Особенный подарок

      Дилемма разрывала Шарля на части, кромсая его сердце лезвиями невозможного выбора. Убить любимого, чтобы спасти незнакомцев? Или позволить ему выпустить зверя, став косвенно соучастником? Оба пути вели в ад, застилая туманом безысходности самую очевидную тропинку — довериться и попросить помощи со стороны.       На кухне пахло маслом и омлетом. Широкая спина Макса была напряжена в привычной для него сосредоточенности. Шарль бесшумно подкрался сзади и прижался к нему, обвив руками его торс. Мощная спина тут же напряглась, движения замерли — инстинктивная реакция хищника, почувствовавшего неожиданное прикосновение. Сковорода слегка звякнула о плиту. Но в следующее мгновение Макс выдохнул, и все его мышцы расслабились в ответ на знакомое присутствие. Только Шарли имел на это право. Всегда только он.       — Японский омлет почти готов, солнце мое. Ты будешь кофе? Или, может, чай?       Шарль положил голову на плечо нидерландца, наблюдая за тем, как уверенные руки аккуратно сворачивают омлет деревянной лопаткой. Рулет отодвинули в сторону, смазали маслом освободившееся место и вылили следующую порцию яичной массы.       — Чай… с мятой. Если она есть.       — Для тебя в этом доме всегда все найдётся, Шарли.       Макс кивнул в сторону полки, не отрывая взгляда от сковороды. Среди банок со специями стояла маленькая стеклянная баночка с листьями лимонной мяты, которую он покупал специально для Шарля.       Завтрак проходил в идиллической тишине, нарушаемой лишь звоном столовых приборов. Но Леклер был как натянутая до предела струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Он без аппетита ковырял вилкой идеальный рулет, и его взгляд то и дело скользил по лицу Макса, задерживаясь на острых скулах и напряженной линии челюсти, выискивая в знакомых чертах признаки той бури, что бушевала внутри.       — Шарли, хватит так делать.       — Что? — попытался изобразить непонимание монегаск.       — Ты сегодня странный. Прожигаешь во мне дыру, скоро дымок пойдет и сработает пожарная сигнализация. Что-то случилось, schatje?       Шарль откашлялся и отодвинул тарелку. Пришло время. Больше не было сил лгать, притворяться, делать вид, что все в порядке.       — Макс, нам нужно поговорить обо всём.       В глазах Ферстаппена молнией мелькнула тень понимания. Он отложил вилку и подпер подбородок левой рукой. Пальцы правой руки бешено барабанили по столу.       — Шарль, у меня всё под контролем. Ты же знаешь, я-…       — Но ты не всегда можешь удержать контроль, — перебил его Шарль. — Ты становишься неуправляемым, Макс. Я вижу, как это тебя ломает. И я… я боюсь.       — Боишься меня? — в голосе Макса прозвучала горькая нота.       — Я боюсь за тебя, — поправил Шарль, делая существенную, жизненно важную разницу. — Я знаю, тебе тяжело. Я вижу, как ты пытаешься сдерживаться. Бороться. Но я больше не могу смотреть, как эта тьма пожирает тебя изнутри.       Макс молчал. Его брови были гневно сведены, на скулах играли желваки, губы были плотно сжаты и даже побелели от напряжения. Он выглядел так, будто готов был разнести всю кухню в щепки. Шарль встал со стула и медленно, словно приближаясь к дикому зверю, подошел к Ферстаппену. Он сел к нему на колени, обнял за шею и прижался лбом к его виску. Макс не сопротивлялся и не отталкивал его, напротив, он с такой силой обхватил Шарля руками, словно тот мог пропасть в любую секунду, уткнулся лицом в его грудь и жадно вдыхал родной запах.       — Знаешь, что ты со мной сделал? — начал говорить Шарль, его губы шевелились у самого уха парня, и каждое слово было горячим дыханием на чужой коже. — Ты проник мне под кожу, как какой-то овод. Как скарабей. Назойливо, больно, без спроса. Ты свил там своё гнездо, отравляя каждый мой день, каждую мысль. Я ненавидел тебя! Боже, как я ненавидел твой запах на своей коже, который никак не смывался! Ненавидел твой голос, руки. Всё! Всё ненавидел! Но…       Шарль чувствовал, как дыхание Макса замирает от его слов, как его тело замирает в ожидании. Леклер замолчал, переводя дух, и едва слышно, словно делая самое страшное признание в своей жизни, прошептал:       — Но я полюбил тебя. Полюбил твои прикосновения, которые оставляют на мне метки. Полюбил ту ярость, что таится в глубине твоих глаз. Полюбил тишину, которая бывает между нами, и она наполнена не пустотой, а пониманием. Я люблю тебя, Макс. Больше жизни. Люблю так сильно, что готов пройти сквозь любое пламя. Но эта… эта борьба, это вечное напряжение, так не может продолжаться. Я вижу, как оно разъедает тебя изнутри. Мы должны найти выход. Вместе.       — Я справляюсь…       Это была неправда. Заученная, вымученная мантра, которую он твердил себе каждое утро.       Шарль покачал головой.       — Нет, chéri, это не так. Ты не справляешься, а просто сдерживаешься. Сдерживаешь каждый свой порыв, каждое чувство, каждый вздох. Ты запечатываешь себя изнутри, Макс, и это убивает тебя. Пожалуйста, пойми, — его голос стал ещё нежнее, но с нотками отчаяния, — я ни в чем тебя не обвиняю. Я просто хочу помочь! Позволь мне помочь!       Макс поднял голову, встречаясь взглядом с возлюбленным.       Боль.       В этих изумительных голубых глазах, которые могли сиять неподдельной радостью ребёнка и которые могли уместить в себе целую вселенную неистового восторга, сейчас были лишь отголоски умирающей звезды. Яркие лазурные океаны внутри них замерли, их солнечные берега размыла безжалостная внутренняя буря, оставив после себя лишь призрачные, прекрасные обломки души, ведущей войну с самой собой.       От этого зрелища сердце Шарля сжалось с такой силой, что на мгновение ему показалось, будто он умирает. Ему хотелось притянуть Макса к себе, впитать каждую каплю его боли, выпить ее до дна, лишь бы любимый человек снова мог свободно дышать, чувствовать, жить.       — Что ты предлагаешь, Шарли? — голос Макса звучал хрипло. — Ты хочешь, чтобы я сдался? Чтобы меня заперли в белой комнате с мягкими стенами?       — Нет, Макс, никогда! Ни за что на свете! — Шарль прижал его холодную ладонь к своей щеке, пытаясь согреть ее своим теплом. — Неужели ты думаешь, что я мог бы предложить тебе такую судьбу? Ты — моя жизнь, Макс. Я хочу, чтобы мы вместе прошли через это. Пожалуйста, позволь мне нести часть этого груза, mon amour. Позволь мне быть твоей опорой. Вместе мы найдем выход. Я обещаю тебе.       И Шарль начал говорить. Осторожно, словно собирая осколки дорогой вазы, он рассказал о своём плане. О поиске эксперта, который специализируется на сложных случаях. Пройти курс терапии. Возможно, временно бросить учёбу, чтобы сосредоточиться на лечении. Пока Шарль говорил, по лицу Макса пробегали тени. Он морщился, словно от физической боли. Его глаза то затуманивались, то вспыхивали от внутренней борьбы. Шарль видел, как сжались челюсти. Он знал, что внутри бушует зверь. Ядовитый шёпот заглушал любые слова надежды.       — Они помогут, любовь моя. Я буду с тобой на каждом сеансе. Каждую секунду. Я буду держать тебя за руку, даже если ты будешь вырываться. Я тебя не оставлю. Никогда!       — Ты просто хочешь его вырезать! — голос Макса внезапно сорвался на низкий гортанный рык. — Отрезать от меня часть! Ты не понимаешь, Шарли! Они запишут меня в психи. Запрут! Навесят ярлык сумасшедшего. Это не помощь, это конец! — он выкрикивал слова, но Шарль понимал, что это говорит не только он. Это шипело и сопротивлялось Существо, взбесившееся от одной мысли о том, что его будут исследовать, тыкать в него пальцами и пытаться приручить.       — Это не конец, — настаивал Леклер, не отпуская его руку. — Это начало. Начало нашей жизни, любимый.       Он видел в глазах Ферстаппена сомнение, страх, недоверие. Но он видел и крошечную искру — слабый отклик на его веру. Макс медленно выдохнул, его плечи опустились. Казалось, бой почти выигран.       — Ладно… — начал нидерландец, и это слово прозвучало как предсмертное слово мученика, смирившегося со своей участью. — Ладно, я попробую…       Но проклятый шёпот в голове стал невыносимым. Макс резко закрыл глаза, пытаясь заткнуть его. А когда он снова открыл их и посмотрел на Шарля, то в его взгляде не осталось ничего от того человека, которого он любит. Только холодная, расчётливая жестокость.       Тёмная сторона вырвалась на свободу.       Шарль не сдвинулся с места, позволив хищнику заключить себя в объятия. Пальцы Макса впились в его спину, не причиняя боли, но и не суля ничего хорошего, и игриво скользили по позвоночнику.       — Мой наивный ягненочек, — голос был сладок, как сироп, и ядовит, как цианид. Оно уткнулось носом в шею Шарля, глубоко вдохнуло и с наслаждением заурчало. — Ммм… Какие же трогательные, глупенькие планы ты строишь в своей милой головке. «Эксперт»…— оно фыркнуло, и его дыхание обожгло кожу. — Ты хочешь отдать меня на растерзание какому-то болтуну в белом халате? Чтобы они копались в наших извилинах своими грязными руками? Уверен, ты хочешь сделать из меня послушного, слюнявого зверька. Хочешь превратить ливень в тихий дождик. Какой скучный план, ягненок.       Шарль чувствовал, что под напускной игривостью бушует ярость. Чужая рука скользнула со спины на шею, ладонь обвила горло, не сжимая, просто лежала там, теплая и тяжелая, обещая все что угодно.       — Это не для того, чтобы сделать тебя послушным, — тихо, словно обезвреживая взрывчатку, ответил монегаск. Он не сопротивлялся, а, наоборот, прильнул к Максу, нежно поглаживая его по волосам и шепча прямо в ухо: — Вы оба устали. Позвольте мне помочь, чтобы вы остались целы. Я хочу залечить эту рану, а не убить того, кто в ней скрывается. Я люблю вас обоих. Слышишь? Обоих.       Существо низко, почти по-кошачьи, заурчало, насмешливо втягивая воздух.       — О-о, глупый мой Шарли-и-и.        Оно язвительно рассмеялось, и его бедра резко, вызывающе двинулись вперед несколько раз, заставляя Шарля подпрыгнуть и почувствовать весь скрытый смысл этого жеста. Румянец окрасил щеки монегаска.        — Видишь? Я не устал, а только разогреваюсь. Но то, что ты пытаешься выставить свой план как спасение… — раздался приглушенный смешок. — Ты правда думаешь, что несколько цветных таблеток и глупые разговоры с бородатым придурком смогут усмирить меня? Что смогут уничтожить?       — Я не хочу вредить тебе, любимый! Пожалуйста, — это был тихая, полная молитвы просьба. — Доверься мне. Позволь помочь спасти вас обоих.       И именно эти слова стали спичкой, брошенной в порох. Атмосфера мнимого спокойствия взорвалась в одно мгновение. Движения были молниеносны. Существо рванулось к столу, хватая столовый нож. Другой рукой он с силой вцепился в волосы Шарля, грубо запрокинув его голову и обнажив уязвимое горло. Холодный металл прижался к коже.       — НЕ НАДО МЕНЯ СПАСАТЬ!       Лезвие впилось сильнее. Но вдруг рука дрогнула. Оно моргнуло быстро несколько раз. Хватка, сжимавшая волосы Шарля, ослабла. Где-то в глубине, сквозь ярость и тьму, пробивался Макс, отчаянно борясь за контроль.       — Заткнись! — прошипело Существо уже самому себе. — Заткнись и не мешай! Он хочет запереть нас, сломать, сделать посмешищем!.. Че? Ты веришь ему?.. Ферстаппен, ты жалкий-… Нет! Это наша жизнь!.. Он наш и никуда не денется!..       Шарль видел слабость, видел боль и не собирался отступать. Он продолжал говорить, вкладывая в каждое слово всю свою любовь, веру и непоколебимую волю, давя на Существо и на Макса:       — Мы сможем преодолеть это, если будем действовать сообща, любимый! — Шарль попытался слегка повернуться, чтобы заглянуть Максу в глаза. — Я не хочу запирать тебя, я не хочу сломать ни одну из твоих частей! Я хочу, чтобы вы жили в гармонии. Я люблю вас и хочу, чтобы вы были счастливы. Я не хочу причинять вам боль, я хочу помочь!       Собрав все силы, Оно с диким ревом вонзило нож в столешницу. Рукоятка угрожающе задрожала, издавая низкий, затихающий гул. Существо тяжело дышало, его тело била мелкая дрожь ярости, но Оно отпустило волосы Шарля. Затем медленно, с преувеличенной нежностью, провело тыльной стороной пальцев по щеке монегаска, оставляя на коже ощущение то ли угрозы, то ли прощания.       — Хочешь войны, ягненок? — продолжило Оно, снова играя роль ласкового любовника. — Ты её получишь. Я превращу ваши надежды в настоящий ад. Клянусь!       И прежде чем уйти, Существо сделало последний выпад. Оно резко впилось губами в губы Шарля. Это не был поцелуй. Это была жестокая, звериная метка, полная гнева и обиды. Через мгновение взгляд Макса помутнел. Железная хватка ослабла. Взгляд прояснился. Поцелуй изменился, стал нежнее, трепетнее, наполненным извинением.       Макс первым отстранился. Его дыхание было неровным, а взгляд растерянным, но полным искренней любви.        — Всё будет хорошо. Я не понимаю… Мы не понимаем смысла этого. Это так странно, так неправильно, — он замолчал, с трудом подбирая слова. — Но если это хоть немного успокоит тебя, если ты хоть на секунду станешь счастливее. Тогда мы попробуем. Но только ради тебя.       И в этих словах было все: отчаянная, горькая любовь, готовность к войне на два фронта и слабая вера в лучшее.       — Нет, Макс, — прошептал Шарль, качая головой. На его устах появилась улыбка. — Не только ради меня. Ради нас. Ради того, чтобы ты обрел покой. Чтобы вы оба смогли быть свободны. Я буду рядом. Мы пройдем через это вместе. Спасибо, что доверился.       Макс закрыл глаза, прижимая Шарля к себе так крепко, словно пытался раствориться в нем, словно искал в объятиях убежище от самого себя. Его подбородок лег на плечо Леклера, и он медленно, тяжело выдохнул. Слабая, едва теплившаяся надежда забрезжила в самом темном подземелье. Шанс на спасение есть.

