Особенный подарок

      В аудитории стоял шум и гам. Вот-вот должна была начаться пара по истории искусства. Шарль постукивал шариковой ручкой по краю тетради, пока его одногруппник, Том, зудел рядом, увлечённо рассуждая об их совместном проекте.       — Итак, если мы сосредоточимся на театральности композиции, и на том, как свет почти нарушает целостность объекта-…       Шарль кивал, но его уши пропускали слова мимо. Внимание было рассеяно. Весь день внутри пульсировало липкое чувство тревоги, которое мог вызвать только один человек. Макс. Сегодня утром он был тихим. Подозрительно тихим. Голубые глаза были затуманены, словно под безмятежной поверхностью назревала буря. От этого было ой как неспокойно.       Дверь в аудиторию распахнулась с грохотом. В проёме, тяжело дыша, стоял незнакомый студент. Шарль смутно помнил его. Кажется, он был из баскетбольной команды. Лицо парнишки было бледным как полотно, а глаза бешено метались по помещению в поисках кого-то. Взгляд остановился на Шарле.       — Леклер! — выдохнул он, произнося это имя с отчаянием и надеждой. — Быстро дуй в спортзал. Сейчас же! Ферстаппен! Он… он сорвался. Он чуть не убил двух парней. Никто не может его успокоить! Шевелись! ЖИВО!       Шарль начал действовать ещё до того, как разум полностью осознал услышанное. Макс! С его Максом что-то случилось! Леклер сорвался с места, расталкивая стулья, студентов, всё на пути. Коридоры университета слились в одно пятно. Далёкие приглушённые крики и шум из спортивного комплекса становились всё громче. Он ворвался в помещение, расталкивая толпу, и увиденное поразило его до глубины души. Слух разрывали рыдания, крики и шум голосов. Несколько преподавателей тщетно пытались сдержать толпу любопытных зевак.       И в центре всего этого воплощенный в жизнь кошмар.       Пятеро парней из команды по регби навалились на корчащуюся, рычащую фигуру, прижимая её к полированному деревянному полу. Их лица были напряжены, на висках вздулись вены от усилий, которые они прилагали, чтобы удержать чужое тело.       Под ними был Макс Ферстаппен.       Нидерландец брыкался, извивался, как зверь, попавший в ловушку. Его костяшки были сбиты в кровь, губа разбита, одежда в местах порвана, а глаза… Глаза Макса не были похожи на голубые озёра, в которых Шарль любил тонуть, теряя себя. Это были осколки арктического льда, пылающие дикой, слепой, неуправляемой яростью. Они не видели. Они не узнавали. Они просто хотели разрушать.       В нескольких метрах от них медсестра опустилась на колени рядом с двумя студентами, чьи лица превратились в неузнаваемые багровое месиво. Женщина лихорадочно давила на рану на голове одного из мальчиков. Её руки дрожали, пока она пыталась остановить поток крови, стекающей на пол. Вторая медсестра возилась со шприцем, пытаясь найти место на вырывающейся конечности Макса, чтобы ввести успокоительное.       — Держите его! Ради всего святого, держите его! — закричала она срывающимся от отчаяния голосом. — Я не могу попасть в вену!       Шарль застыл на месте, не в силах пошевелиться. Он не понимал, что сейчас ему делать!       Вокруг него зашептались. «—… просто сорвался, без всякой причины, псих…»

«—… вошёл, они просто разговаривали, а он взбесился…»

«–…другой парень упал, но Ферстаппен не остановился… как чёртов маньяк…»

«–…это монстр. Просто монстр…»

      Медсестра наконец решилась и вонзила иглу в бицепс Макса. Он издал яростный рёв, от которого, казалось, задрожала сама земля под ногами, и стал сопротивляться ещё сильнее. Но это было бесполезно.       Дикий, неистовый взгляд скользнул по толпе, по испуганным лицам, по телефонам, поднятым вверх, а затем остановился на Шарле.       Перемена произошла мгновенно.       Неистовые, яростные рывки прекратились. Напряжение покинуло его тело, и пятеро студентов, лежавших на нём, с внезапным облегчением рухнули на землю, тяжело дыша. Огонь ярости в глазах Макса померк, сменившись изнеможением. Второй укол был сделан без сопротивления. Веки Ферстаппена задрожали, но он не сводил глаз с Шарля и держался за него, пока мир вокруг погружался во тьму. Двойная доза препарата подействовала быстро.       Через несколько минут приехала скорая. Медики окружили место происшествия и погрузили двух пострадавших студентов на носилки. Они подошли к Максу, который теперь был без сознания и пристегнули его к носилкам. Шарль лишь безучастно наблюдал за всем происходящем, словно это не касалось его. Словно сейчас у него забирают любовь всей его жизни. Словно ему… Боже, ему даруют временную свободу! Но эта мысль была жалкой каплей надежды в океан жестокой правды: свобода будет иметь правильное определение только после смерти тюремщика. А сейчас это передышка.       Следующие три дня слились в одно пятно из белых стен больницы и приглушённых профессиональных голосов. Макса поместили под наблюдение на обязательные семьдесят два часа. Шарль навещал его каждый день, держал его за руку, пока люди в белых халатах задавали вопросы. Они задавали Максу провокационные вопросы и проводили психологические тесты. Его ответы были сухими, логичными и лишёнными эмоционального подтекста, который они пытались уловить. Он говорил о давлении, которое он испытывал как один из лучших студентов в условиях жесточайшей конкуренции. О стрессе, который накапливался неделями из-за постоянных дедлайнов и высоких ожиданий. О недосыпе, который, по его словам, стал его постоянным спутником в последние месяцы. Он виртуозно играл роль жертвы обстоятельств, тонко намекая, что его нервная система просто не выдержала. Макс выразил сожаление по поводу пострадавших студентов, получивших перелом глазничной кости, сломанная челюсть, тяжёлое сотрясение мозга, внутреннее кровотечение. Макс описывал произошедшее отстранённо, как будто он пересказывал фильм, который смотрел вполуха.       Вопросы коснулись и Шарля.       — Господин Леклер, как давно вы знакомы с Максом Ферстаппеном? — начинал один из врачей, записывая что-то в блокнот. — Он всегда был таким вспыльчивым? Наблюдали ли вы ранее подобные проявления агрессии? Или какие-либо инциденты, пусть даже незначительные, которые могли бы послужить повод?       — Есть ли у него, по вашему мнению, проблемы с эмпатией? — подхватывал другой, его взгляд буравил Шарля. — Как он реагирует на чужую боль, на критику, на неудачи? Были ли у него конфликты с другими студентами, преподавателями? Как бы вы описали его характер в целом?       Леклер отвечал, стараясь максимально сгладить острые углы, создавая ложную историю, в которую он сам отчаянно хотел верить. Он описывал Макса как исключительно талантливого, целеустремленного, порой слишком амбициозного студента, который всегда стремился к совершенству. Да, он мог быть требовательным, даже резким в своих суждениях, но это всегда касалось учебного процесса, высоких стандартов. Леклер упоминал о колоссальном давлении, которое ложилось на плечи студента, о бессонных ночах над учебой, о жесткой конкуренции в команде, которая порой ломала и более крепких духом. Шарль говорил, что Макс был истощен, что в последние недели он сам видел, как Ферстаппен становился все более замкнутым, изможденным. Леклер с комом в горле умалчивал о многих-многих событиях, рисуя портрет обычного, но уставшего студента Макса Ферстаппена, который просто «сорвался» под невыносимым грузом.       Главный психиатр наконец вынес вердикт:       — Сильная реакция на стресс из-за недостатка сна, сенсорной перегрузки и ощущения угрозы во время выброса адреналина. Мы скорректировали его лечение, чтобы помочь с эмоциональной регуляцией. Мы рекомендуем интенсивную терапию три раза в неделю. Пациент не представляет серьезной опасности для общества. Молодой человек просто не выдержал чрезмерной нагрузки.       На четвертый день они выписали Макса. Когда они вышли на улицу, холод обжег кожу. Ферстаппен прикрыл глаза, щурясь от солнца, которое сверкало на снегу, как тысячи разбросанных осколков. Он вдохнул, и легкие сжались от чистоты морозного воздуха. Вот она, свобода!       Шарль вывел своего парня на унылую больничную парковку, где их ждало такси. Ферстаппен был тихим, подавленным всю дорогу домой. Лекарства всё ещё сглаживали острые, опасные углы, превращая его в послушное существо. Когда дверь дома закрылась за спинами, отрезая их от внешнего мира, Макс повернулся и обнял Шарля, уткнувшись лицом ему в шею. Он вдыхал и вдыхал, не в силах остановиться.       — Шарли… Мой Шарли…       Долгая пауза. Глубокий вдох.       — Я не могу думать, когда тебя нет рядом. Не могу есть. Не могу спать. Не могу быть самим собой. — Он прижался к нему ещё сильнее, впившись пальцами в спину Шарля.— Я без тебя умру. Я не выживу. Никогда не отпущу. Ни за что на свете.       — Mon amour, всё в порядке. Ты дома. Я рядом с тобой и никуда не денусь, — отвечал Шарль, обнимая его, чтобы успокоить.       Но Макс не отпускал его, держась за него так, словно тонул, а Шарль был единственной опорой в бушующем море. Ферстаппен весь день хвостиком ходил за ним из комнаты в комнату, постоянно прикасаясь к нему, как будто нуждался в физическом подтверждении существования любимого человека.       Когда Макс сбивчиво рассказывал о «брехне» врачей, об «ошибках» в диагнозе, о «мусоре» в университете, который «угрожал ему» в тот день, Шарль кивал, мягко улыбался, обнимал его и целовал. Он старался быть рядом. Старался быть добрым. Старался быть любящим.       Но внутри был лишь холод.       Когда Шарль смотрел в красивые глаза Макса, то за любовью, за раскаянием, за человеком, которого он лелеял, ничего не было. Лишь огромная, леденящая душу пустота. И где-то там, среди этого, находился зверь, усмирённый, но не убитый. Это была не болезнь. У болезни есть название, лечение, надежда на выздоровление. Это была правда. Фундаментальная, основополагающая правда о Максе Ферстаппене. Любящий парень, блестящий баскетболист, обаятельный мужчина — всё это было великолепной, убедительной видимостью, построенной над бездонной пропастью. И в этой пропасти жил настоящий Макс — монстр, убийца, зверь, который везде видел угрозу и отвечал полным уничтожением. Это была его суть, которую нельзя было вылечить лекарствами или терапией. Его можно было только сдерживать или уничтожить.        Правило № 9: Будь готов умереть или убить. Иногда укротитель должен убить непокорного зверя, чтобы спасти себя или других.       Шарль с ужасающей точностью видел будущее: произойдёт ещё один инцидент. Возможно, кто-то не выживет.       Нет!       Бремя этой правды он должен был нести в одиночку. Путь в ад не для всех. Но чтобы спасти мир от Макса и чтобы спасти Макса от самого себя, надо идти на жертвы. И жертва должна быть одна.       Ночь была идеальным сообщником. Её глубокая тьма скрывала множество грехов. Макс, обхватив любимого руками за талию, наконец расслабился, прижавшись лицом к тёплой спине монегаска. Но Шарль не спал. Он лежал, уставившись в темноту, чувствовал на своей коже чужое дыхание, и ждал. Слух улавливал, как в такт его собственному сердцу тикают шестеренки будильника на тумбочке.       Тик-так, тик-так… Тик-так…       Пора!       Аккуратно Леклер высвободился из объятий Макса, который тут же чутко среагировал на это.       — Шарли?       — Ш-ш-ш, mon coeur, — прошептал тот, гладя нидерландца по волосам, словно убаюкивая ребенка. — Я просто встал в туалет. Спи дальше.       — Возвращайся скорее, моё сокровище, — пробормотал Макс, снова погружаясь в дремоту. — Без тебя в постели слишком холодно.       Эти нежные слова на пару секунд вызвали сомнение в принятом решении. Шарль, прикусив нижнюю губу до боли, угукнул в ответ и выскользнул из комнаты, бесшумно ступая босыми ногами по холодному полу до кухни. Нет-нет-нет, Леклер! Ты не должен вестись на эту видимую картинку нежного, любящего парня. Это иллюзия. Мираж, в который твоё слабое, доверчивое сердце хочет верить!       