Особенный подарок

Прошло семь лет.

       Семь долгих, выматывающих лет с тех событий, которые развернулись в зале суда после кровавой ночи. Этого времени было достаточно, чтобы израненная и исковерканная жизнь смогла вернуться в старое русло, откуда её грубо пытались перенаправить. Это время было не простым исцелением, а медленным, мучительным восстановлением.       Шарль вернулся в университет, погружаясь в учёбу и в футбол с отчаянной интенсивностью утопающего, цепляющегося за спасительную доску посреди моря. Каждая лекция, каждая тренировка были стеной между ним и бушующим хаосом воспоминаний. На поле, где правила были чёткими, а конец матча всегда определён, шум в его голове стихал. Бесконечный бег, удар мяча, рёв трибун — всё это было простым и понятным, позволяя ему хоть на несколько часов забыться.       Вместе с Пьером они съехали с той злосчастной квартиры, которая пахла страхом и несмываемой кровью, арендуя другое жилище. Только они двое знали всю правду, и в их молчаливой поддержке друг друга Шарль находил нечто более надёжное, чем любые слова. Они были настоящими лучшими друзьями, чья связь закалилась в огне общей боли.       — Как ты сегодня, дружище? — спрашивал Пьер каждое утро, бросая взгляд на круги под глазами Шарля.       — Так же, как и вчера, приятель, — обычно отвечал тот, но в его голосе всегда звучала благодарность за эту простую заботу.       А потом, в один из серых осенних межуниверситетских матчей, его заметил тренер. Не кто-нибудь, а сам Марко Барони главный тренер футбольного клуба «Торино», который был в поисках новых игроков. Острый, проницательный взгляд Барони выхватил Шарля из толпы футболистов и следил за его техникой. Сносно, но подходит.       После матча он подошел к ним в раздевалку. Его морщинистое лицо было маской суровости, но в глазах теплился интерес.       — Ты, парень! — его хриплый бас перекрыл шум душа. — Подойди сюда.       Шарль, вытирая лицо полотенцем, подошел.       — Что у тебя с правой ногой? И с головой, похоже, тоже что-то, раз так несёшься, будто от дьявола убегаешь, — он оглядел Шарля с ног до головы. — Меня зовут Марко Барони. Хочу, чтобы ты бегал уже на моём поле. Единственное условие: переезд в Италию. Турин — дом нашей команды. Думай быстро, парень. Шансы, которые выпадают раз в жизни, обычно стучатся в дверь только один раз.       Мысли в голове Шарля проносились вихрем, но решение пришло мгновенно. Это был его шанс. Билет в другую жизнь, на другой континент, под другим солнцем, где прошлое не витает в воздухе на каждом шагу.       — Мне не нужно время на раздумья, синьор Барони, — твёрдо сказал Леклер, и его голос впервые за последнее время звучал уверенно и спокойно. — Я еду.       Вернувшись в их с Пьером квартиру, Шарль выпалил новость залпом, боясь, что смелость его покинет. Он говорил о Турине, о контракте, о профессиональном футболе. Пьер слушал молча, не перебивая, и на его лице постепенно расплывалась улыбка — широкая, искренняя, сияющая.       — Шарль, это же невероятно! — он схватил друга за плечи, его глаза блестели от радости за него. — Ты заслужил это больше всех на свете!       Гасли крепко, почти до хруста, обнял Шарля.       — Я так безмерно рад за тебя, дружище! Ты должен бежать отсюда. Далеко-далеко. И никогда не оглядываться.       — А как же ты? — спросил Леклер, чувствуя внезапный укол вины. — Мы всегда были вместе.       — Не смей за меня волноваться, — Пьер отступил на шаг, все еще улыбаясь. — Кстати, у меня тоже есть новость. Я решил подать документы на заочное и думаю уехать в Лион. Там меня ждет место в строительной фирме у дяди. Наконец-то буду зарабатывать. Ты на своем поле, я — на своей стройке. Мы оба начинаем новую жизнь, именно так, как должны.       И в этих словах не было ни капли обиды или зависти. Только гордость и непоколебимая поддержка лучшего друга, который знал цену этому бегству.       Шарль бросил учёбу, собрал чемоданы и оставил в ненавистном городе N всё, что напоминало о пережитом. Он бежал вперёд. И впервые за долгие-долгие недели Леклер бежал не от кого-то, а к чему-то.       По крупицам, с мучительной тщательностью, Шарль пытался собрать воедино осколки своей личности, разлетевшиеся в ту ночь. Италия стала его убежищем, полем для нового строительства. Он купил небольшой, уютный дом с садом, где солнечный свет лился сквозь листья оливковых деревьев. Он завел собаку — весёлого, игривого щенка миниатюрной длинношерстной таксы с глазами-бусинками, которого назвал Лео. Ласковый, преданный комочек шерсти стал его новым другом и молчаливым терапевтом. Шарль часто обнимал его, зарываясь лицом в мягкую шерсть, и ощущал, как его напряжённые плечи расслабляются. Это были моменты, когда он мог позволить себе забыть обо всём.       