*****

      Первые сеансы у доктора Эванса были сущим адом. Макс сидел, сжавшись в замкнутый и агрессивный комок, отвечал односложно или хранил гробовое молчание. Каждое слово психотерапевта он воспринимал как атаку, как попытку вторгнуться в его «святая святых». Защитная реакция раненого зверя. Зверь внутри бушевал, особенно когда психотерапевт осторожно затрагивал темы детства и родителей. Однажды Макс внезапно бросился вперед, целясь ручкой в горло доктору, но Шарль, неотлучно сидевший рядом, успел схватить его за запястье. В его глазах Леклер увидел не себя, а очередного мучителя, чужака, лезущего в его шкаф со множеством скелетов. Но ни Существо, а уж тем более ни Макс, не сопротивлялись рукам и словам Шарля, который каждый раз успокаивал любимого в своих объятиях.       — Этот делетант ничего не понимает! — рычал Макс после сеансов, расхаживая по гостиной. — Он смотрит на меня как на экспонат в музее!       — Мистер Эванс пытается помочь, — терпеливо повторял Шарль, оставаясь его здравым смыслом в бушующем море гнева и страха. Он просто был рядом. Готовил ему чай, молча держал за руку, выслушивал гневные тирады. Присутствие Леклера было единственной константой, которая помогала ситуации двигаться вперёд.       И постепенно, очень медленно, лёд начал таять. Доктор Эванс оказался терпеливым и опытным специалистом чужих душ. Он не ломал, а аккуратно нащупывал путь в сознании Макса, обучая его распознавать триггеры. Выписанные препараты, которые Ферстаппен принимал под неусыпным, заботливым взглядом Шарля, помогли унять самые сильные приступы. Макс стал вести себя спокойнее. Дикий, неконтролируемый огонь ушёл, уступив место глубокой, порой меланхоличной задумчивости.       Но город с его шумом, толпами и случайными встречами продолжал действовать на шаткие нервы. Однажды Макс вернулся из супермаркета бледный как полотно и сжимал кулаки так, что побелели костяшки и ногти отпечатались на ладонях красными полумесяцами. Шарль молча подошёл и обнял его, чувствуя, как тот мелко и часто дрожит.       — Всё хорошо, я здесь. Я с тобой.       — Я больше не могу, Шарли, — выдохнул Макс, уткнувшись лицом ему в шею. — Эти люди… этот шум… Я стоял у полок с печеньем. Какой-то мужик… Эта тварь просто врезалась в меня. Случайно. Он начал извиняться, хлопать меня по плечу, тупо шутить… И я… я представил, как хватаю его за эти грязные пальцы и ломаю их, один за другим, глядя в его выпученные глаза. А эта скотина корчится, опускаясь на колени. А потом я увидел, как бью его лицо о кафельный пол, снова и снова, пока-…       Шарль резко отстранился, но не для того, чтобы оттолкнуть. Его ладони легли на щеки Макса, а губы впились в его уста в страстном поцелуе. Его язык властно ворвался в рот Ферстаппена, не оставляя места мрачным фантазиям, утверждая лишь реальность — их двоих. Макс жадно ответил на поцелуй. Его руки подхватили Шарля под бёдра и прижали к ближайшей стене.       — Тогда мы уедем, — решительно заявил Шарль, отстраняясь, но по-прежнему удерживая его лицо в ладонях и заставляя смотреть только в свои пленительные зеленые глаза. — Куда-нибудь далеко. В горы или к морю. Туда, где нет соблазнов, где ты сможешь отдохнуть. Где ты сможешь дышать полной грудью, mon chéri. Где ты сможешь…м-м-м, направить свою энергию на что-то созидательное.       Макс закрыл глаза, позволяя этому образу завладеть им, и кивнул. Дыхание наконец-то начало выравниваться в такт дыханию Шарля. Ферстаппен уткнулся носом в яремную впадину.       — Да, давай уедем, Шарли. Будем только мы. К чёрту всех. К чёрту людей… Я продам этот дом.       — Что? Но это же-…       — Этот дом — не дом, Шарли, — перебил Макс возлюбленного. — Домом он стал только с твоим появлением. Ты — мой дом. А это здание… это склеп. Склеп воспоминаний. Мне нужно освободиться от всего, что тянуло меня на дно, как камень на шее, чтобы, наконец, построить то счастье, которого ты заслуживаешь.       Шарль крепче прижал к себе любимого, понимая каждое его слово. Этот дом видел, как ломают мальчика, впитал в себя всю эту боль и сохранил ее в своих стенах. Удивительно, что Макс до сих пор не свел с ним счеты и не предал очищающему огню.       — Если ты считаешь это правильным, то мы это сделаем, — без тени сомнения ответил Шарль. — Мы найдём наше место. Там, где тебе будет спокойно. Где не только я буду счастлив, а где мы будем счастливы, любимый.       Леклер притянул возлюбленного к себе и поцеловал — не страстно, а глубоко и нежно, словно запечатывая это обещание. Макс первый отстранился, игриво ухмыляясь.       — Но прежде всего, — внезапно его голос стал низким, бархатным и многообещающим. Его руки скользнули с бедер Шарля вверх и уверенно обхватили упругие ягодицы, — мы оставим здесь ещё пару… светлых воспоминаний. Чтобы стены запомнили нас навсегда. Чтобы они провожали нас, пропитанные твоими стонами, моё сокровище.        С этими словами Ферстаппен впился в губы любимого жадным поцелуем и понёс его в спальню. Макс растянул секс на часы бесконечных ласк, сменяя неистовый ритм томной, невыносимой нежностью, одаривая Шарля безмерной страстью. Он доводил Леклера до самого края, чтобы затем мягко оттянуть назад, снова и снова, пока он не взмолился о пощаде. Его тело дрожало от переизбытка чувств, а сознание мутилось, не понимая, хочет ли он, чтобы это когда-нибудь закончилось.       С первыми лучами солнца Макс с новой энергией занялся продажей. На удивление, клиенты нашлись почти сразу. Ими оказалась супружеская пара, которые хотели переехать в этот район. Пока Макс занимался процессом продажи и носился с бумажной волокитой, Шарль с азартом настоящего золотоискателя искал новое пристанище. Поиски дома подальше от шумной городской суеты прошли быстро. Небольшой, но уютный домик на самом отшибе деревни, в двадцати минутах неспешной прогулки до моря.       Сделка по продаже старого дома была заключена в стремительном режиме, и уже вскоре они паковали вещи. В день отъезда Макс совершил нечто странное. Когда Шарль спускался по лестнице с последней сумкой, перед домом остановились два грузовика с бетономешалками. Он нахмурился, не понимая.       — Макс? Что происходит?       Ферстаппен открыл дверь работникам, кратко рассказывая, что и как сделать. Шарль смотрел со стороны, как рабочие заливают густой серой массой подвал.        — Эм-м. Макс?       Макс стоял рядом. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалась мрачная тень.       — Я хочу навсегда похоронить прошлое и обезопасить будущее. На случай, если я сорвусь. Ни у кого, и особенно у меня самого, не возникнет соблазна спуститься в этот подвал. Пусть тайны, сокрытые в этой земле, останутся погребенными навеки и забыты.       Шарль молча кивнул, с содроганием глядя на это. Он понимал, что в том подвале остались такие скелеты, чьи кости ворошить смертельно опасно. Но Шарль и не хотел знать. Иногда незнание лучше знания.       На вырученные деньги они купили понравившийся Шарлю небольшой, но уютный домик на отшибе у пожилой пары. Старичок, бывший плотник, много лет назад построил его своими руками для тайных свиданий с будущей женой.       — Позаботьтесь об этом месте, детишки, — сказала старушка, вручая им ключи. — Мой Генри вложил душу в каждую балку. В этом доме никогда не было места горечи. Надеюсь, он подарит вам столько же тепла, сколько подарил нам за эти пятьдесят лет. Любите друг друга, и стены помогут.       Она погладила Макса по предплечью, смотря тёплым, материнским взглядом. Еще несколько недель назад этот жест заставил бы его вздрогнуть, но сейчас он лишь слегка улыбнулся.       Теперь это было их гнёздышко. Их новая крепость.