Уверенная хватка сомкнулась на рукоятке самого большого и острого ножа. Обратный путь в спальню был вечностью, измеряемой ударами сердца. Макс за это время повернулся на спину и закинул руку на пустое место, где должен лежать Шарль. В бледном лунном свете, проникавшем сквозь полузакрытые шторы, он казался воплощением неземной красоты. Грудь спокойно и размеренно вздымалась и опускалась. Со стороны это было самое прекрасное чудовище из когда-либо созданных. Невинное во сне и ничего не подозревающее в реальности.       Шарль осторожно поставил колено на край матраса, нависая над нидерландцем. Он поднял нож обеими руками, направив острие вниз, и сосредоточился на точке чуть ниже левой грудной мышцы, представляя себе путь к сердцу. Быстрый и безболезненный конец. Милосердие в его чистейшей и самой ужасной форме, дарованное любящей рукой.       Последний тихий вздох. Ладони стали влажными. Сердце бешено колотилось о рёбра. Из глубин поднималась дрожь.       Пути назад не было.       Нож начал быстрое, решительное движение вниз-…       Шестое чувство монстра не обмануть. Зверь, воспитанный в атмосфере насилия, чувствует опасность каждой клеточкой своего тела.       Макс резко открыл глаза. Он видел всё не как размытое пятно, а как чёткое изображение в замедленной съёмке. Тело отреагировало раньше, чем разум, и руки взлетели не для того, чтобы блокировать удар, а чтобы перехватить его.       Однако реакция зверя оказалась на доли секунды медленнее.       Нож с влажным звуком вошёл в тело до середины лезвия. Боль пришла не сразу. Сначала было лишь ошеломляющее ощущение вторжения инородного предмета в тело, затем непостижимый шок, от которого перехватило дыхание. А потом, словно раскаленная лава, хлынула агония — острая, разрывающая, ослепляющая. С губ Макса сорвался не крик, а сдавленный хриплый стон.       Говорят, что Фортуна — стерва непредсказуемая, слепая и капризная. Но иногда, в самые критические моменты, она подбрасывает шанс, поворачиваясь к тебе спиной, при этом невольно задевая удачей твоего врага.       Вместо того чтобы попасть в сердце, лезвие вонзилось в бок Макса. Это была рана, причиняющая боль и шок, но не смертельная.       Шарль в ужасе отшатнулся.       Макс застыл, опустив взгляд на рукоятку, нелепо торчавшую из его тела. В одно мгновение с его лица исчезли все эмоции.       — Что за…? Шарли?       Шестеренки сознания, скрежеща, медленно поворачивались, собирая воедино разорванные куски реальности.       — П-почему? — в голосе Ферстаппена звучала неподдельная растерянность. — После всего… ты пытаешься зарезать меня во сне?       Вопрос повис в воздухе. В нем нет обиды. Нет ярости. Только разбитое доверие. Как будто кто-то сломал статую, которая стояла годами не потому, что была нужна, а потому, что в нее верили — она неприкосновенна.       А потом…       Взгляд Макса потемнел. В нем не осталось ничего человеческого, только ликующая, хищная тьма, сметающая все на своем пути. Уголки губ медленно поползли вверх, образуя широкую, неестественную, жуткую ухмылку. Ледяной ужас охватил Шарля. Он не остановил монстра, а только разозлил его.       — Промахнулся, ягнёнок. Целиться надо было точнее. Совсем чуть-чуть не попал. Но для первого раза неплохо, — Оно слегка пошевелилось, и на лице Макса промелькнула боль, прежде чем её поглотила маниакальная ухмылка. — Хочешь, я покажу тебе, как надо? Или… — Оно наклонило голову, — …ты передумал? Испугался, малыш? Иди ко мне, мой глупый ягненок. Я тебя не обижу. Мы же любим друг друга, так ведь?       Существо резко, не обращая внимания на боль и торчащий в боку нож, бросилось вперёд на Леклера.       Опасность! Опасность! Опасность!       Шарль не стал ждать, пока когти смерти вцепятся ему в плечи. Он сорвался с места, вылетел из комнаты, вон из дома на улицу в одних домашних штанах и футболке. Колючий холод обжег кожу, но тут же отошел на второй план, смытый волной адреналина. Сейчас было важно только одно — спастись. Позади него, из глубины дома, раздался звериный, яростный рёв, сотрясший ночь:       — ВЕРНИСЬ, ТВАРЬ! Я С ТОБОЙ ЕЩЕ НЕ ЗАКОНЧИЛ!       Но Шарль только сильнее ускорился, убегая прочь. А в доме Макс, стиснув зубы до хруста, с отвратительным, сочным звуком выдернул нож из своего тела и, чертыхаясь, наспех, с силой вдавливая в рану комок бинтов, сделал перевязку. Боль была ничтожной искоркой по сравнению с всепоглощающим пламенем ярости. Его добыча убегала! Его ягненок, его предатель убегал! И Сущность, не теряя ни секунды, бросилась в погоню.       Шарль мчался, как загнанное животное, в единственное место, которое считал безопасным: в квартиру своих друзей. Мысли путались, в голове звенело. Он видел только знакомые повороты, тёмные витрины спящих магазинов, силуэты спящих домов. Лёгкие горели огнём. Каждый вдох был похож на глоток раскалённых игл. Он шлепал босыми ногами по замёрзшему тротуару, не чувствуя острых камней и ледяных трещин, но он продолжал двигаться, подгоняемый животным страхом. И вот впереди замаячило знакомое здание. Острая, болезненная надежда пронзила, придав новых сил. Он почти в безопасности! Осталось совсем чуть-чуть!       Окоченевшие от холода и страха пальцы судорожно, с нескольких попыток, ввели код домофона. Шарль ворвался в подъезд, хватая ртом воздух.       Лифт! Только бы он был здесь!       Мольба, обращённая к небу, к судьбе, ко всем богам разом. И чудо свершилось: механизм взревел, и кабина, стоявшая на первом этаже, покорно открыла двери. Шарль ввалился внутрь, тыча дрожащей рукой в кнопку третьего этажа. Каждая секунда пути казалась вечностью. Он прислушивался к тишине, ожидая услышать за дверью лифта тяжёлые, быстрые шаги. Но их не было. Пока что.       Лифт дзинькнул. Двери открылись.       Шарль выскочил из него и бросился к знакомой двери. Он начал колотить в твёрдое дерево кулаком со всей силы, так что хрустели кости.       — ПЬЕР! КАРЛОС! ОТКРОЙТЕ!!! РАДИ БОГА, ОТКРОЙТЕ!       Мгновенно дверь открылась. На пороге стоял Гасли, но его тут же оттеснили назад в квартиру. Шарль ворвался туда, задыхаясь от нехватки кислорода, переизбытка ужаса и весь в слезах.       