаешь мне стать рыцарем в сияющих доспехах? Или Суперменом? Милый, глупый ягненок, мне не нужна справедливость. Мне нужна кровь. Адреналин. Крик жертвы. Мне всё равно, кто и что заслужил. Вкус железа на языке всегда один и тот же.       Шарль попытался глубоко вдохнуть. Кислорода не хватало в лёгких.       — Ты всё равно будешь убивать. Так почему бы не сделать это с пользой? Ты получишь свою охоту. Свой азарт. А я получу возможность спать по ночам, зная, что твоя жертва была чудовищем, а не просто девушкой, которой не повезло оказаться не в том месте. Мы все обретём спокойствие. Мы сможем жить счастливо вместе.       — С пользой? Жить счастливо? — Макс поморщился, как от неприятного запаха. — Какая сентиментальная чушь. Убийство — это искусство. Искусство не терпит корысти.       — Это… Тогда это искусство станет ещё совершеннее! — настаивал Шарль. — Представь: не страх запуганного, слабого ягнёнка, который даже не успевает понять, что происходит. А дикий, животный, сладкий ужас сильного хищника, который сам привык быть охотником, когда он внезапно понимает, что стал добычей! Этот страх будет гуще, насыщеннее, он будет пахнуть по-другому — не беспомощностью, а отчаянием загнанного в ловушку зверя! Ты получишь не просто жертву, ты получишь бой! Азарт погони за тем, кто умеет убегать и прятаться! Удовольствие от того, что ты сломил того, кто сам ломал других! Его последний крик будет не слепым ужасом, а осознанием собственного краха! Разве это не слаще? Разве это не больше того, что ты получаешь сейчас? Ты получишь не просто насыщение, ты получишь экстаз.       Шарль увидел, как в глазах Макса что-то изменилось. Гнев смешался с недоумением, язвительность со жгучим, неподдельным интересом. Искра любопытства мелькнула, но тут же погасла.       — Заманчивая картина, — прошипело Оно. — Но нет. Мне всё равно, на кого охотиться. Страх есть страх, кровь есть кровь. А твоя попытка манипулировать… она лишь добавляет остроты твоему будущему наказанию.       Пальцы сжались ещё сильнее, и Шарль застонал от боли.       — Сделка не состоится. А твоё наказание начнётся прямо-…       Оно внезапно замолчало и замерло. Взгляд затуманился, расфокусировался. Черты лица на мгновение дрогнули, утратив свою жестокую уверенность. Оно, шипя что-то бессвязное и гортанное на нидерландском, яростно спорило с кем-то невидимым. С тем, кто был заперт внутри.       Прошла минута. Другая. Борьба стихла. Взгляд снова прояснился, но теперь он был другим. Зверь молча смотрел на Шарля, и в его глазах что-то взвешивалось, подсчитывалось, оценивалось. В них шла своя, невидимая борьба.       Пальцы на шее разжались, позволив Шарлю судорожно глотнуть обжигающего воздуха, и скользнули вверх по щеке парня. Губы изогнулись в подобии лёгкой улыбки, и Оно произнесло с ледяной, язвительной насмешкой:       — Смотри-ка, Макс, кажется, тебе верит. До сих пор цепляется за тебя. Какой же ты наивный, жалкий идиот, Ферстаппен.       Оно продолжало смотреть на Шарля, замечая безумие, отражённое в зелёных глазах его человека. Безумие, порождённое любовью. Это было… восхитительно? Это так манило.       Оно наклонилось ближе, заворожённое этим новым открытием, которое старательно игнорировало во вспышках слепого гнева.       — Хорошо, — вдруг соглашается Существо, и в его голосе снова появляется игривая, смертоносная нотка. — Давай сыграем в твою игру. Ради интереса. Ради зрелища. Давай, моя совесть, укажи своим чистым пальчиком на того, кто так не мил твоей доброй душе и не соответствует… социальным нормам.— Оно произнёсло это с презрительной насмешкой. — И ты пойдёшь со мной. На всю охоту. Чтобы убедиться, что я не выхожу за рамки. — его ухмылка стала широкой и голодной. — Это будет наше первое свидание. Не опозорься, ягнёнок.       —… Договорились, — тихо, но чётко прозвучало в ответ. — Теперь я буду ходить с тобой на каждую охоту.       — Хах, если только первую выдержишь, Шарли-и. Мало ли, ещё в обморок упадешь от вида крови, а мне потом твою тушку домой тащить.       