*****

      Исследование началось с долгих бесцельных прогулок, во время которых они изучали новые, тихие уголки своей территории. Во время одной из долгих вылазок по побережью, пробираясь сквозь заросли облепихи, они случайно наткнулись на узкий проход между скалами. Тропинка резко вывела их на спрятанный песчаный полумесяц, защищенный от внешнего мира высокими скалистыми выступами. Вода была кристально-бирюзовой и так манила к себе, поблескивая на солнце. Вокруг стояла полная тишина, нарушаемая лишь легким шумом волн и криками чаек над головой.       — О, Макс, — выдохнул Шарль, и в его голосе слышалось изумление. — Матерь Божья, это же… это же совершенство! Смотри! Это словно другой мир. Наш собственный, личный мир. Я требую права первооткрывателя — отныне и навсегда это наше место!       Макс ответил не сразу. Он просто стоял, вобрав в себя всю картину: абсолютную уединенность, девственный песок без единого следа, кроме их собственных, могучие скалы, обнимающие бухту, словно верные охранники. Это был подарок судьбы. Убежище, созданное, казалось, специально для них. По лицу Ферстаппена медленно, как рассвет, расползалась самая искренняя и мягкая улыбка. Глаза сияли от восторга.       — Только наше, — согласился нидерландец. Его рука потянулась к руке Шарля, их пальцы встретились и сплелись в крепком замке. Макс поднес их сцепленные ладони к своим губам и легонько коснулся костяшек возлюбленного. — И никому больше. Ни одной душе. Это наш тайный мир, Шарли.       Новый дом требовал внимания. Там, где другие увидели бы обузу, эти двое увидели общую цель. Это был не просто ремонт, а потенциальный проект, который Шарль обязан сделать лучше всего на свете.       — Макс, иди сюда! — позвал он как-то раз, подбегая к окну с маленьким картонным квадратиком. — Смотри, как этот цвет играет на солнце! Это оттенок Гейнсборо. Он идеально подходит для спальни. Этот оттенок при свете дня будет меняться как хамелеон!       Макс, весь перепачканный известкой, отвлекся от замеров и прищурился.       — Он серый, Шарли. Просто называй его серым. Ты же не скажешь в магазине: «Дайте мне килограмм этих яблок отличного оттенка «румянец юной леди». Скажешь: «Дайте красных».       — Ну вот, теперь ты испортил всю магию! — рассмеялся монегаск, тыча ему в бок локтем. — Но он все равно будет «Гейнсборо»! Для настроения.       К удивлению Леклера, Макс оказался виртуозом в ремонтном деле. Он ловко орудовал молотком и пилой, чинил скрипучие половицы и вешал полки с таким усердием, будто от этого зависела судьба мира. Однажды Шарль, наблюдая, как Макс ловко и уверенно заделывает трещину в гипсокартоне, не выдержал:       — Где ты всему этому научился? Ты делаешь это так легко.       Макс замер с мастерком в руке. Его щеки покрывала тонкая белая пыль, застревая в щетине. Он на мгновение опустил взгляд, а потом посмотрел прямо на любимого. В голубых глазах не было ни тени эмоций.        — Не было никого, кто бы делал это за меня. И денег не было, чтобы нанять кого-то. Либо сам, либо дом рухнет — других вариантов не было.       Эти слова повисли в воздухе тяжелыми и значимыми, но в них слышалась не жалость к себе, а тихая, непоколебимая гордость выжившего. Трудности его прошлого больше не были ранами. Они стали инструментами, с помощью которых он теперь строил их общее будущее.       Ребята работали слаженно и ритмично. Скрип наждачной бумаги в руках Макса стал аккомпанементом для напевов Шарля, пока тот расставлял их вещи. Чужой дом медленно, с любовью превращался в их уютное гнездышко.       — Отойди подальше, а то я тебя по чистой случайности этим молотком приголублю, — ворчал Ферстаппен, когда восхищенный Шарль подходил слишком близко, чтобы посмотреть на процесс.       — Ой, какой ты грозный, любовь моя! — игриво протянул Леклер, но сделал шаг назад, повинуясь. Однако, проходя мимо, он не удержался и шлепнул парня по упругим, обтянутым строительными джинсами ягодицам. Макс лишь качнул головой и слегка улыбнулся.       — Ох, Шарли, — голос нидерландца прозвучал низко и чуть хрипло, отчего у Шарля пробежали мурашки по коже. Макс медленно выпрямился, поворачиваясь к любимому. В его прищуренных глазах плясали озорные искры, обещая нечто весьма увлекательное. — Это ты сейчас очень зря сделал. Очень-очень зря.       Шарль лишь усмехнулся, прислонившись к дверному косяку, чувствуя, как его сердце ускоряет ритм. Он знал эту игру, и ему чертовски нравилось в неё играть.       — И что же ты мне сделаешь, строитель мой? Будешь грозить своим молотком?       Макс отложил инструмент на подоконник с глухим стуком, который эхом разнесся по еще не обжитой комнате. Его глаза не отрывались от Шарля.       — Молотком я уже грозил тебе. Но есть еще кое-что другое, не менее твердое, вполне грозное… — Его губы изогнулись в усмешке, а взгляд опустился ниже пояса Шарля, задерживаясь на мгновение, прежде чем вернуться к его глазам. — …И поверь, оно будет гораздо убедительнее молотка.       Шарль почувствовал, как жар разлился внизу живота, откликаясь на этот неприкрытый намек. Он оттолкнулся от косяка и шагнул ближе.       — Вот как? Заинтриговал. Я люблю твои убедительные аргументы. Особенно, когда ты так их… демонстрируешь.       Макс стремительно сократил расстояние и притянул Леклера к себе, не церемонясь. Его руки крепко обхватили талию монегаска, а губы нашли его собственные в глубоком, требовательном поцелуе. Вкус штукатурки и пыли смешался с привкусом Шарля, и это было дико, необузданно, идеально. Пальцы Макса зарылись в мягкие волосы любимого, сильнее прижимая его, пока Шарль не застонал в поцелуй. Он почувствовал, как нидерландец усмехнулся, и его язык скользнул глубже, требуя ответа. Их тела прижались друг к другу, и монегаск ощутил жесткость рабочих джинсов, через которые чувствовалось чужое возбуждение, пульсирующее и прижимающееся к его собственному, уже не менее твердому.       — Ты пахнешь, как целая стройка, Макс, — прошептал Шарль, оторвавшись на секунду, чтобы перевести дух.       — И тебе это точно нравится, Шарли, — мурлыкнул Макс в ответ, его губы скользили по челюсти любимого, затем по нежной коже шеи, оставляя влажные следы. Его руки уже не просто держали, они исследовали, скользили под футболку Шарля, грубоватые пальцы ласкали его бока, вызывая электрические разряды. — Кажется, наши джинсы скоро станут лишними в этом прекрасном проекте.       Он оттянул край футболки Шарля, обнажая ключицу, и тут же прикусил её, вырывая у монегаска очередной стон. Шарль запрокинул голову, давая Максу больший доступ к своей коже, чувствуя, как его тело отзывается на каждое прикосновение.       Это было не просто желание, это была жажда, накопленная за дни тяжелой работы, за недели скрытых взглядов и невысказанных нежностей. Их новый дом, казалось, вибрировал от их страсти.       Шарль выгнулся навстречу, его ладони спускались к чужому возбуждению, сгорая от нетерпения. Пальцы Леклера ловко расстегнули пуговицы, проникая под ткань и сжимая твёрдый член. Тот застонал в его кожу, опаляя её горячим дыханием, его хватка на талии Шарля усилилась до боли, но это была приятная боль.       — Ох, Шарли… Ты знаешь, как свести меня с ума, — прохрипел он глухим и полным неукротимого желания голосом, его губы снова нашли губы Шарля, целуя его с новой силой.       — Думаю, спальню мы можем оставить на завтра, — пробормотал Шарль, его голос был прерывистым, когда он почувствовал, как Макс ловко расстегивает пуговицу уже на его джинсах. — Смазка… Она в заднем кармане моих джинсов.       Макс оторвался от его шеи, его глаза горели.       — О-о, так ты спланировал это заранее, мой хитрый Шарли? — в его голосе смешались удивление и восхищение. — В таком случае, спальня у нас сегодня везде, где ты захочешь. И особенно… здесь.       Ферстаппена подхватил партнёра на руки, легко, словно тот ничего не весил, и понёс в сторону дивана. Всё же, это было одно из немногочисленных мест, где было чисто.       Диван скрипнул, принимая их вес, когда Макс аккуратно опустил Шарля, не прерывая поцелуя. Джинсы, казавшиеся минуту назад препятствием, теперь были безжалостно сброшены на пол. К ним присоединились футболки. Спина Шарля встретилась с прохладной обивкой дивана, а спереди с обжигающей кожей Макса, чьи руки скользнули по бедрам монегаска, снимая боксеры.       — Ты такой нетерпеливый, мой строитель, — прошептал Шарль, его голос дрожал от желания.       — Это ты меня таким делаешь, Шарли, — промурлыкал Макс, его взгляд был полон обожания. Он склонился, чтобы поцеловать внутреннюю сторону бедра Леклера, оставляя влажный след на чувствительной коже, затем поднялся выше, касаясь губами его паха. — Ты прекрасен. Просто… идеален.       Шарль застонал. Пальцы зарылись в волосы Макса       — Макс… пожалуйста… — Его голос был едва слышным шепотом, мольбой. Каждый нерв в его теле кричал, требуя большего, требуя единения.       Нидерландец усмехнулся, но тут же стянул с себя боксеры, обнажая свое собственное возбуждение.       — И кто из нас ещё нетерпеливый, а, Шарли?       Макс быстро выдавил смазку себе в руки, прохладная, прозрачная жидкость скользнула по его пальцам, а затем по всей длине его члена. Шарль почувствовал, как Ферстаппен начал двигаться, подстраивая их тела. Проникновение было медленным, Макс растягивал этот момент наслаждения и предвкушения, давая Шарлю привыкнуть к ощущению полноты. Каждый миллиметр входа был мучительным и восхитительным одновременно. Шарль вздрогнул, выдохнув имя любимого, его тело напряглось, а затем расслабилось, принимая желанную тяжесть. Это ощущение, столь желанное и знакомое, было таким сильным, что Шарль не сдерживал стоны удовольствия, которые вырывались из его груди.       — Так хорошо, — прохрипел монегаск, его пальцы впились в плечи Макса, ногти чуть царапали кожу.       Ферстаппен замер на мгновение, давая возлюбленному привыкнуть, а затем начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, выбивая из Шарля воздух, затем все быстрее, увереннее, настойчивее. Диван скрипел в такт их движениям.       Диалоги были прерывистыми, состоящими из стонов, восклицаний и сбивчивых слов.       — Макс… о, Макс… — выдыхал Шарль, его бедра поднимались навстречу, неистово требуя большего, желая глубже, сильнее. — Глубже… пожалуйста…       — Да, мой хороший, да… — отвечал Макс низким, хриплым голосом, выполняя желание любимого. Его тело напрягалось от удовольствия, когда он чувствовал, как Шарль сжимается вокруг него.       Вскоре оргазм накрыл их волной. Шарль выгнулся на пике, его тело затрепетало, и он сдавленно закричал имя Макса. Ферстаппен через несколько толчков последовал за ним, застонав глубоко и протяжно. Его тело напряглось, а затем обмякло, рухнув на Шарля, тяжело дыша.       Спустя минуту, когда их дыхание начало понемногу выравниваться, а тела — остывать, хотя жар страсти еще витал в воздухе. Шарль, уткнувшись лицом во влажную от пота шею Макса, с легкой, довольной усмешкой прошептал:       — Кажется, мы сделали отличный ремонт.       Макс усмехнулся в ответ, касаясь губами влажных волос любимого в нежном поцелуе в макушку.       — И это только начало, Шарли. Нам предстоит еще много комнат «отремонтировать». А пока… давай просто полежим.       Шарль глубже вдохнул аромат, смешанный с запахом работы и страсти, и обнял Макса крепче, прижимаясь к нему всем телом, ощущая счастье, которое разливалось тёплыми волнами внутри.

*****

      Новое откровение пришло не в виде раската грома, а в виде тихого, умиротворяющего плеска волн о берег их уединенной бухты. Вода была похожа на бирюзовую жидкость, такую прозрачную, что можно было разглядеть бледную рябь на песке, которую оставляло каждое отступающее движение моря. Шарль, не раздумывая, с блаженным вздохом нырнул в эту прохладную гладь. Вода встретила его как старого друга, смывая все дневные заботы. Он вынырнул, откинул со лба мокрые кудри, и капли заиграли на солнце, словно рассыпанные бриллианты.       — М-м, блаженство! — выдохнул Шарль, наслаждаясь ощущением свежести. — Макс, ты чего? Вода чудесная! Иди сюда!       Макс коротко и резко мотнул головой. На его лице отразился не страх, а нечто гораздо более уязвимое, глубоко спрятанное: острая неловкость, почти стыд, как будто собственное тело стало ему чужим, и он совершенно не может сдвинуться с места, словно прикованный к земле невидимыми цепями. Его взгляд метался по воде, избегая взгляда Шарля.       — Я, э-э… я не то чтобы вырос в окружении бассейнов или чего-то такого, Шарли.       Шарль удивлённо вскинул брови, но быстро стёр любое проявление изумления с лица. Он прекрасно всё понимал. У Макса было тяжёлое детство, лишенное таких простых радостей, как беззаботное плескание в воде. И раз уж Шарль появился в жизни Ферстаппена, то монегаск чувствовал себя обязанным показать своему любимому весь мир — научить всему, что он пропустил, окружить его заботой и нежностью, восполнить пробелы. Начать Леклер мог с этой бухты, с этого простого, но такого важного шага.       Шарль вернулся к Максу, и вода легко расступилась перед ним, почтительно уступая дорогу.       — Иди сюда, — мягко, но уверенно приказал Леклер, протягивая руку. Его голос был полон такой нежности и уверенности, что Макс, сам того не замечая, сделал первый нерешительный шаг. — Я тебя научу.       Роли, которые так прочно закрепились за ними на суше, полностью поменялись. В воде Шарль был сильным и уверенным, а Макс был беспомощным и доверчивым, полностью отдаваясь в руки своего партнера. Леклер шёл спиной вперед, медленно увлекая нидерландца за собой, пока вода не дошла ему до пресса. Шарль учил его держаться на воде, доверять ей, чувствовать её. Макс следовал его указаниям с детской сосредоточенностью. Его лоб был нахмурен, а мощные конечности двигались с неожиданной неуклюжестью.       Это была целая комедия. Мощные, натренированные ноги Макса, которыми он так быстро бегал по спортивной площадке, казалось, жили своей собственной, непредсказуемой жизнью. Они вместе с руками двигались с неистовой, неуправляемой силой, разбрызгивая воду, которая летела им обоим в лицо, попадая глаза и заставляя жмуриться.       — Аккуратно! — хохотал Шарль, уворачиваясь от очередного мощного шлепка, — Ты же не сливки взбиваешь для праздничного торта! Легкие, плавные движения, любимый. Как будто… щекочешь поверхность, как будто хочешь её приласкать.       Он взял руки Макса в свои и показал нежный, ласкающий воду жест. Ферстаппен шумно выдохнул, фыркая от воды, попавшей ему в нос.       — Я просто пытаюсь не утонуть, ясно? Я не привык к такой нежности с водой. У меня тут скорее битва с ней, чем ухаживания! Гр-р-р… — Он явно злился на собственную нескладность, на непокорность собственного тела, но в его бормотании не было злобы, лишь детская фрустрация и желание справиться.       Но он попробовал еще раз, внимательно копируя движения Шарля. Неистовые всплески сменились неуклюжими, но вполне сносно работающими взмахами рук и ног. Его тело всё ещё было напряжено, но он уже не тонул, не паниковал, а держался на плаву. Чудом, но держался. На лице Макса отразился неподдельный восторг. Его глаза расширились в изумлении. Уголки губ поползли вверх, образуя широкую, искреннюю улыбку.       — Я… я делаю это! Шарли, у меня получается! — крикнул он, почти визжа от радости, и его голос эхом разнесся в бухте.       — У тебя получается, Макси! Ты молодец! Ты самый лучший! — подтвердил Шарль, чувствуя, как его сердце вот-вот разорвется от нежности и гордости. Он был очарован сосредоточенным выражением лица своего возлюбленного, его нахмуренными бровями, слегка приоткрытыми губами. Леклер стал свидетелем личной победы, маленькой, но такой значимой, и это было самое прекрасное зрелище, которое он когда-либо видел.       — Как ты меня назвал, моё сокровище? — нидерландец тут же перестал барахтаться, оборачиваясь на Шарля и застывая с улыбкой на устах. — «Макси»?        — Ну, ты же меня называешь «Шарли». Я подумал, что у моего Макса тоже должно быть свое ласковое прозвище, — он игриво подмигнул.       Макс покраснел, словно только что провел час на солнце без солнцезащитного крема, и тихо фыркнул, но его глаза сияли, а улыбка стала еще шире.       — Макси… А мне нравится! Зови меня так чаще, Шарли.       Следующий час они провели на мелководье, Шарль терпеливо учил его всему, что знал сам. Он научил его грести «по-собачьи», а затем плавать на спине, что удалось Максу только после того, как монегаск пообещал крепко держать его, не отпуская ни на секунду.       — Видишь? — тихо спросил Шарль, когда Макс наконец откинулся на спину, полностью расслабившись и закрыв глаза от яркого солнца, которое ласково пригревало его лицо. — Вода держит тебя. Нужно было просто научиться ей доверять.       Ферстаппен не открывал глаз, наслаждаясь ощущением невесомости. Но его рука поднялась и накрыла руку Леклера, лежавшую у него на груди. Он переплел их пальцы, сжимая нежно и крепко.       — Я доверяю только тебе, Шарли.       Простота этого утверждения повисла в воздухе между ними, обволакивая их своей искренностью. Сердце монегаска пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, наполняясь чувством, настолько сильным, что его почти невозможно было вынести. Он крепче прижал Макса к себе, продолжая рассекать вместе с ним легкие волны.

*****

      Вечерние прогулки стали их традицией. Каждый вечер, когда солнце начинало опускаться в расплавленное золото горизонта, они шли в свою бухту. Они снимали обувь и шли рука об руку вдоль кромки воды, позволяя прохладным пенящимся волнам омывать их ноги. Огромное спокойное море, казалось, творило с ними какую-то магию. Шарль чувствовал, как остаточная тревога — призрак городских волнений, которые до сих пор иногда одолевали Макса, утекает из него в бескрайние, принимающие его воды. На смену ей приходит глубокая, умиротворяющая тишина.        Макс остановился и просто уставился на горизонт. Его грудь вздымалась и опускалась в глубоком, медленном ритме.       — Он такой большой. По сравнению с ним все остальное кажется маленьким и тихим. — нидерландец оглянулся. — Смотри, как вода смывает следы. Будто стирает все вчерашнее.       — Она оставляет только самое главное, — Шарль прижался к его плечу, чувствуя тепло чужой кожи через тонкую ткань рубашки. — Тебя, меня и этот песок под ногами.       Макс обнял его за талию и притянул ближе.       — Я так счастлив здесь с тобой, что даже дышать по-другому начинаю.       Этих слов, простых и таких искренних, Шарлю хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Он повернул голову и поймал его губы в нежном поцелуе.       Через несколько недель на их участке стал появляться тощий, полудикий рыжий кот. Молчаливый наблюдатель с глазами цвета золота. Он смотрел на них со смесью кошачьего презрения и любопытства.       — Мы его не оставим, — заявил Макс, тыча в животное отвёрткой. — Посмотри на него. Грязный, облезлый. От него будут одни блохи и проблемы. Нам это не нужно.       Леклер лишь улыбнулся. Он заметил, что остатки ветчины с их сэндвичей начали исчезать с тарелки, которую Макс «случайно» оставил на улице. А еще он заметил, как Макс, когда думал, что никто не видит, тайком откусывал кусочек своей любимой салями и бросал его на край крыльца, бормоча: «Не привыкай, дармоед».       Кот, проявив врожденную мудрость и такт, так ни разу и не поблагодарил его за щедрость. Ещё через неделю он уже поджидал угощение, восседая на крыльце, как император, ожидающий подати. Через месяц, фыркая и косясь, впервые переступил порог дома. А еще через некоторое время Шарль застал картину: Макс сладко посапывал на диване после обеда, а на его мощной, поднимающейся в такт дыханию груди, свернувшись рыжим, блаженно мурлыкающим калачиком, спал их новый сосед.       Шарль замер, боясь нарушить эту идиллическую тишину. Достал телефон, бесшумно сделал несколько снимков на память, запечатлев этот милый момент их безмятежного домашнего счастья, прежде чем идти работать. Благо дизайнеры всегда были востребованы, и Шарль, с помощью презентаций своих смелых проектов и постоянным стремлением развиваться, довольно быстро нашел удалённую работу, которая позволяла ему творить красоту и при этом зарабатывать не хилые суммы для жизни без забот.       А Макс тем временем за домом разбил небольшой огород. Ферстаппен со всей серьёзностью штудировал литературу по садоводству, смотрел видеоуроки и на полном серьезе составлял схему высадки. Шарля к священнодействию даже не подпускал, цепляя его за пояс и оттягивая назад.       — Нет-нет-нет, моё сокровище, — ворчал он, но глаза его смеялись. — Эти прекрасные руки созданы, чтобы чертить дизайнерские штучки и обнимать меня, а не ковыряться в сырой земле. Иди, твори красоту за деньги, а я тут выращу нам пропитание.       Макс посадил помидоры, огурцы, перец, базилик, укроп и отдельно лимонную мяту. Ферстаппен относился к хрупким зеленым росточкам с трепетностью. Он мог часами стоять на коленях, с невероятной нежностью склонившись над грядками, и тщательно пропалывать крошечные сорняки, вооружившись пинцетом. Однажды Шарль застал его за горячим спором с видео на YouTube, где седой садовод утверждал, что базилик и огурцы не лучшие соседи.       — Да ты кто такой вообще, чтобы утверждать это, а? Где твой диплом, черт? — шипел Макс на экран. — Смотри, Шарли, у него тут на грядке сорняк! Я этого идиота не пустил бы на свой огород!       Леклер отвернулся, прикрыв рот ладонью, чтобы не расхохотаться в голос и не смущать своего любимого, но очень серьезного садовода.       И вот настал тот день, когда созрели первые веточки укропа. Макс не просто сорвал их. Он устроил целую церемонию: торжественно срезал самые пушистые веточки садовыми ножницами, аккуратно промыл их под струей воды, словно омывая древний артефакт, и перевязал бечевкой, завязав миленький бантик. Потом разыскал любимого, который работал в их спальне.       — Закрой глаза, — скомандовал Макс, и в его голосе звенела торжественность. Леклер подчинился с улыбкой. Он почувствовал легкий аромат: свежий, травяной, летний. — Можно смотреть.       Перед ним стоял Макс, держа в руках скромный зеленый букетик с важностью рыцаря, вручающего своей даме цветок.       — Это для тебя. Вырастил сам, — произнес он, и в его глазах читалась гордость за свою работу.       — Макс… — прошептал с улыбкой Шарль, принимая подарок. Он поднес укроп к лицу, вдохнул его свежий запах, а потом посмотрел на своего мужчину. — Это самый прекрасный букет, который мне когда-либо дарили. Правда, он лучший!       Леклер потянулся и поцеловал Макса в щеку, чувствуя, как тот расплывается в счастливой улыбке, словно солнце взошло только для него одного.