Слава, постепенно пришедшая к нему, была двойной монетой. С одной стороны она дарила любовь стадиона, но приносила и странную, навязчивую дань. Сначала на его имя в клуб пришёл букет. Не простой, а из алых роз, бархатных и пахнущих так сладко, что аж тошнило. К нему была прикреплена открытка с изящным почерком: «Твоя игра заставляет сердце биться чаще. Этот букет для тебя, мой чемпион». Шарль смущённо покраснел, списав это на фанатский восторг.       Но подарки продолжали приходить. Раз в месяц, как по расписанию. То редкое винтажное вино, то книга стихов с пометками на полях на незнакомом ему языке. И неизменно к ним шёл букет алых роз. Все — без обратного адреса, только с теми же трепетными открытками. Это льстило, но и настораживало. Однако Шарль отмахивался, пытался не придавать значения, но лёгкая тревога всё же закрадывалась в душу.        — Просто фанаты. Очень щедрые и эксцентричные фанаты, — убеждал он себя.       А с другой стороны был огромный плюс известности: на одном из светских мероприятий он встретил её — Александру Сен-Млë. Девушка смогла вдохнуть новую жизнь в его израненную душу, не пытаясь её исцелить, а просто приняв её такой, какая она есть. Шарль искренне полюбил её, почувствовав, что это, возможно, его второй шанс на счастье. Но он так и не рассказал ей всю историю, лишь обмолвившись, что у него были «очень плохие отношения» в прошлом. Александра видела его шрамы — не только на теле, но и в глазах — и любила его, несмотря на них. Она просто держала его за руку, не задавая лишних вопросов, когда кошмары заставляли его просыпаться в холодном поту. Какое-то время Шарль почти верил, что стал цельным человеком, а прошлое наконец-то осталось позади. Но это было не так.       И вот, в настоящее время Леклер бежит по ярко-зелёному полю, держа мяч под контролем, стараясь обойти чужую защиту. Он чувствовал, как земля вибрирует под бутсами, а воздух обжигает лёгкие. Шаг в сторону, обманное движение, но соперник оказался быстрее. Мяч вырван из-под ноги, и вот уже чёрно-красная полоса мелькает мимо, мчась к воротам команды Шарля. Монегаск раздражённо сплюнул и с яростью бросился в погоню.       Матч с «Миланом» был жестокой, силовой войной на истощение. После девяноста минут почти беспрерывного бега, семь сошедших потов и оглушительного крика болельщиков, который для Шарля был всего лишь белым шумом, счёт на табло застыл на отметке 3:3. Каждая мышца кричала от боли. Каждый вдох был как нож, вонзённый в бок. Когда прозвучал финальный свисток, возвестивший о серии пенальти, это было похоже на короткую передышку перед новым кругом ада.       Шарль подошёл к точке. Глубокий вдох. Выдох. Мир вокруг сузился до мяча и ворот. Разбег. Удар. Крутой, точный удар в нижний угол. Сетка дрогнула. Гол!       Леклер едва мог смотреть, как другие игроки бьют свои пенальти, каждый раз вздрагивая от предвкушения.       Сэйв. Гол. Гол. Сэйв.       Счёт стал 4:3 в их пользу. Они выиграли!       Команда взорвалась волной эйфории. Оглушительный, безудержный праздник захлестнул стадион. Шарль на мгновение позволил себе раствориться в этом вихре, шум и радость бились о стены его внутреннего спокойствия. Но они не могли проникнуть внутрь. Пустота снова разверзлась, более глубокая и холодная, чем любая физическая усталость. Он высвободился из объятий товарищей, пробормотал что-то невразумительное о душе и ускользнул.       Шарль ужасно хотел домой. Хотел обнять Лео, почесать ему за ушком, почувствовать его тепло и вместе с ним, свернувшись калачиком, заснуть, забыв об этом дне.       Дорога домой пролетела незаметно, словно он ехал на автопилоте. В доме было темно и тихо, когда он вошёл. Он бросил спортивную сумку у двери, и звук удара о пол показался ему неестественно громким, режущим тишину.       — Лео? — позвал Леклер, уже снимая куртку и вешая. — Папа дома, малыш. Где ты?       Ни стука когтей по паркету. Ни радостного сопения в качестве приветствия. Ни малейшего шороха. Только обволакивающая, вязкая тишина. Холодок пробежал по спине Шарля, мгновенно вытравливая остатки эйфории от победы. Что-то было не так.       — Лео? — снова позвал Шарль, и на этот раз его голос прозвучал напряжённее, с ноткой неконтролируемого беспокойства.       Он включил свет на кухне. Пусто. Только яркое алое пятно на белоснежной барной стойке. Букет алых роз. Точно такие же, как те, что присылали в клуб. Шарль почувствовал, как желудок скрутило в тугой узел. Откуда он здесь взялся? Леклер сглотнул, надеясь, что его сюда принесла Алекс, а не кто-то пробравшийся в его дом. Возможно, этот человек ещё здесь. Но монегаск старался утихомирить свою тревогу.       