Не обращая внимание на колкость, Шарль вытянул руки. Медленно, давая зверю время среагировать, отпрянуть, наброситься. Но тот лишь заворожённо наблюдал за происходящим, не шелохнувшись. Пальцы Шарля обхватили шею Макса, соединились на затылке и притянули его к себе. Существо с ухмылкой повиновалось.       — Я не сбегу, — прошептал Шарль, стирая последнюю грань между жертвой и хищником, между любовью и безумием. — Я буду там с вами. Всегда.       Их губы встретились.       Это был не поцелуй примирения. Это было скрепление договора. Печать на их новом, ужасающем союзе. В нём была соль слёз, металлический привкус крови и тёмная, всепоглощающая страсть, которая всегда таилась между ними.       Неожиданно Шарль почувствовал перемену. Напор не ослабел, но жгучая ярость в поцелуе постепенно уступила место знакомой жадности, страсти его Макса. Стальная хватка пальцев ослабла, ладонь, все еще прижимавшая нож к дивану, разжалась. Клинок с глухим стуком упал на пол.       Тёмная сущность отступила, утомлённая и, возможно, удовлетворённая, на второй план. Макс вернулся. Его поцелуй стал чуть нежнее, но таким же страстным, полным того же голода, но уже не по крови, а по прощению, по близости. Шарль почувствовал это сразу — по тому, как изменилось дыхание, как пальцы разжались, чтобы просто нежно коснуться его щеки. Когда они наконец оторвались друг от друга, их дыхание было прерывистым. Шарль снова притянул его к себе, прижав лоб Макса к своему.       — Прости, — шептал Леклер, заглядывая в знакомые, усталые, такие родные голубые глаза. — Я люблю тебя. Я так испугался за тебя. Прости. Я люблю тебя, я так сильно тебя люблю…       Макс вяло, безжизненно усмехнулся. Его тело обмякло, вся энергия улетучилась мгновенно.       — Идиот… Я же говорил, что не могу на тебя злиться, даже когда ты пытаешься прикончить меня нашим же кухонным ножом… В следующий раз выбирай что-нибудь посерьёзнее. Хотя бы секатор для роз. Это унизительно.       Шарль фыркнул сквозь слёзы, смех и рыдания, которые вырвались наружу одним судорожным вздохом. Он крепко-крепко обнял его, чувствуя, как безумное напряжение последних минут наконец уходит, сменяясь нежностью.       — Макс…       — Тс-с, Шарли, всё хорошо. Всё кончено. Я не злюсь. Он не злится. Он… доволен. Ты его удивил. Нас обоих удивил. — Ферстаппен на мгновение замолчал, и в тишине комнаты было слышно только их дыхание. — Так ты… говорил серьёзно? Про охоту?       — Да, — без тени сомнения подтвердил Шарль.        — Шарли, спасибо, — прошептал Макс с такой искренностью, что стало тяжело дышать. — Спасибо, что не сбежал. Что даже сейчас цепляешься за меня. Но… — он горько усмехнулся и отвернулся.— Он был прав. Я всё-таки подвёл тебя. Я хотел измениться ради тебя, стать лучше. А в итоге ты сам опустился до моего уровня. Я всё испортил.       — Нет! — страстно воскликнул Шарль и взял его лицо в свои руки, заставляя посмотреть на него. — Нет, ты меня не подвёл. Ни разу. Ты пытался, ты старался до последнего. Это я всё разрушил своим недоверием, своей попыткой «спасти» тебя от самого себя… — Он осыпал его лицо поцелуями: в висок, в щёку, в основание шеи, везде, куда мог дотянуться, словно хотел залечить каждую невидимую рану. — Но я осознал. Я принимаю тебя таким, какой ты есть. Всего. И свет, и тьму. Я принимаю всё, любимый.       — Ты всё потеряешь, — тихо, но сурово предупредил Макс, хотя его руки уже сами скользнули под тело Шарля и прижали его к себе в поисках тепла и подтверждения, что это не сон.       — Я уже потерял всё. Однако обрел гораздо больше, чем мог мечтать, — Шарль поцеловал любимого, прикусив нижнюю губу Макса до крови, а потом отстранился. — Если мы отправляемся в ад, то лучше мы пойдем вместе. Рука об руку.       Макс закрыл глаза, позволяя его словам и поцелуям омывать его израненную душу. Затем он снова посмотрел на Шарля, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонёк.        — Значит, теперь у нас семейный бизнес? Охотники за головами? — он поёрзал, устраиваясь поудобнее на Шарле, и уткнулся лицом ему в шею. — Это прекрасно, моё сокровище. Мой бесстрашный, безумный ангел. Спасибо тебе. За всё.       В тишине комнаты слышалось только их синхронное дыхание, слившееся воедино и отныне неразделимое.       