*****

      Доктор Эванс приехал к ним на выходные. Сеанс проходил за чашкой чая на залитой солнцем веранде, под аккомпанемент пения птиц.       — Ну, как вы тут? — спросил доктор, с наслаждением потягивая ароматный чай с мятой, сорванной на огороде Макса.       — Мы нашли наше уютное местечко и завели кота, — неожиданно и громко объявил Ферстаппен, будто делая доклад. Он вскочил и убежал в дом, чтобы через мгновение вернуться с пушистым рыжим террористом на руках, с которым тут же уселся на диване, пытаясь удержать вырывающееся животное.       — Точнее, это он нас завел, — мягко поправил Шарль, наблюдая, как с негодующим шипением кот вывернулся из железной хватки Макса и грациозным прыжком перемахнул на колени монегаска, тут же устраиваясь и начиная мурлыкать.       — Я тебя, значит, кормил дорогой салями, отрывая от сердца, а ты, жопа пушистая, вот так отплачиваешь мне за доброту. Предатель, — бурчал Макс, но без злобы, лишь с оттенком наигранной обиды.       Но он не мог налюбоваться этой картинкой: Шарль, такой утонченный, с мягкой улыбкой на губах, и на его коленях огненно-рыжий комок дикости, который вдруг превратился в образец ласкового домашнего животного. Макс чувствовал укол совершенно иррациональной, но такой милой ревности.       — Ну, что поделать? Вкусы у него, видимо, такие же изысканные, как и у некоторых других, — сказал Шарль, искоса поглядывая на Макса хитрым взглядом.       Нидерландец прищурился. На его устах расплылась ухмылочка.       — Раз у меня изысканные вкусы, мне стоит прогнать пушистого негодника и занять его место? Или…— он подался вперед, понижая голос до заговорщического шепота. — Признайся, ты его подкупил чем-то!       Шарль рассмеялся, его пальцы продолжали нежно поглаживать мягкую шерсть кота.       — Конечно, подкупил! Своей неотразимостью и умением ценить истинную красоту, в отличие от некоторых, кто пытается подкупить салями.       — Салями! Лучшей салями, которую я только мог найти! Ты не ценишь моих жертв Шарли, — Макс драматически приложил руку ко лбу. — И теперь этот меховой предатель… он даже смотреть на меня не хочет! Это всё ты! Ты его совратил!       — Ну что ты, Макси, — Шарль усмехнулся, его взгляд был полон озорства, когда он наклонился к Максу и игриво коснулся пальчиками его бицепса. — Он просто ценит мои руки. Как ты сам сказал, они созданы, чтобы обнимать. Видимо, это распространяется и на котов.       Макс поймал его руку.       — Именно! Твои руки созданы, чтобы обнимать конкретного человека — меня, а не этого пушистого воришку, который наглым образом пытается занять мое место. — Он поднес его руку к губам и нежно поцеловал костяшки.       — Ох, Макси, ты такой милый, когда ревнуешь! — ответил с улыбкой Шарль, слегка краснея. — Не волнуйся, любимый, места хватит всем. Особенно тебе — в самом центре моих объятий.       Доктор Эванс наблюдал за их легким, беззлобным фехтованием слов, и мягко улыбался. Затем он деликатно вмешался:       — Знаете, окружающая среда — это мощный помощник в терапии, — заметил он, глядя на деревья, покачивающиеся на ветру. Он посмотрел на Макса, который сидел, расслабленно откинувшись на спинку стула, положив свою большую руку на ногу Шарля. — Макс, похоже, ты сам себе прописал отличный рецепт.       Ферстаппен медленно кивнул.       — Здесь… тише. Здесь мне легче слышать, что я думаю на самом деле, — сказал он тихо. И это была самая правдивая и пронзительная фраза, которую он когда-либо произносил на всех своих сеансах.       Их разговор после этого больше походил на беседу старых друзей. Доктор смотрел на Макса, который говорил спокойно, жестикулируя расслабленными руками, не сжимая кулаков, и улыбался. Это был огромный прогресс.       Непрошеный гость тем временем прочно обосновался в доме, но упорно оставался безымянным. Маленький рыжий комок шерсти с бандитскими повадками стал неотъемлемой частью их будней, их разговоров, их смеха. Дом будто наполнился новой, уютной жизнью, с легким оттенком контролируемого хаоса.       — Надо назвать его Цербером, — заявил однажды вечером Макс с притворным возмущением, но его глаза при этом смеялись. Кот, маленький, но проворный, предпринял дерзкую попытку стащить у него с тарелки сочную фрикадельку. Нидерландец поймал его за шкирку. — Смотри какой! Он злой, упрямый, и дом охраняет, как адская гончая. У нас на страже вместо пса рыжий демон с адским аппетитом. Цербер во всей красе!       — Он не адская гончая, — засмеялся Шарль, наблюдая, как кот, вывернувшись из рук Макса, уже успел съесть свою добычу, при этом ничуть не смущаясь. — Ты только посмотри на этот окрас! Он же яркий, солнечный, как апельсиновый мармелад. А характер у него… ну, такой же сладкий, если его погладить правильно, — Шарль протянул руку и почесал кота за ухом, и тот тут же начал мурлыкать, блаженно щурясь. — Вот и назовем его подобающе — Мармелад.       Споры продолжались несколько недель, став их милой, домашней традицией. Каждое утро, каждый вечер они дразнили друг друга выбранными именами, и кот, казалось, наслаждался вниманием, равнодушно реагируя на оба варианта. Окончательно вопрос был решен во время ленивого воскресного завтрака, когда солнце заливало кухню теплым, золотистым светом.       — Он все-таки демон, — проворчал Макс, когда кот запрыгнул на стол и с достоинством прошелся между тарелками, а пустым хвостиком прошёлся перед самым носом парня, словно дразня. — Маленький дьяволенок с пушистым хвостом. Или вертихвост… или вертихвост-демон, — он попытался поймать хвост, но кот ловко увернулся, лишь вильнув пушистым окончанием.       — Он прелесть. Да, Мармелад? — спросил Шарль, его пальцы нежно поглаживали мягкую шерсть под подбородком кота. Тот блаженно зажмурился, выгибая спинку и издавая довольное урчание. Леклер поднял взгляд на Макса, в его глазах светилась нежность. — Как ты можешь называть такую милашку демоном?       — Легко, — улыбнулся тот в ответ, и это была мягкая, искренняя улыбка, которую он дарил только Шарлю. Но тут же его лицо приняло демонстративно хмурое выражение. — Но он Цербер! И точка.       — Нет, он Мармелад! — Шарль поддразнил его, протягивая букву «а» в кличке.       Кот, словно устав от их человеческой нерешительности, широко зевнул, показав розовую пасть и крошечные белые зубки. Он сладко потянулся, выгнув спину дугой, словно гибкая акробатка, а затем, с неожиданным энтузиазмом, боднул головой Максову кружку с почти полным горячим кофе. Чашка с грохотом опрокинулась, распространяя по кухне аромат свежезаваренного напитка и пятно горячей, темной жидкости.       — Да чтоб тебя! — воскликнул Ферстаппен, его голос был полон искреннего ужаса, но первым его порывом было не ругаться, а подхватить кота на руки. Он прижал его к груди, отстраняя от горячей лужи, чтобы тот не обжёгся. — Ну и неуклюжий же ты… Цербер Мармелад, черт бы тебя побрал! Слава Богу, ты не пострадал, идиот пушистый!       Шарль уже промакивал жидкость полотенцем, которое первым оказалось под рукой. Неожиданно, на его голову снизошло озарение, словно яркая лампочка загорелась.       — Цермалад! — выдохнул он сквозь смех, его глаза блестели от найденного решения. — Вот же оно! Как я раньше не догадался? Его теперь так и звать будут! Цермалад! Это идеально!       Он вытер лужу и посмотрел на Макса, который все еще держал в руках виновника беспорядка. Кот, словно понимая, что его судьба решена, неожиданно уткнулся мокрым носом в щеку нидерландца и громко, на всю кухню, замурлыкал, словно одобряя и имя, и эту суматоху, которую он внес в их жизнь.       — Вот видишь? — Шарль подошёл к ним, его руки обняли Макса и рыжего проказника, заключая обоих в теплое кольцо. — Он согласен и признал свое новое, великолепное имя.       Макс улыбнулся и перехватил кота одной рукой, прижимая его к себе, а другой обнял Шарля в ответ, притягивая его ближе. Их тела соприкоснулись, излучая уютное тепло. А новоиспечённый Цермалад мурлыкал у них на руках. Его вибрация передавалась обоим, образуя самый теплый и самый настоящий союз на свете. Их союз. Их семью.