Столовая. Пусто. Дверь в сад была закрыта наглухо, а значит, Лео не мог просто убежать. Кошачье царапанье в его душе усилилось, превратившись в настоящий, пронзительный ужас. Он направился в гостиную.       В гостиной было темно, но шторы были раздвинуты, чтобы впустить слабый, призрачный свет уличных фонарей, проникающий сквозь окна. Он потянулся к выключателю, но его рука замерла в воздухе, словно кто-то невидимый сжал его запястье.       Шарль был не один.       Там, в его любимом кресле, стоявшем напротив телевизора, виднелся силуэт. Кто-то сидел там, отвернувшись от него и глядя в окно, словно ожидая рассвета.       Тишину нарушил тихий, жалобный скулёж.       Глаза Шарля, привыкая к полумраку, опустились на пол рядом со стулом. Там, свернувшись клубком, лежал Лео, поджав хвост. А на боку собаки покоился чёрный ботинок, не причиняя боли, но надёжно удерживая его на месте и не давая двинуться.       Фигура в кресле шевельнулась и заговорила.       — Этот пёс очень боевой, несмотря на размеры. Рвался защищать территорию, когда я вошёл. Прямо как ты когда-то.       Шарль не мог пошевелиться. Не мог дышать. Воздух стал плотным, тяжёлым. Голос был именно таким, каким он его помнил: бархатным, с лёгкой хрипотцой. Этот голос годами преследовал его во сне, натягивая нервы, как струны скрипки. Теперь он был здесь, наяву, в его доме. Он был рядом.       Силуэт в кресле, повернувший голову, был темным пятном в полумраке, но Шарль видел, чувствовал хищный блеск в глазах, смотрящих прямо на него. Глаза, которые он пытался забыть. Глаза, что преследовали его в кошмарах, теперь смотрели на него в реальности.       — Привет, Шарли, — сказал Макс, его губы растянулись в усмешке. — Скучал по мне?       Внутренности Шарля скрутило тугим узлом. Каждый нерв в его теле кричал, требовал бежать, спрятаться, исчезнуть, но он стоял, прикованный к месту, как бабочка, пронзенная булавкой. Окружающее пространство сжалось, стены надвигались, потолок опускался. Основы с таким трудом завоёванного спокойствия рассыпались в прах, обнажая зияющую рану, которая, как оказалось, никогда и не заживала.       Единственным звуком в комнате был тихий, жалобный скулеж Лео. И этот скулеж, этот призыв о помощи от его маленького, беззащитного друга, наконец, дал Шарлю силы.       — Отпусти собаку, Макс, — его голос был сухим, ломким, словно его голосовые связки пересохли за время ожидания этого момента. — Пожалуйста. Ему больно.       Затем тишина. Тягучая, давящая, оглушительная. Шарль слышал биение собственного сердца, стучащего в ушах, как сумасшедший барабан. Эта тишина продолжалась, пока ее не разорвал низкий, гортанный смешок.       — Хах, больно? — протянул Макс, и в его голосе слышалось наигранное удивление. — Я был предельно осторожен, Шарли. Разве я когда-нибудь был груб со своими игрушками?       Но, к облегчению Шарля, черный ботинок медленно, неторопливо поднялся с бока Лео. Щенок мгновение поколебался, словно не веря своему счастью, и рванул вперед. Короткие лапы мелькали по паркету, и через мгновение он уже был у ног хозяйна, повизгивая от радости и страха одновременно.       Шарль опустился на колени, не заботясь о боли в мышцах после насыщенного матча, и подхватил дрожащего щенка, прижимая его к себе с такой силой, словно хотел впитать в себя его тепло, его беззаботную, но сейчас напуганную душу. Он уткнулся лицом в мягкую шерсть, вдыхая знакомый запах собаки и земли, позволяя себе на краткое мгновение забыть о хищнике, сидящем в кресле.       Поднявшись, Шарль снова просмотрел на незваного гостя. Ни страха, ни гнева не было в его глазах. Только глубокая, всепоглощающая усталость и ледяная ясность. Собака, словно понимая тяжесть момента, притихла в его объятиях.       — Ты пришёл отомстить. Пришёл убить меня, — произнес монегаск ровным, безжизненным голосом. Это было не предположение, не вопрос, а давно принятая истина. Он ждал его. Все эти семь лет, пока он строил свою новую, хрупкую жизнь, часть его сознания всегда ждала этого визита. Ведь Макс всегда возвращается за ним.       — Отомстить? Убить? Шарли, душа моя, что за дикие мысли лезут в эту прекрасную головку? — он произнес это с преувеличенным удивлением, склонив голову набок, словно искренне не понимал, о чем идет речь. — Неужели это все, на что я могу рассчитывать после стольких лет разлуки? Ты даже не предложишь мне чаю? Или хотя бы бокал вина? Такая скучная встреча, schatje. А я так надеялся на более… теплое воссоединение. Мы же были… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь каждым мгновением, — нет, мы являемся парой. Разве не так?       