Щелк. Щелк. Щелк.       Он захлопнул дверь, запер её на все замки, и выдохнул, прислонившись к стене и сползая по ней, потому что ноги его больше не держали. Шарль просто их не чувствовал.       — Шарль, что случилось? Что произошло? — Пьер бросился к нему, упал на колени перед другом, растерянный, в панике.       — Пьер, что…? — Карлос вышел из своей комнаты. — О Господи, Шарль, ты в порядке?!       Сайнс тоже бросился к другу и опустился рядом на корточки, но видя, состояние монегаска и то, что его било в лихорадке, тут же ринулся в гостиную за пледом.       — Шарль? Шарль, посмотри на меня. Ты бежал в таком виде по городу? Почему? Что случилось? — Пьер продолжал пытаться вытащить из друга хоть слово.       Шарль опустил взгляд на свои ноги и увидел грязь и кровь на ступнях. Он попытался заговорить и не смог. Вместо слов — смех. Сначала тихий. Потом все громче. Безумный. Истерический. Смех, в котором не было веселья — только боль, ужас и облегчение, разрывающее разум на части. Он смеялся и плакал, ударяя по онемевшим ногам сжатыми кулаками. Смеялся, потому что жив. Потому что вырвался.       Карлос быстро вернулся с мягким пледом и не просто накрыл им друга, а укутал его, обхватив руками дрожащее тело, пытаясь поделиться своим теплом и уверенностью.       — Ш-ш-ш, amigo, ш-ш-ш… Мы здесь. Мы с тобой. Что бы это ни было, все закончилось. Дыши, Шарль. Дыши вместе со мной. Вдо-о-ох… и вы-ы-ыдох… — Сайнс крепче прижал его к себе. — Здесь тебе никто не причинит вреда.       Пьер, молча, обнял друга с другой стороны, прекрасно понимая, что сейчас расспросы не нужны. Нужно только тепло живых тел, только биение сердец друзей — все, что могло доказать: это не сон. Не кошмар. Он действительно дома.       — Макс… Ахаха… Он… Он тот самый… тот самый маньяк… — начал как в бреду говорить Леклер, задыхаясь. Слова вырывались наружу обрывками. — С Хэллоуина… в костюме Крика!.. Ахаха… Эта мразь! Эта тварь втерлась к нам в доверие! Он… он держал меня в своём доме! Заставлял меня любить его!       Пьер и Карлос молча переглянулись, не в силах скрыть ужас. Эти слова были безумными, невозможными. Макс? Спокойный, ленивый, раздражающе самоуверенный Макс Ферстаппен — тот самый маньяк, который преследовал Шарля на Хэллоуин, а после удерживал подле себя?       — Шарль? — Пьер пытался говорить спокойно, но его голос дрогнул. Он осторожно взял Леклера за подбородок, пытаясь заставить его посмотреть на себя. — Прошу тебя расскажи нам всё по порядку. Мы поможем.       Карлос крепче прижал его к себе, пытаясь хоть как-то остановить эту неистовую дрожь и бесконтрольный смех.       — Он псих! Я… я пытался… — продолжал говорить Шарль, захлебываясь слезами. Его трясло так, что стучали зубы. — Ножом… хотел остановить, но промахнулся… Тварь внутри него разозлилась… Ахаха… Это же ненормально!.. Он искалечил меня! Я… я не понимаю… Ахаха… он сейчас придёт… Он придёт за мной! Он так просто меня не отпустит! Он знает!.. он вернётся, чтобы закончить начатое! Он монстр!       Друзья снова молча переглянулись, охваченные ужасом. История была похожа на разбитую мозаику, кусочки которой были неровными и плохо подогнанными друг к другу, но состояние Шарля было тем клеем, который скреплял их воедино. Шарлю нет смысла врать.       — Убью… — гневно сказал Карлос, чувствуя, как злость охватывает с головой. — И эта тварь без стеснения кружилась вокруг нас, мороча нам головы?! Ферстаппену не жить!       — Нет, Карлос, — голос Пьера прозвучал жестко и холодно, как сталь. В его глазах горел не огонь ярости, а ледяная, безжалостная решимость. — Мы не будем действовать как он. Лучше поступим правильно. Мы соберём доказательства, обратимся в полицию и запрём этого ублюдка в бетонной коробке на всю его жалкую жизнь. Мы закопаем его так глубоко, что солнце для него станет лишь воспоминанием. Гниль должна разлагаться в отведённом для него месте.       Шарль разрыдался еще сильнее, понимая, что Макс вряд ли получит по заслугам. Почему-то он в это не верил. Разум, отравленный месяцами ядовитой любовью, отказывался воспринимать логичные доводы.       — Нет… Всему конец… Он придет, — его шепот был полон такой безнадежной обреченности, что по коже побежали мурашки. — Вы не понимаете… Он всегда возвращается. Он придет и убьет нас всех… одного за другим… А меня заберет последним, чтобы я видел вашу смерть…       — Никто сюда не придёт, Шарль. Все кончено. Ты дома. Ты в безопасности, понял? — Карлос попытался успокоить его. — Дверь заперта на все замки! Этот долбаный ублюдок сюда не попадет! А если посмеет сунуть сюда свою уродливую морду, я вырву ему глотку голыми руками, превращу его в кровавое месиво и выброшу на корм собакам!       Шарль лишь всхлипывал, его голова тряслась из стороны в сторону.       — Он… он…       БУМ!       Тяжёлый, сотрясающий удар по входной двери заставил всех троих вздрогнуть. Шарль издал отчаянный, заглушённый крик. Друзья тут же крепче прижали к себе дрожащего Леклера, пытаясь защитить его от того, что ждало за дверью.       В квартире повисла мёртвая тишина, такая густая и давящая, что, казалось, можно было её потрогать.       БУМ!       Ещё один тяжёлый удар по двери.       Раздался голос. Тихий. Нежный. До боли знакомый.       — Тук-тук-тук, Шарли. Ты спрятался там? В самом очевидном месте, чтобы твой Макс не заставил себя долго ждать и поскорее забрал своего заблудшего ягнёнка домой?       Сердца друзей замерли. Первый пришёл в себя Сайнс.        — Я ему сейчас хлебальник набью.        Карлос вскочил и сделал шаг к двери, сжимая кулаки. Шарль, словно очнувшись от транса, отмер, вцепившись в ноги друга мертвой хваткой.       — Нет-нет-нет! Он убьёт тебя! Убьёт, Карлос! Пожалуйста, остановись! Не открывай! Не смей открывать!       — Шарль прав, Карлос. — Пьер схватил Карлоса за плечо, тоже останавливая. — Ферстаппен опасен и без оружия, а если оно есть при нём, то это всё равно, что кидаться на льва голыми руками. Ты знаешь, на что он способен.       