Прошло две недели тщательной слежки. Для Макса это была не охота в прямом смысле слова — это был отбор. Внимательный, выверенный до мелочей поиск идеальной жертвы. И он нашёл её. Не просто насильника, а того, кто делал это систематически с жестокостью; того, кто упивался безнаказанностью. Одинокий, грубый, с историей бытового насилия, уже привлекавшийся полицией за преступления средней тяжести. Идеальный кандидат. Шарли не должен был разочароваться. Он должен был увидеть поэзию.       Ночь опустилась на город. Луна, бледная и равнодушная куртизанка, стыдливо отворачивалась от этого места, освещая лишь верхушки грязных кирпичных стен. Глухая тёмная улица за пивным заведением дышала запахами прокисшего пива и мочи. Цель вышла покурить и грузно прислонилась к стене, чтобы справить нужду. Жёлтый свет умирающего фонаря лишь подчёркивал глубину окружающей тьмы, но по-настоящему ничего не освещал.       И тогда из тьмы отделилась тень.       Это был Макс. Его чёрный костюм сливался с асфальтом, а на лице белый овал маски Призрачного Лица. Он двигался тихо, размеренно, словно собирался пройти мимо. Это была ужасающая, смертоносная грация крупного хищника, для которого убийство — не преступление, а высшая форма бытия. Не было ни ярости, ни слепой злобы. Лишь холодный, отточенный до автоматизма профессионализм разрушения.       Шарль стоял поодаль, скрываясь во тьме, и выглядывал из-за поворота, наблюдая за происходящим. Он не отводил взгляда. Дыхание застряло где-то в горле, сердце колотилось не от страха, а от тёмного восхищения. Это был его Макс. Необузданная сила. Несдерживаемая природная ярость, заключённая в человеческое тело. Он был великолепен в своей ужасающей красоте. В этот момент Шарль Леклер влюбился заново. Сильнее. Глубже. Безнадёжнее.       Насилие было стремительным и бесшумным. Короткий, приглушённый хрип, заглушённый грохотом из пивной. Мужчина опустился на колени, его руки беспомощно вцепились в кровоточащую рану на ноге. Он обернулся на нападавшего. Глаза жертвы успели только в ужасе расшириться, как по шее провели остриём. Теплая багровая жизнь вытекала из раны. Мужчина сжал шею, пытаясь остановить кровотечение, пока другой схватил пустую бутылку с земли и бросился в атаку. Ловкий, игривый уворот в сторону. Жертва промахнулась. Зато охотник быстрым движением вонзил нож в предплечье, тут же выдергивая сталь и ударом ноги в грудь отправил беднягу в стену. Мужчина попытался отползти, бормоча что-то бессвязное и умоляя о спасении. На мгновение он успел заметить Шарля и протянуть в его сторону руку, прося одними лишь губами о помощи. Но Шарлю было плевать на мусор, валяющийся на земле.       А Макс наблюдал. Он игриво перекидывал окровавленный нож из одной руки в другую, наслаждаясь последними судорогами жертвы. Даже с расстояния Шарль уверен, что почувствовал вдох наслаждения, который сделал Макс, упиваясь моментом. Один шаг. Резкий и точный. Сильная хватка за лодыжку, не оставляющая надежды. Зверь потащил свою добычу вглубь тёмного переулка, оставляя за собой на асфальте блестящую, едва заметную в скудном свете алую полосу.       Всё закончилось. Тень растворилась, словно её и не было.       Шарль жадно вглядывался в пустоту, ища глазами своего монстра. Но видел лишь бездонную черноту. Прошло несколько минут прежде чем он не услышал, а скорее почувствовал — спиной, кожей, каждым нервом — присутствие. Прямо за его спиной.       Леклер медленно обернулся.       Окровавленный белый овал маски был в метре от него. Два чёрных прореза-глаза смотрели прямо ему в душу, выворачивая её наизнанку. Из прорези для рта тянулось облачко пара от горячего дыхания. Маска молча протянула к нему руку в окровавленной перчатке. Этот жест был всем сразу: приглашением, одобрением, испытанием и приговором.       В нос ударил металлический запах опьяняюще-сладкий и тошнотворный одновременно. Аромат смерти и силы. Шарль, не колеблясь ни секунды, без малейшей дрожи вложил свою ладонь в окровавленную руку. Липкая, вязкая субстанция покрыла его кожу, проникая в линии жизни и судьбы, впитываясь и становясь его частью.       Рывок.       