Шарль понимал, что Макс играется. Он всегда любил оттягивать момент. Мучить. Наблюдать за реакцией своей жертвы.       — Мы никогда не были парой, Макс, — тихо, но чётко сказал Шарль. — Ты просто… заставил меня поверить в это. Заставил играть по своим правилам. Это была не любовь. Это была ловушка, и я выбрался из неё.       Слова повисли в воздухе. Макс не шелохнулся, лишь его усмешка стала сладострастнее. Он медленно покачал головой, с видом огорчённого учителя, укоряющего нерадивого ученика, и поднялся с кресла.       — Ах, Шарли, Шарли, врать нехорошо и некрасиво. Я не принуждал тебя, а просто показал тебе, чего ты на самом деле хочешь. А ещё показал правду. — с этими словами Макс шагнул вперед. — И правда, дорогой, была в нас. Просто ты за это время немного забылся. Ничего страшного, я здесь, чтобы напомнить.       Один шаг, затем другой. Его походка была размеренной, уверенной, словно он был хозяином этого пространства, а не гостем. Шарль не отводил взгляда, наблюдая, как Ферстаппен выходит из тени. Его фигура была такой же, как он помнил: высокая, стройная, с широкими плечами и уверенной осанкой. Черный костюм обтекал его тело, подчеркивая каждую мышцу, словно вторая кожа, и ни единой складки не нарушало его безупречности. Бардовая шелковая рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц сверху, соблазнительно открывала вид на шею и ключиц. Только в глазах, когда Ферстаппен наконец приблизился достаточно, чтобы свет из прихожей упал на его лицо, Шарль увидел что-то новое — холодную, расчетливую пустоту, смешанную с маниакальным блеском. Леклер, вопреки кричащему внутри голосу об опасности, вопреки инстинкту самосохранения, который требовал бежать, остался стоять на месте. Он не мог пошевелиться, словно его ноги приросли к полу, и позволил монстру войти в его личное пространство. Позволил снова нарушить все мыслимые и немыслимые границы.       Макс подошел совсем близко, так близко, что Шарль чувствовал исходящий от него ароматом мужского парфюма. Это был запах опасности. Ферстаппен поднял руку. Шарль напрягся, ожидая удара, но мужчина лишь костяшкой указательного пальца легонько коснулся его щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, словно прикасались к чему-то драгоценному.       — Ты все так же красив, Шарли, — прошептал Макс, и в его голосе проскользнула нотка неподдельного восхищения. Его глаза скользнули по скулам, по изгибу губ, по линии подбородка. — Даже спустя столько лет. Время тебя сделало еще прекраснее.       Пауза.       — Знаешь, в лечебнице был один телевизор на всех и никаких пультов. Мы смотрели то, что ставили сотрудники. Обычно это был хоккей, или тупые мелодрамы, от которых меня тошнило, или футбол. И вот, когда были футбольные матчи, и итальянская команда приезжала себя показать… Знаешь кого я там видел? Тебя, Шарли. Всегда. Ты был как яркая звезда, даже сквозь мутный экран телевизора. Так захватывающе было за тобой наблюдать. Как ты бежишь по полю, как ведешь мяч… Я злился, когда ваша команда проигрывала. Настолько злился, что однажды разбил тарелку об стену. Пришлось объясняться с санитарами. — Макс усмехнулся, и его глаза полыхнули безумным огнем. — Ты всегда был на виду, Шарли. Всегда. Даже когда думал, что свободен. Я всегда знал, где ты находишься.       Ферстаппен наклонился ближе, словно собирался рассказать какой-то секрет.        — Скажи, Шарли, ты же скучал по нашим ночам? По тому, как я вдыхал твой запах, прежде чем заснуть? По тому, как твое тело выгибалось под моими руками, такое послушное и жаждущее? Или, может быть, ты ласкал себя в темноте, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал, и вспоминал, каково это, когда я вхожу в тебя, полностью овладеваю тобой, и ты кричишь не от боли, а от удовольствия? Воспоминания нахлынули внезапной обжигающей волной. Цепкие руки, горячее дыхание на шее, боль, смешанная с невыносимым, запретным наслаждением, чувство полной власти и полного подчинения. По спине Шарля побежали ледяные мурашки, а внизу живота предательски дрогнуло и сжалось что-то теплое, постыдное и давно забытое. Он сглотнул ком в горле, сделал глубокий прерывистый вдох и силой воли подавил в себе эту слабость, этот укор прошлому. Запрети себе думать об этом. Это был не ты. Это был пленник.       Шарль заставил свой голос звучать твердо, гневно, хотя сердце колотилось где-то в горле:       — Каждую ночь я молился, чтобы ты сгнил в своей лечебнице. Чтобы ты больше никогда не появлялся передо мной. Чтобы твое дыхание больше никогда не оскверняло воздух, которым я дышу. Каждый день без тебя был подарком, Макс. Каждое утро, когда я просыпался и не видел тебя, было маленьким праздником.       