Карлос замер. Кровь кипела, но здравый смысл был на первом месте. Он знает, на что способен Макс. Карие глаза испанца пробежались по комнате и наткнулись на бейсбольную биту, стоявшую в углу рядом с вешалкой. Он схватил её и ударил ею по двери в предупреждающем знаке.       — Ты слышишь это, Ферстаппен? — крикнул Карлос. Его голос звучал ровно, хотя костяшки пальцев, сжимавших рукоятку, побелели от напряжения. — Если ты войдёшь в эту дверь, ты покойник! Клянусь, я размозжу тебе череп!       — Ох, Карлито, приветики, — нараспев протянул Макс с притворной лаской в голосе. — Хочешь поиграть в ножички? Шарли оказался таким трусишкой. Он даже не смог довести начатое до конца. Промахнулся, заплакал и убежал. Может быть, у тебя получится лучше? А ну-ка, открой мне дверь.       — Мы вызвали полицию, ублюдок! Слышишь?! — выкрикнул Пьер, его голос срывался, но он старался придать ему как можно больше угрозы. — Полиция уже в пути! Тебе конец!       Из-за двери послышался раскатистый, безумный смех, словно из самого ада. Смех, от которого кровь стыла в жилах.       — Полиция? Прекрасно! Они приедут, чтобы убрать ваши трупики. Откройте дверь, мальчики. Я заберу своё и уйду. Обещаю, я вас не убью… — последовала театральная пауза, — Может быть. Если будете вести себя послушно.       Пьер судорожно начал набирать номер полиции. Пальцы дрожали, он чуть не выронил телефон. Гасли шептал в трубку адрес и вкратце, задыхаясь от страха, рассказывал ситуацию, пока его взгляд не отрывался от двери.       БАМ! ТРЕСК!       И тогда раздался новый звук — не глухой стук кулака, а оглушительный хруст дерева. В щели возле замка блеснул стальной наконечник топора.       — ГОСПОДИ! — взвыл Пьер.       Все застыли в ужасе, наблюдая, как массивная дверь трещит по швам. Еще один удар — и замок с цилиндром вылетел в прихожую вместе с куском древесины.       БАМ!       БАМ! ТРЕСК!       Дерево рвалось, щепки летели во все стороны.       Баррикада? Чёрт возьми, в прихожей не было ничего достаточно массивного, чтобы остановить этот безумный натиск! Стулья? Смех!       Взгляд Карлоса метнулся по коридору — ничего. Совсем ничего. Пустота. Чёрт, чёрт, чёрт! Что делать?! Что делать?       Прятаться! Им нужно спрятаться! Забаррикадироваться и ждать полиции, молиться, чтобы они успели. Мысль пронзила мозг с такой ясностью, что от неё зазвенело в ушах.       Карлос, не медля ни секунды, подхватил дрожащего, почти безжизненного Шарля на руки и понёс его в самую дальнюю комнату их квартиры — спальню Пьера. Гасли бросился за ними. Его ноги почти не слушались, он лишь чудом не споткнулся. Проносясь мимо кухни, он судорожно схватил со стойки несколько ножей — тонкие лезвия кухонных приборов, смешная защита против топора, но лучше, чем ничего. Они ворвались в спальню. Карлос бережно, но быстро усадил Леклера на кровать, словно того мог разбить любой неаккуратный толчок, пока Пьер с размаху захлопнул дверь, и с глухим, безнадежным щелчком закрыл на хлипкий внутренний замок — жалкую преграду, которая не выдержала бы и сильного толчка, не то что целенаправленного удара.       — Комод! Пьер, помоги мне! — зашептал Карлос.        Вдвоём они, надрываясь от усилий, надсадно дыша, подвинули тяжёлый деревянный комод к двери, загородив её. Теперь они были забаррикадированы внутри. Единственной надеждой был этот массивный кусок дерева.       Пьер дрожащими руками снова схватил телефон, набирая номер полиции. Теперь он не шептал — он почти кричал в трубку, захлёбываясь словами о помощи, о маньяке с топором, о взломе, о том, что они в ловушке. Гасли, отчаявшись, выглянул в окно. Третий этаж. Ни сточной трубы, ни широкого карниза, ни даже ветвистого дерева — ничего, по чему можно было бы спуститься. Только голая стена и пустота. Прыгать — это означало бы сломать себе шею или ноги, стать лёгкой добычей. Выхода не было. Но полиция была уже в пути.       Карлос встал впереди, направляя биту на дверь. Он готов был встретить маньяка в любой момент. Шарль забился в самый дальний угол комнаты, обхватив колени руками и прижимая ладони ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу крик. Пьер присел рядом с монегаском, отдавая ему один из ножей. Каждый из них в эту минуту должен быть вооружён.       БАМ!       БАМ! ТРЕСК!       Приглушённое ломание двери доносились до них. А после с отвратительным треском дерева и торжествующим рёвом Макса, воцарилась тишина.       Монстр пробрался внутрь.       Мелодичный свист разнёсся по квартире. Грохот. Что-то упало.       — Мы играем в прятки, котята? Ну что ж, — промурлыкал он медовым, но смертоносным голосом, — Кто не спрятался…       Рамки с фотографиями друзей, висящие на стене в коридоре, упали от целенаправленного удара по ним. Стекла разбились вдребезги. Хруст раздавленных рамок и стекла был слишком громким, слишком символичным, словно Макс крушил их общую жизнь, их прошлое.       –… Тот сам виноват и сдохнет в мучениях!       По дому раздались шаги. Тяжелые. Размеренные. Бесстрастные. Как будто он не торопился. Как будто знал: они никуда не денутся. Снова послышался лёгкий насмешливый свист. Сначала шаги были приглушёнными: Ферстаппен блуждал по гостиной, кухне, ванной, изучая каждый уголок, наслаждаясь ожиданием. Но потом шаги стали всё ближе и ближе.       Ближе…       Ближе…       Ручка двери дёрнулась раз, а потом — резко, безумно, словно кто-то пытался вырвать её из пазов. Затем наступила пронзительная тишина. Сквозь дерево просочился голос, полный сладкого яда и обещания невыносимой боли:       — Вы там, мои маленькие котята? Я слышу ваше дыхание… такое шумное, такое напуганное. Не бойтесь, я не причиню вам вреда. Я ведь добрый и просто хочу немного поиграть с вами.       В дверь вонзилось лезвие пожарного топора. Древесина с громким, свирепым треском раскололась. Посыпались щепки.       Ещё удар.       Ещё.       Щель превратилась в проём, сквозь который они увидели безумный, горящий предвкушением взгляд и услышали тяжёлое дыхание.       — Ку-ку, ребятки. Кто первый? — проворковал Макс.       