*****

      По субботам утром в маленькой деревушке открывался еженедельный фермерский рынок. Когда Шарль впервые привел туда Макса, тот двигался среди ярких прилавков словно тень, ссутулившись, и постоянно оглядывал толпу, оценивая выходы и просчитывая возможные угрозы. Он держался немного позади, пока Леклер мило беседовал с пожилой продавщицей домашних сыров. Ее глаза искрились, когда она рассказывала о погоде, о внуках, о том, как трудно дался последний урожай. Шарль слушал внимательно, смеялся над ее шутками и легко переходил с ней на обсуждение местных сплетен. Эти двое со стороны выглядели, как две подружки, которые тысячу лет не виделись и теперь шушукались на все темы. Макс, поначалу настороженный, наблюдал эту связь со стороны. Постепенно он заметил, как женщина стала выделять их: всегда откладывала для Шарля лучший кусочек, а вскоре ее теплые взгляды стали распространяться и на Макса.       Но рутина — это мягкий усмиритель. Неделю за неделей они видели одни и те же лица: пекаря с круглыми щеками, флориста с испачканными чернилами пальцами, супругов, продававших мед, которые всегда предлагали попробовать его с крошечной деревянной ложечки. Постепенно напряженность, с которой Макс держался, начала спадать. Его плечи чуть распрямились, взгляд стал менее хищным, а порой на его губах мелькала едва заметная улыбка.       Прорыв произошел у прилавка седовласого рыбака. Немногословного человека, чье лицо, казалось, постоянно было хмурым и неприветливым. Он продавал свой улов с подстилки из колотого льда. Его руки были шишковатыми и обветренными за всю жизнь работы с сетями и веревками. Старик никогда не улыбался, никогда не торговался. Макс, возможно, чувствуя в грубоватом человеке родственную душу, часто задерживался там, пока Шарль ходил в другом месте, покупая продукты. Ферстаппен просто стоял и смотрел, как старик деловито потрошит рыбу.       В одну из суббот старик свистнул, поймав на себе взгляд Макса, и привлек рукой к себе. Он поднял блестящего морского окуня.       — На этой рыбе твое имя. Последний остался. Он самый лучший был среди улова.       Макс, на мгновение опешивший от такой прямой, грубой любезности, переводил взгляд с крупной рыбины на суровое лицо рыбака. В его глазах мелькнуло что-то похожее на признательность, и он коротко кивнул.       — Беру, — произнес нидерландец чуть хрипло, вынимая бумажник. — Заверните, пожалуйста.       На лице рыбака не появилось ни единой улыбки, но в его глазах что-то смягчилось. Он кивнул в ответ, словно это был не просто обмен товаром, а некий важный договор, заключенный между двумя понимающими молчание мужчинами.       Так зародилась своеобразная дружба. Никаких любезностей, никаких светских бесед. Только ворчание, кивок и самая лучшая рыба, отложенная в сторону. Макс прекрасно понимал этот язык. Шарль возвращался с продуктами и видел, что Макс держит в руках аккуратно завернутую рыбу.       — Стенли сказал, что на следующей неделе будет красная кефаль, — докладывал Макс, словно передавал важную, строго засекреченную информацию.       Шарль, тепло улыбнувшись, отдавал часть пакетов Максу.       — Значит, в следующую субботу у нас будет красная кефаль на ужин, — ответил он, его голос был мягким, полным нежности. — С оливковым маслом и лимоном, как ты любишь?       Макс еле заметно кивал, и эта маленькая деталь, это предвкушение, становилось частью их уютного, устоявшегося мира.       Вечером небо окрасилось широкими мазками персикового и розового, а вода спокойными волнами омывала берег. Они стояли на своем обычном месте у кромки воды, соприкасаясь плечами, их силуэты были расплывчатыми на фоне заката. Макс глубоко вдохнул, и его легкие наполнил запах соли и приближающейся ночи.       — Знаешь, — начал он тихим, но отчетливым голосом, перекрывающим легкий шум волн. — Другой Макс так и не исчез. Он всегда настороже и готов к бою.       Шарль замер, ничего не говоря, просто выжидая. Он смотрел на профиль любимого мужчины, на его волевую линию подбородка, на то, как угасающий свет играет золотыми бликами в его глазах. Он знал, что этот момент важен.       — Но сейчас, — продолжил Макс, не сводя глаз со спокойного темнеющего моря, его голос стал чуть глуше, — он просто спит. Глубоким сном. Потому что здесь слишком тихо. — Он наконец повернулся к возлюбленному, и последний луч солнца упал на его глаза, заставив их засиять с невероятной ясностью. — Ему не с кем бороться. Нет ни тревог, ни угроз, ни хаоса. Ему наконец стало скучно, и слишком спокойно. Так спокойно, что он не видит смысла просыпаться. И это… странно. Но это хорошо. Мне нравится.       У Шарля внезапно встал ком в горле. Ему не нужен был переводчик, чтобы понять всю важность этого признания. Они пережили бурю — и ту, что бушевала снаружи, и ту, что бушевала внутри Макса, — и обрели покой. Этот тихий, обыденный, но необыкновенный покой. Он посмотрел на любимого, на его спокойное лицо, с которого исчезло привычное настороженное выражение, на его плечи, которые наконец-то расслабились.        Они справились.       Может, и не навсегда. Может, будут дни, когда Сущность слабыми отголосками будет напоминать о себе, когда тени прошлого попытаются вернуться. Но прямо сейчас, в этот момент, они победили. Победили вместе. И это ощущение было бесценным.       Леклер протянул руки и мягко обхватил лицо Макса ладонями. Большим пальцем он нежно погладил легкую щетину на его щеке.       — Я люблю тебя, — сказал монегаск, и в этих словах была вся нежность, радость, облегчение и глубочайшая благодарность, которые он испытывал. — Я люблю тебя за все. За то, кто ты был, кто ты есть, и за то, каким ты стал. Я люблю твои бури и твои штили. Каждое мгновение рядом с тобой бесценно, Макси.       Ферстаппен закрыл глаза, впитывая эти слова, эту безмерную любовь. Когда он их снова открыл, в них была только неистовая и открытая нежность. Макс наклонился и поцеловал любимого — не с жадной страстью, а с глубокой, умиротворяющей нежностью, с привкусом морской соли и ощущением возвращения домой, в единственное место, где он мог быть по-настоящему собой. Когда они отстранились друг от друга, Шарль прижался лбом ко лбу Макса, их дыхание смешалось. Они стояли так, чувствуя друг друга, сливаясь в единое целое.       Найти свою гавань в другом человеке — это и есть истинное счастье.       В этот вечер, под бескрайним небом, они были домом друг для друга, в тишине и покое, которые стоили всех бурь.