Наступила тишина. Усмешка на лице Макса не дрогнула, но в его глазах что-то промелькнуло — холодная искра интереса и ярости.       — О-о, Шарли, — он покачал головой с притворной обидой, но игривость в его тоне была острой. — Как грубо. И после всего, что мы пережили вместе? Ты меня ранил.       Рука Макса начала медленно скользить вниз, к шее Шарля. Лео, почувствовав угрозу, тихо зарычал, на этот раз с большей уверенностью. Его шерсть встала дыбом. Макс усмехнулся, но изменил направление руки, игриво скользя по плечу Леклера, а после и вовсе убрал её.       — Ну так что, schatje? Как ты думаешь, что будет дальше?       Шарль прижал Лео сильнее.       — Я думаю, ты будешь мучить меня. Медленно, тщательно, с наслаждением. Так, как ты всегда любил. Ты будешь наслаждаться каждым моим криком, каждой каплей моей боли. И когда закончишь со мной… — голос Шарля дрогнул лишь на мгновение, но он быстро взял себя в руки. — Когда закончишь со мной, ты сделаешь то же самое с теми, кто мне дорог. С Пьером. С Александрой. Ведь ты пришёл, чтобы осуществить свои старые обещания и уничтожить всё, что я люблю.       Макс молча смотрел на него, прожигая взглядом. А затем… запрокинул голову и расхохотался. Это был звонкий, искренний смех, который в контексте разговора звучал совершенно безумно.       — О, Шарли, Шарли, ты совсем не угадал. Это слишком просто, слишком быстро и слишком… скучно для нас обоих, разве нет? — Он склонился ближе, его глаза сверкнули в полумраке. Смех медленно стихал, превращаясь в зловещую ухмылку. — Хотя про твою подружку Александру я так думал сделать. Она посмела быть рядом с тобой. Посмела попытаться забрать то, что принадлежит мне.       Шарль вздрогнул при упоминании своей девушки, и это не ускользнуло от внимания Макса. Он снова протянул руку, и монегаск напрягся, но Ферстаппен лишь ласково гладил его по щеке, пока большой палец водил по нижней губе.       — Не бойся за неё. Пока что она мне неинтересна. Мне интересен ты. Мне нравится, как ты здесь стоишь. Такой покорный. Не кричишь, не пытаешься сбежать, не бьёшься в истерике. Ты принимаешь свою судьбу.       Большой палец надавил сильнее на нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот.       — Но я пришел не для того, чтобы убить тебя.       В следующее мгновение ласка исчезла. Движение было настолько быстрым, что Шарль не успел и моргнуть. Сильные пальцы Макса сомкнулись на его горле, не перекрывая доступ воздуха полностью, но ясно давая понять: его жизнь теперь буквально была в чужих руках. Лео зарычал громче и отчаяннее. Но маленький пес был слишком напуган, слишком слаб против этой силы. Животное чувствовало огромную опасность, исходящую от Макса. Его яростный лай дрожал, переходя в испуганный вой, когда Ферстаппен лишь усмехнулся, не обращая на него внимания. Его взгляд был прикован только к Шарлю.       — Я пришёл, чтобы забрать тебя домой, любимый, — прошептал нидерландец, и в его голосе внезапно прозвучала нежность, от которой кровь стыла в жилах. — Наш новый дом ждёт тебя.       Шарль хрипло выдохнул, не пытаясь оттолкнуть захват. Это было бесполезно. Он смотрел в глаза своему палачу и видел в них лишь бездонную холодную пучину триумфа.       — Я не пойду никуда с тобой, псих, — выдохнул он. Это было слабое, жалкое упрямство. Капля достоинства в море ужаса.       — О, пойдешь, мой непокорный Шарли, — засмеялся Макс, и его пальцы сжались чуть сильнее, вырвав у Шарля непроизвольный стон боли. — Потому что у тебя нет выбора. Никакого. Отныне ты никуда от меня не денешься, Шарли. Семь долгих лет я гнил в клетке, питаясь лишь воспоминаниями о тебе. Теперь твоя очередь. Но не пугайся, твоя клетка будет золотой, я позаботился обо всех удобствах. Ты будешь играть в свой футбол, блистать на своих дурацких светских раутах, улыбаться в камеры… Но ты всегда будешь возвращаться ко мне. В наш дом. В мои объятия, schatje. Потому что иной жизни у тебя просто не может быть.       Макс ещё чуть сильнее сжал пальцы, и Шарль невольно вцепился в его запястья, чувствуя удушье. Перед глазами Леклера поплыли круги, но он не отвел взгляда. В этом взгляде была странная смесь ужаса и… облегчения. Пытка ожиданием закончилась, началась пытка реальностью.       — Завтра в 21:00 будь готов, я заеду за тобой, дорогой.       Макс отпустил его шею так же внезапно, как и схватил. Шарль тяжело закашлялся, хватая ртом воздух. Ферстаппен уже отступал к выходу, как неожиданно обернулся.        — И не пытайся сбежать или спрятаться, Шарли. Я найду тебя везде, в любом уголке этого грёбаного мира, и верну домой.       