С последним оглушительным грохотом дверь вокруг замка поддалась. Комод выдержал, но дверь приоткрылась, и её удерживала только их громоздкая баррикада. В щель просунулась рука с пожарным топором. Макс начал размахивать им, описывая широкие устрашающие дуги, но не в их сторону, а в сторону самого комода, отрубая от него огромные куски дерева, так что невозможно было подойти и удержать его на месте.       Ребята с ужасом наблюдали, как их защита рушится на глазах. Комод сотрясался от каждого удара. Стало ясно: это не остановит.       Рука с топором пропала из проёма.       БАМ!       Удар ногой обрушился на дверь и комод. Карлос бросился вперёд, прижимаясь чуть ли не к полу, чтобы удерживать баррикаду. Рука с топором снова появилась в опасной близости размахивая рядом с Сайнсом.       Взмах. Лезвие блеснуло в тусклом свете.       Карлос успел увернуться, отползая в сторону, чувствуя, как топор рассекает воздух над его ухом.       Три удара ногой и комод отодвигается на расстояние, позволяющее телу пролезть в образовавшуюся брешь.       — А вот и я! Долго ждали?       Карлос, не раздумывая, с диким криком бросился на Ферстаппена. Его глаза горели безумным огнём ярости, а руки сжимали деревянную биту. Каждый мускул напрягся, когда он замахнулся, намереваясь сокрушить врага одним ударом.       Макс встретил эту ярость с поразительным, неприличным весельем, даже несмотря на рану в боку. Его губы растянулись в широкой улыбке, а в глазах заплясали озорные чертята. Рукоятка топора взлетела вверх, блокируя биту с такой силой, что по рукам Карлоса прошла пронзительная боль, отдаваясь до самых плеч. Дерево глухо застонало от столкновения. Макс отшатнулся лишь на шаг.       — Ну давай же, бей сильнее, Карлито! — промурлыкал он, уворачиваясь от следующего, яростного взмаха биты, который лишь вспорол воздух.       Пьер, не сводя глаз с разворачивающейся бойни, сжимал в руках кухонный нож и прикрывал собой Шарля. Его ладони вспотели, а сердце колотилось в груди, словно загнанная птица. Он выжидал. Выискивал мельчайшую брешь в обороне Макса, пока тот играючи отбивался от Карлоса, словно взрослый, дразнящий ребёнка.       И вот оно! Макс слегка отклонился, уклоняясь от очередного безрассудного удара Карлоса. Пьер бросился вперед. Остриё ножа, жадно поблескивая, целилось точно в спину маньяка. Карлос, ослеплённый гневом и жаждой одолеть врага, не заметил подмоги в лице Гасли и снова атаковал Макса, который в очередной раз игриво увернулся.       Испанец открылся.       Макс тут же этим воспользовался. Топор мелькнул и со свистом вонзился в плечо Карлоса. Боль пронзила Сайнса, он вскрикнул и выдохнул сквозь стиснутые зубы, но лезвие, слава всем богам, вошло лишь на несколько сантиметров, встретив кость. Ферстаппен не успел приложить больше силы, чтобы вогнать топор глубже, так как в этот же миг он сам вскрикнул от пронзительной, острой боли. Голубые глаза резко опустились на его ногу. Из бедра торчал нож Пьера.       Гасли промахнулся.       Широкая, безумная улыбка Макса на мгновение дрогнула, сменившись гримасой чистой агонии. Он издал короткий, резкий рык, похожий на утробное рычание раненого зверя. Кровь тут же начала проступать сквозь его брюки, тёмным, расползающимся пятном растекаясь по ткани. Заболела рана и в боку.       — Ах ты, тварь! — прорычал нидерландец, но в его голосе сквозило даже какое-то извращённое восхищение. Ему нравилось это сопротивление.       Не теряя ни секунды, Макс выдернул топор из плеча корчившегося Карлоса, и одним мощным, рассчитанным ударом ноги в грудь отбросил его в сторону. Потом, сквозь боль, свободной рукой выдернул нож из собственного бедра, сжимая его в руке.       — Неплохо, парни, но я ждал большего! — выкрикнул он, и с ещё большей безумной энергией, хромая, но ничуть не замедляясь, ринулся на Пьера.       Макс, скрипя зубами от боли, бил снова и снова, его движения были резкими, непредсказуемыми. Гасли уворачивался, метался, как мышь в ловушке, но комната была слишком тесной. Ему некуда было деваться.       Чирк! — ножом по предплечью. Брызнула кровь.       Хруст! — в бок. Лезвие топора вонзилось в плоть. Гасли вскрикнул, упал, перекатился, но Макс уже был над ним. Топор занесен для добивающего удара…       И в этот миг движение сбоку. Словно воскресший мертвец, на Ферстаппена снова ринулся Карлос.       Макс мгновенно среагировал. Смертоносная дуга топора обрисовала в воздухе путь прямо к шее Карлоса. Сайнс нырнул вниз, чувствуя, как холодный ветер свистит над самой макушкой, буквально сбривая волосы, а топорище, с тяжёлым хрустом, вонзилось в стену, оставив глубокую, уродливую зарубку.       Не давая Карлосу даже шанса опомниться и контратаковать, Макс быстро выдернул топор из стены. Сделав обманное движение, словно собираясь нанести удар по голове, он резко сменил траекторию, и острое лезвие с чавкающим звуком вошло в бедро Карлоса, прорезая плоть и мышцы. Сайнс закричал, падая на колено. Он задыхался от невыносимой боли. Макс не отпустил рукоять. Резким рывком выдернув окровавленное лезвие, он, не раздумывая, обрушил его на голову Карлоса.       — Карлос… Нет…– выдохнул Шарль, не веря в то, что он сейчас видит.       Но Макс не остановился. Ярость захлестнула его. Он бил.       Один раз. Дважды. Трижды.       Тело Карлоса обмякло, как тряпичная кукла, голова неестественно откинулась. С каждым ударом топор входил в уже разбитый череп, превращая его в месиво. Алые брызги летели на пол, на стены, на лицо Макса, оставляя багровые полосы на его улыбающейся физиономии.       — НЕТ! — крик, полный ужаса и отчаяния, вырвался из груди Шарля.       Нож все еще был у него в руке. До этого момента он и не вспоминал о нем. Его вес, еще несколько мгновений назад казавшийся таким незначительным, вдруг стал важным. С придушенным всхлипом он выскользнул из угла и бросился вперед, в отчаянном порыве целясь в чудовище.       Макс успел среагировать и, отступив лишь на полшага, встретил Леклера. Он скрутил руку Шарля, выбивая нож, и отбросил его назад в сторону угла, из которого тот выбежал.       — Вот это мой боец, — прошептал он, отвернулся от неподвижного тела Карлоса, чья смерть уже не имела для него никакого значения, и сосредоточил всё своё внимание на возлюбленном. — Я знал, что в тебе это есть, ягненок. Так даже веселее! Но опять-таки, вторая попытка и такая неудачная. Тебе так не везёт, Шарли.       Макс сделал шаг. Медленный, уверенный, угрожающий. Шарль, охваченный паническим ужасом, попятился.       ВИУ-ВИУ-ВИУ       Вдалеке сквозь хаос прорвался новый звук. Сначала тихий, потом становящийся громче. Пронзительный вой полицейских сирен. Спасение!       Макс резко поднял голову. Бешеная звериная ярость в его глазах на мгновение сменилась холодной злобой и раздражением. Его время вышло. Ферстаппен двигался с поразительной скоростью. Резкий рывок — и он уже возле Шарля. Удар в солнечное сплетение — тот согнулся, как переломленная ветка. Не давая ему вдохнуть, Макс закинул его на плечо, как мешок с драгоценным зерном.       — Мы уходим, любовь мой. Закончим нашу игру в другом более уединённом месте.       Но в этот самый момент в углу зашевелилась фигура. Пьер, которого все считали без сознания, а может, и мертвым, пришел в себя. Сквозь пелену боли он видел все: жестокое убийство Карлоса и неудачную попытку Шарля напасть. Один его лучший друг мертв, а другой висел на плече у маньяка, как подстреленный олень. Пьер был в ужасе, но несмотря на своё состояние, бросился на Макса, мёртвой хваткой вцепившись в его ноги.       Ферстаппен пошатнулся, чуть ли не потеряв равновесие, и напрягся, чтобы не дать своему драгоценному извивающемуся заложнику упасть. Он ударил ногой — жестокое, слепое движение, призванное избавиться от помехи. Но хватка не ослабла. Пьер держался, стиснув зубы, и выигрывал секунды ценой собственной жизни.       Это была та самая задержка, которая им была нужна. В коридоре раздался спешный бег, а затем — громогласный, властный крик: — ПОЛИЦИЯ! СТОЯТЬ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ!       Квартира внезапно наполнилась шумом, ярким светом фонарей и металлическим звоном. Макса окружили со всех сторон. Троим офицерам пришлось приложить усилия, чтобы усмирить его. Заложник в лице Шарля был спасён из лап маньяка, которого, казалось, невозможно было остановить. Ферстаппен не сводил глаз с Леклера, даже когда полицейские повалили нидерландца на пол и защёлкнули наручники за его спиной.       — Признайся, тебе же это понравилось, мой маленький непослушный ягнёнок? — усмехнулся Макс. — Жаль, что это конец нашего свидания. Мы продолжим потом. Обещаю.       Макса увели. Затрещали полицейские рации, наполняя воздух отрывистыми голосами. Вбежали парамедики и, спотыкаясь, бросились к Карлосу и Пьеру. Но для Карлоса было уже слишком поздно. Он стал единственной жертвой этой ужасной ночи.

*****

      Расследование было стремительным. Карлос оказался лишь верхушкой айсберга. Самой свежей раной на теле города. Полиция с ордером на обыск ворвалась в дом тихого, ничем не примечательного студента Макса Ферстаппена. В самом доме полицейские ничего подозрительного не нашли. Единственной зацепкой, уже известной и задокументированной, стал окровавленный нож, найденный в спальне. Его появление там объяснил Шарль, который в целях «самозащиты и будучи в состоянии аффекта от своего положения» напал на Макса. Позже этот момент будет рассмотрен в подобающем месте. Но оставалась загадкой дверь в подвал. Та самая, которую Леклер, живший здесь же, боялся открыть даже в самых смелых мыслях. Хотя любопытство всегда грызло его изнутри.       Дверь в подвал была заперта, но замок быстро сломали. Лестница скрипнула под тяжёлыми ботинками. В подвале полицейских ждало… разочарование? Небольшой, но отлично оборудованный спортзал располагался в подвале. Три боксёрские груши, беговая дорожка, ряд аккуратно расставленных гантелей. Ничего криминального. Следователь фыркнул и рукой в белой перчатке провел по поверхности беговой дорожки.       — Чище, чем в моей спальне. Пустая трата времени, — проворчал он и, не сдержавшись, нанёс по ближайшей груше короткий хлесткий удар.       Раздался негромкий влажный звук «шмяк». Его кулак не отскочил, а провалился внутрь, наткнувшись на что-то твёрдое и невероятно острое.       — А-А-А-А-А!       Из прорези в кожухе торчало заточенное лезвие мачете, чей кончик был теперь в крови. Следователь скорчился, прижимая повреждённую конечность к себе. Его лицо исказилось от невыносимой боли. Тёмная, горячая кровь быстро начала капать на пол, расплываясь в зловещие алые кляксы.       — Переверните здесь, блядь, всё вверх дном! — голос его сорвался на визг. — Ни одного ебаного сантиметра помещения не пропустите! Выпотрошите этот грёбаный спортзал!       Две из трех груш были аккуратно набиты острыми, режущими предметами. Идеальное незаметное место, которое никто не заподозрит. Комната перестала быть спортзалом. Она стала хранилищем доказательств, замаскированной под житейскую обыденность. Полицейские перевернули её с ног на голову. Когда они отодрали приклеенный по всему периметру серый ковёр, под ним обнаружился люк. Замысловатый замок взломали с большим трудом.       И ад выдохнул им в лицо своим ледяным смрадным дыханием.       Замороженные органы в банках с мутным формалином плавали, как жуткие мармеладки. Тщательно очищенные кости, собранные в причудливые скульптуры. Череп, увенчанный короной из ребер. Кисти рук, сложенные в молитвенном жесте из фаланг пальцев. Это была не сокровищница маньяка, а болезненная биологическая выставка, организованная с безумной гордостью. Рядом со всем этим были набор кислот, инструменты для разделки туш, подробные досье с фотографиями будущих жертв, их распорядком дня, слабостями. А напротив, на манекенах — коллекция масок: профессиональные парики, грим, протезы, поддельные документы. Целый гардероб для разных личностей. Убийца-хамелеон, для которого человеческая жизнь была лишь материалом для его больного искусства.