Резким, точным движением его припечатали к кирпичной стене здания. Чужая нога уверенно влезла между его ног, лишая возможности для манёвра. Белая маска с шорохом съехала набок, а потом и вовсе упала на землю, обнажив лицо. Глаза блестели от восторга. Губы растянуты в диком, довольном оскале.       В следующее мгновение губы Макса впились в уста Шарля в страстном, агрессивном поцелуе, от которого пахло кровью. Когда Ферстаппен оторвался, его шёпот был хриплым, горячим и влажным от возбуждения:       — Смотрел, мой ягнёнок? Видел, как он корчился? Как умолял? Хотелось поиграть… ещё, ещё, чертовски хотелось!       Окровавленной перчаткой он провёл по щеке Шарля, оставив липкую, тёплую, живую полосу. Метку. Печать.       — Но я не мог. Не мог, потому что знал, что ты здесь. И мне мучительно захотелось, чтобы мой главный зритель увидел всё с самого лучшего места. Вблизи.       Его дыхание, горячее и учащённое, смешалось с дыханием Шарля.       — Я покажу тебе всё. Всю прелесть. Всю грязь. Всю силу. И, может быть… — он придвинулся так близко, что их губы снова почти соприкоснулись, — может быть, однажды, мой ягнёнок, ты сам захочешь попробовать. Всего один разок.       — Буду ждать с нетерпением, — тихо ответил Шарль, сокращая расстояние между ними. Их губы слились в новом поцелуе.       Так же бесшумно, как и появились, они скрылись с места преступления, растворившись в паутине спящих улиц.       Позже, в своём логове, они смывали с тел уличную грязь и следы охоты под обжигающе горячим душем. Пар застилал все зеркала, стирая их отражения, превращая пространство в уединённый греховный ковчег, плывущий в никуда. Вода у их ног бурлила и кружилась, унося в слив розоватые, похожие на разбавленную акварель частицы их преступления.       Макс следил за каждым движением Шарля, за каждой эмоцией, пробегавшей по его прекрасному, усталому лицу. Во взгляде Ферстаппена было нечто большее, чем страсть, нечто большее, чем одержимость. Это было чистое, безоговорочное поклонение своему человеку. Он молча подошёл к Шарлю, прижал его к скользкой, покрытой паром кафельной стене и прильнул к его губам с такой силой, словно хотел вдохнуть в себя его душу.       — Мой гений, — выдохнул Макс, отрываясь от Шарля и проводя влажными губами по его коже, по линии челюсти, по чувствительной раковине уха. Его голос был низким, хриплым от желания. — Мой прекрасный, блестящий сообщник. Ты сегодня был безупречен, наблюдая за мной.       Его руки скользнули вниз, обхватив бёдра Шарля, и резко приподняли монегаска, заставив обхватить ногами талию любимого. Леклер прижался всем телом, ощущая каждую мышцу, каждый напряжённый мускул.       — Только мой, — прошептал Макс, и его губы обрушились на шею Шарля, не целуя, а кусая. — Только моё совершенство. — Он спустился ниже, к плечам, провёл языком по изгибу ключицы, заставив любимого вздрогнуть и вцепиться пальцами в его мокрые волосы. — Вся эта красота, весь этот ум… всё это принадлежит мне. Я с первого взгляда понял, что ты создан для меня.       — Ма-а-акс…       — Молчи, Шарли, — Макс снова прильнул к его губам в коротком жадном поцелуе. — Просто чувствуй. Чувствуй меня.       Одной рукой он удерживал Леклера, прижимая его к стене, а другая рука скользнула между их телами. Мгновение настройки, напряжённого ожидания, и Шарля медленно насадили на возбуждённую плоть. С губ монегаска сорвался сладкий, сдавленный стон, затерявшийся в шуме воды.       — Ма-акс…       — Я сказал, молчи, — Макс снова поцеловал его в губы, заглушая стоны, и начал двигать бёдрами.       Скользкая кожа под ладонями, шлепки, прерывистое дыхание, смешивающееся с шумом воды — всё свелось к этому. Каждый толчок, каждый стон, каждое движение были клятвой верности их новой, ужасной реальности. Неожиданно Макс замедлил темп, делая каждое движение томным, выверенным, глубоким. Он почти полностью выходил из Шарля, заставляя его скучать по теплу и наполненности, а затем снова входил, медленно, наслаждаясь каждым микродвижением, каждым содроганием тела под ним.       — Мы сделали это вместе, — прохрипел он ему в ухо грубым от наслаждения голосом. — Видишь, какая между нами связь? Это навсегда, Шарли. В крови и плоти. Теперь ты часть меня. Самая лучшая часть. Мы всегда будем вместе.       — Да-а-а… — подтверждение утонуло в стоне. — Всегда, mon amour, всегда. Я люблю тебя, Макс. До безумия, до последнего вздоха, mon chéri.       — И я тебя, мой прекрасный Шарли. Без тебя меня нет.       Макс прижался лбом к мокрому плечу возлюбленного. Тело напряглось. Пальцы впились в бёдра Шарля, и с последним мощным толчком из его груди вырвался тихий стон торжества и освобождения. Леклер чувствовал, как он пульсирует глубоко внутри, изливаясь горячим потоком. Следом за ним кончил и монегаск, пачкая свой живот и грудь Макса.       Они простояли так ещё несколько бесконечных мгновений, тяжело дыша, пока вода смывала с них последние следы греха и страсти, смешивая в единое целое у их ног.       Макс аккуратно, с нежностью приподнял Шарля, выходя из него, и так же трепетно помог ему встать на дрожащие, ватные ноги. Леклер всем телом обмяк на любимом, безвольно уткнувшись лицом в его влажную шею, не в силах пошевелиться. Он чувствовал, как их сердца бьются в унисон в бешеном ритме. Это ощущение успокаивало. Оно было своим, родным.       — Макс…        — М-м?       — Я… — его голос прозвучал хрипло, едва слышно. Он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. — Я хочу в Монако.       Слова повисли в воздухе, нелепые и бессмысленные, сорвавшиеся с губ без участия разума. Бред уставшего человека. Шарль закрыл глаза, вдыхая запах кожи Макса.       — Хочу увидеть маму, — прошептал он ещё тише. — Своих братьев. Вживую. Просто увидеть.       Он сделал паузу, набираясь смелости, чувствуя, как безумие этого вечера придаёт ему какую-то новую, странную отвагу.       — Хочу познакомить их с тобой.       Шарль зажмурился ещё сильнее, ожидая насмешки, издёвки, чего угодно. Но ответа не последовало.       Тишина. И только шум воды разрушал её.       А Макс… Макс, кажется, выпал из реальности. Шарль предложил своему монстру войти в его маленький светлый мир, полный любви и тепла, который тот когда-то едва не уничтожил. Это было не просто желание поехать домой. Это было не просто озвучивание мыслей. Это было приглашение в родное место, в святая святых. Это было больше, чем слова «останься» или «я твой». Это было как: «Войди в мою жизнь. Стань её частью. Стань частью моей семьи».       И Макс прекрасно всё понял. Уголки его губ дрогнули, а затем поползли вверх, складываясь в улыбку. В счастливую, искреннюю улыбку.       Шарль правда принял его.       Его, монстра из кошмаров, чьё прикосновение должно было нести только смерть, хотели представить семье как важного человека. Это было настолько невозможно и потрясающе, что у Макса перехватило дыхание. Он чувствовал себя зверем, которому вдруг открыли дверь в тёплый дом и позволили погреться у камина, не прогоняя палкой.       — Хорошо, Шарли, — его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул. — Поехали. Спасибо… Спасибо тебе за это.       Он замолчал, подбирая слова и пытаясь понять, как ему следует ответить на эту щедрость.       — Я… я тоже тебя познакомлю с матерью. И с сестрой.       Шарль неожиданно отстранился.       — У тебя есть семья? Ты мне не рассказывал!       Макс тихо усмехнулся, и в этой усмешке не было злобы, лишь лёгкая усталая грусть. Его пальцы заскользили по спине Шарля в ласковых движениях.       — А ты никогда и не спрашивал, Шарли. Ты был слишком занят тем, что боялся меня и пытался остановить.       — Но теперь всё будет по-другому, — сказал уверенно Шарль, возвращаясь в объятия и прижимаясь к телу возлюбленного. — Я хочу узнать о тебе больше… Нет, я хочу знать всё!       Макс притянул его к себе ещё ближе, крепко обнимая, почти до боли, словно боялся, что этот хрупкий момент рассыпется.       — Хорошо. Я расскажу. Всё тебе расскажу.       Это был их следующий шаг. Не в светлое будущее, а в общую искалеченную судьбу, сотканную из боли, страха и этой странной, болезненной связи, которую они оба, каждый по-своему, принимали и готовы были беречь.       И в этом был их рай.       Не идеальный, но настоящий.       Это была их версия «долго и счастливо».