Дверь закрылась за ним с тихим, вежливым щелчком. Как будто ушел обычный гость. Последовавшая за этим тишина была иной: тяжелой, звенящей, густой от ультиматума и обещания. Она буквально давила на барабанные перепонки. Шарль стоял посреди гостиной, все еще ощущая на шее жгучий след пальцев, а на щеке призрачное прикосновение. Лео тихо скулил, тычась носом в его грудь.       Тик-так. Тик-так.       Часы на стене начали свой размеренный, безжалостный отсчет.       Бежать? Некуда. Да и бесполезно. Макс не блефовал. Он был охотником, а Шарль — добычей, за которой зверь следил все эти года, терпеливо выжидая момент, чтобы снова утащить в свое логово. Безнадежность окутала с головой.       И вдруг его осенила мысль, ледяная и окончательная: А что, если…       Шарль наконец отпустил Лео и на негнущихся, ватных ногах побрел на кухню. Его руки сами потянулись к знакомой деревянной подставке. Пальцы сами обхватили рукоять тяжелого ножа. Холод металла успокаивал. Но на этот раз он не представлял, как вонзит лезвие в грудь монстра.       Нет.       Шарль приставил острый край к собственной шее, к тому самому месту, где еще горели отпечатки пальцев Макса. Руки предательски задрожали. Из глаз против воли хлынули горячие и горькие слезы, капая на сталь.       Лео, почувствовав неладное, заскулил громче, начал кружить под ногами, подпрыгивать и тыкаться мордой в колени хозяина.       — Тихо, малыш… Тихо, — голос Шарля сорвался на шепот. Глубокий прерывистый вдох. Судорожный выдох. — Лео, прости… Прости своего никчемного, слабого хозяина… Я такой жалкий, такой трусливый. Не могу… больше не могу. Алекс позаботится о тебе, обещаю. Она любит тебя также, как я…       Леклер задержал дыхание, пытаясь собрать всю свою волю в кулак. Лезвие сильнее впилось в кожу, вызвав короткую, резкую боль. Осталось сделать только одно движение. Последнее. Выпустить эту невыносимую боль наружу. Освободиться.       Бзззз… Бзззз…       Телефон в кармане джинсов завибрировал, нарушив гробовую тишину. Звук был настолько неожиданным, таким обыденным и громким в этот страшный момент, что Шарль вздрогнул и отодвинул нож от горла. Из его груди вырвался нервный, истеричный смешок. Слезы текли ручьем. Это что, знак? Ирония судьбы в самый последний момент?       Дрожащей рукой он достал телефон.

Неизвестный номер: Мое прекрасное, глупое сокровище, к чему эти драматичные действия? Ты никогда не умел играть в ножички. Положи нож аккуратно на место. Не дай бог, порежешь свои прекрасные пальчики. Я буду очень-очень расстроен. ♥

      Сообщение было пронизано слащавой, язвительной нежностью, которая пугала куда сильнее открытой угрозы. И Шарль знал без тени сомнения, от кого оно. Макс следил за ним! Прямо сейчас! Скрытые камеры? Шарль дико огляделся. Взгляд метнулся по углам, потолку, но не нашёл ничего подозрительного. Но теперь он точно знал, что они здесь есть.       Чистый, обжигающий гнев, вспыхнул в его венах. Как Макс смеет?! Как он смеет играть с ним, как с марионеткой, даже в этот момент?! В ответ на эту мерзкую «заботу» Шарль с холодной решимостью прижал нож обратно к горлу сильнее, чем прежде. Острая сталь скользнула по нежной коже, и тонкая, ярко-алая полоска выступила по горизонтали под кромкой лезвия. Боль жаром растеклась по телу.       — Да пошёл ты нахуй, Ферстаппен! — прокричал Шарль, прекрасно зная, что адресат его услышал.       Секунда… Вот-вот!.. Сейчас!       Сейчас! Давай же!       Тихий скулёж Лео.       И вдруг…       Дзынь!       И нож был отброшен на столешницу. Звон металла эхом разнесся по кухне. Шарль обессиленно опустился на колени, схватил Лео и прижал его к груди, чувствуя частое, преданное сердцебиение маленького существа.       Он не смог. Осознание ударило как током. Шарль, решившись приставить нож к горлу, не смог бы сделать самый финальный штрих. Шарль хотел жить. Хотел, несмотря на всю пережитую боль, на весь ужас, что ждал его в будущем, он отчаянно хочет жить. Хочет дышать, чувствовать, видеть. Даже если эта жизнь принадлежала теперь не ему.       И тогда Леклер заговорил, обращаясь к стенам, потолку, камерам, которых, может, и не было, но он теперь чувствовал их повсюду. Тихо. Сдавленно. Слова, которые он подавлял в себе семь долгих лет, вырвались наружу, спрессованные тисками абсолютной безысходности.       — Хорошо… Хорошо, ты победил!! Забирай меня, я понял. Я готов. Я… не буду сопротивляться. Ты же слышишь меня, Макс? Слышишь?! Я готов! Делай со мной что хочешь, ублюдок!       Он сказал это в пустоту, но знал, что его услышали. Шарль рыдал, прижимая к себе собаку, ища в ее тепле хоть каплю утешения в новом, ужасном мире, где он стал вещью.       Бзззз.       Телефон снова завибрировал.

Неизвестный номер: Вот и умница. Ты всегда быстро адаптируешься к моим правилам, любимый. Не плачь, солнышко. Я все исправлю. Скоро ты снова будешь в моих руках. А там… я сделаю так, что ты забудешь, как дышать без меня. Ох, и не забудь перед сном обработать свою нежную шейку: кажется, ты там немного поцарапался. Споки-ноки, Шарли.😘

      Шарль зажмурился, но не от стыда, а от бессилия. Он чувствовал, как стальные тиски судьбы смыкаются вокруг него окончательно. А ещё Леклер ощущал на своей коже призрачное прикосновение Макса — властное, собственническое, до боли знакомое. Прикосновение, от которого было не сбежать. Он был уже давно пойман. Потерян. Его жизнь, его душа, его тело – все это теперь принадлежало другому.       История повторялась. Снова. Только на этот раз навсегда.

*****

      Заиграла музыка.       Не традиционный свадебный марш, а возвышенная, драматичная пьеса неизвестного композитора. Она была прекрасна и совершенно безрадостна — словно гимн для коронации или казни.       Все головы повернулись, когда Шарль начал свой путь по невероятно длинному проходу. Он не видел их лиц. Они сливались в размытое пятно ярких красок и улыбок, которые не отражались в их глазах. Его взгляд был прикован к мужчине, который ждал его под цветочной аркой.       Макс стоял, блистая в строгом черном фраке, резко контрастирующем с белым костюмом Леклера. Они были полной противоположностью друг другу: демон и ангел, ночь и день, союз, который природа никогда бы не одобрила, но который, вопреки всему, вот-вот будет скреплен.       На лице Ферстаппена читалось счастье. Он улыбался и пожирал Шарля взглядом, следя за каждым его шагом с сосредоточенностью зверя, чья добыча наконец-то попалась в его лапы.       Охрана незаметно, но уверенно рассредоточилась по периметру, оглядывая толпу не в поисках радости, а в поисках угрозы. «Чтобы ни одна тварь не испортила это радостное событие».       Шарль подошел к алтарю. Макс медленно, церемонно протянул руку. Его пальцы, сильные и уверенные, обхватили ледяные пальцы монегаска и переплелись с ними. Хватка была нежной, но крепкой, давая обещание никогда не отпустить.       Священник начал церемонию. Его голос звучал мягко и монотонно на фоне белого шума в ушах Леклера. Слова были знакомой, отточенной веками литургией о любви и преданности, но для Шарля каждое слово было острым лезвием, вонзающимся в плоть. Любовь? Нет. Обладание. Преданность? Нет. Порабощение.       — Макс Эмилиан Ферстаппен, — спросил священник, и его голос эхом разнесся по собору. — Согласны ли Вы взять в законные мужья Шарля Марка Эрве Персеваля Леклера, быть с ним в богатстве и бедности, в болезни и здравии пока смерть не разлучит вас?       Макс ответил сразу, четко и уверенно.       — Да!       Он не сводил глаз с Шарля, который увидел в глубине голубых омутов невысказанное дополнение: «Согласен навеки любить, оберегать, держать и не отпускать. Никогда. До самой смерти и, возможно, даже после неё я буду рядом, Шарли. Клянусь!»       Затем священник повернулся к монегаску. У Леклера перехватило дыхание.       — Шарль Марк Эрве Персеваль Леклер, берешь ли ты этого мужчину в законные мужья? Быть с ним в богатстве и в бедности, в болезни и здравии пока смерть не разлучит вас?       Тишина.       Тысячи людей затаили дыхание. Шарль почувствовал, как сжимаются пальцы Макса — это было и предупреждением, и обещанием. Перед его глазами промелькнуло будущее: жизнь в этом позолоченном узилище в роли прекрасного экспоната. Выхода не было. Оставался только путь наименьшего сопротивления — крутой и скользкий склон, который вел одновременно к возвышению и гибели.       Шарль открыл рот. В горле пересохло. Слово было там. Единственное. Слово, которое определит его судьбу, положит конец борьбе и вынесет ему самый долгий ожидаемый приговор.       — …Да.       На мгновение воцарилась тишина, а затем толпа разразилась аплодисментами. Это была волна звуков, выражающих облегчение и радость от счастья, которое видели только они. Это были овации в честь его казни.       Но Леклер ничего этого не слышал, а видел только, как на лице Макса расплылась лучезарная победоносная улыбка — на этот раз настоящая, полная неподдельной безумной радости.       — Можете скрепить свои обещания поцелуем, — объявил священник.       Макс не стал дожидаться разрешения и подался вперед уже на середине фразы, одной рукой обхватив затылок любимого, а другой притянув за талию его к себе. Поцелуй не был нежным. Он был властным, завоевательным, обжигающим. Шарль не оставался в стороне, а с внезапной яростью ответил на поцелуй, вложив в него всю свою непокорность, страсть и жгучий внутренний конфликт. Это была битва губ и языков, финальная, яростная борьба за независимость. Он почувствовал, как Макс вздрогнул всем телом. Низкий, горловой, удовлетворенный стон сорвался с губ Ферстаппена. Звук, означающий, что ответ Шарля был понят, принят с наслаждением и поглощён до последней капли.       Когда Макс наконец отстранился, его движения были медленными, почти ленивыми, словно он нехотя отпускал нечто бесценное. Оба тяжело, прерывисто дышали после слишком интенсивного скрепления клятв. Голубые глаза Макса горели диким огнем, в них смешались триумф, голод, безумная нежность и что-то гораздо более темное. Он прижался лбом ко лбу Леклера. Их дыхание смешивалось, а взгляды цеплялись друг за друга.       — Мой, — сказал он ему в губы. — Наконец-то, полностью и навсегда мой, Шарль Марк Эрве Персеваль Ферстаппен.       Новая фамилия прозвучала как последний гвоздь в крышку гроба.       Макс не отпускал своего мужа. Одной рукой он собственнически обнимал его за талию, пока они поворачивались лицом к ликующей толпе. Ферстаппен сиял, как и подобает счастливому молодожёну. Шарль же попытался улыбнуться, как репетировал перед зеркалом, но его губы лишь слегка дрогнули, словно на идеальной фарфоровой маске появилась едва заметная трещинка.       Они практически плыли по проходу в сторону выхода. У огромных дубовых дверей собора Ферстаппен внезапно остановился, подхватил любимого на руки и вынес его за порог под ослепительное полуденное солнце. Толпа снаружи, сдерживаемая бархатными канатами и охранниками, разразилась еще более громкими радостными криками. На них посыпались конфетти ярко-оранжевого и красного цветов.       — Мой муж, — прошептал Макс ему на ухо, и его голос дрожал от волнения. — Шарли, ты теперь мой самый прекрасный муж.       Ферстаппен уткнулся лицом в шею Шарля, и этот жест, запечатленный камерами, выглядел нежным и полным любви. Но его следующие слова были твердым обещанием.       — Я никогда тебя не отпущу. Ни на секунду. Как и обещал, мое дорогое сокровище, я сделаю тебя самым счастливым человеком на свете. Сегодня и все последующие дни будут нашими.       Шарль ничего не ответил. Слова застряли в горле, да и какой смысл? Вместо этого он просто уронил голову на плечо Макса, позволяя себе расслабиться в этих стальных объятиях, которые не давали возможности ни двигаться, ни дышать свободно. Это действие, выдающее его усталость и отчаяние, можно было легко принять за проявление нежности. Он закрыл глаза, защищаясь от слепящего солнца, от оглушительных радостных возгласов и от наступающего будущего. Он чувствовал железные объятия своего теперь уже мужа, чувствовал сквозь закрытые веки непроницаемую стену безопасности из людей Макса, которая их окружала, и понимал, что его мир теперь ограничен. Его личное пространство сузилось до размера этих крепких рук, и от этого «счастья» теперь было не сбежать.       «– Какая ирония, — пронеслось в мыслях Шарля, пока Макс нёс его к белоснежному лимузину. — В старых сказках чудовище, встретив красавицу и истинную любовь, превращалось в благородного принца, сбрасывая свою звериную оболочку. Но мой Макс... Моë чудовище, напротив, лишь крепче сжимало свои лапы, чтобы навечно заточить в одной клетке с собой.»       Шарль чувствовал себя Беллью, но без волшебства, без волшебной розы и без всякой надежды на то, что чудовище когда-либо изменится. Он был просто запертым в золотом замке, где каждый поцелуй мужа был не нежностью, а новыми оковами, а каждое пылко «Я люблю тебя» — не признанием, а лязгом засова, окончательно запирающим его в этой тюрьме.       И мир назвал это счастливым концом.