Зал суда.

      Воздух в зале суда был густым. Каждый вдох давался с трудом. Слышались шепотки, тихие судорожные вдохи, скрип стульев. Макс Ферстаппен сидел за столом защиты в оранжевой робе подсудимого и с накрепко зафиксированными наручниками на запястьях. Его лицо выражало спокойствие, граничащее с откровенной скукой. Голубые глаза неотрывно испепеляли Шарля.       Леклер, бледный и трясущийся, сидел напротив за столом обвинения, стараясь избегать этого убийственного взгляда. В его зелёных глазах застыл невыносимый ужас пережитого ада. Мёртвое окровавленное лицо Карлоса с широко открытыми карими глазами постоянно стояло перед взором. Слеза скатилась по щеке. Шарль не стал её вытирать, а вместо этого метнул взгляд влево, в поисках опоры, и нашёл.       Пьер.       Гасли сидел в первых рядах. Сжатые губы, мрачный взгляд. Кивок — короткий, почти незаметный. Но для Шарля он значил всё. Я здесь. Я не дам тебя в обиду. Держись, дружище.       В центре зала возвышалась трибуна. К ней подошла прокурор. Её низкий голос, вибрирующий от сдерживаемой, почти физически ощутимой ярости, обрушился на зал.       — Ваша честь, уважаемые присяжные заседатели, сегодня мы присутствуем при рассмотрении уголовного дела в отношении Макса Эмилиана Ферстаппена, обвиняемого по целому ряду особо тяжких преступлений. Это не просто дело об одном убийстве, — голос прокурора усилился, — это история о маньяке, который на протяжении многих лет хладнокровно и расчетливо убивал людей, превращая их жизни в свои чудовищные «сувениры».       Она сделала паузу, обведя взглядом присяжных, чьи лица выражали смесь отвращения и ужаса.       — Обвинение основывается на совокупности неопровержимых доказательств. В ходе обыска в доме подсудимого были обнаружены улики по двенадцати эпизодам умышленных убийств, совершенных с особой жестокостью. Более того, были найдены доказательства истязаний, совершенных с применением пыток, а также изнасилований, повлекших особо тяжкие последствия. — Шарль ощутимо вздрогнул на этом моменте. — И самое ужасное — надругательство над телами умерших, совершенное с особой жестокостью.       На небольшом мониторе, расположенном сбоку от стола прокурора, загорелся экран. По нему стали транслироваться шокирующие фотографии из подвала Ферстаппена: стеллажи, заставленные герметичными банками с человеческими органами, фрагментами конечностей, черепами, отполированными до блеска. В зале раздался гул, переходящий в сдавленные стоны. Некоторые присяжные отвернулись, другие закрыли лица руками. Одна из женщин-присяжных схватилась за сердце.       Макс даже не вздрогнул, когда на большом проекционном экране появилась фотография его «коллекции». В его глазах лишь на мгновение мелькнула досада, словно у художника, чью незаконченную работу выставили на всеобщее обозрение. Но взгляд его по-прежнему был прикован к Шарлю. Монегаск застыл в ужасе. Его лицо стало пепельным, а в зелёных глазах мелькнул чистый ужас. Он прикрыл рот рукой, сдерживая рвотные позывы, и резко отвернулся, уткнувшись лицом в ладони. Макс позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Он подавил резкое желание сию же минуту подойти к Леклеру, прикоснуться к нему, с наслаждением и пристрастием расспросить, что он думает об этом. Кажется, Шарли не оценил кропотливого искусства. Жа-аль. Макс бы подарил ему столько сердец… Чужих. И своё, конечно, тоже. Но ситуация между ними изменилась. Координально. Это расстраивало Ферстаппена больше, чем сам суд.       Прокурор продолжила, её голос стал твёрже, наполненный негодованием:       — Макс Эмилиан Ферстаппен не просто убивал. Подсудимый коллекционировал и играл с чужими жизнями. Подсудимый угрожал Шарлю Леклеру, одному из выживших, расправой над его близкими, подвергал его невыносимым психологическим пыткам и насиловал. Макс Эмилиан Ферстаппен должен быть изолирован от общества навсегда. Это подтверждает недавний эпизод с проникновением в чужую собственность и хладнокровное, циничное лишение жизни Карлоса Сайнса.       В зале раздались сдавленные всхлипы. Родственники Карлоса, сидевшие в первых рядах, не выдержали и зарыдали в голос.       — Ваша честь, господа присяжные, — голос прокурора набрал силу, — несмотря на то, что подсудимый не признает своей вины, она доказана неопровержимыми фактами, собранными следствием, показаниями свидетелей, данными судебно-медицинской и криминалистической экспертиз. Последствия его деяний очевидны и ужасающи. Мы просим уважаемый суд объективными и беспристрастными глазами взглянуть на это опасное деяние, на неопровержимые доказательства его совершения, учесть все имеющиеся факты вины и все отягчающие обстоятельства. Мы требуем назначить Максу Эмилиану Ферстаппену меру наказания в виде пожизненного лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима без права на условно-досрочное освобождение.       Прокурор, тяжело дыша, вернулась на своё место, окинув подсудимого взглядом, полным праведного гнева.       Настала очередь защиты. Адвокат Ферстаппена, мистер Хартман, был скользким типом, что казалось, будто за ним тянется маслянистый след. Его костюм был безупречен, а улыбка обманчива. Он не спеша подошёл к трибуне, поправил манжеты и начал свою речь, основанную на фундаменте блестящего безумия.       — Уважаемый суд, дамы и господа присяжные, — начал он своим вкрадчивым, обволакивающим голосом. — Мы здесь не для того, чтобы отрицать факты. Никак нет. Мы здесь для того, чтобы понять «почему»? Понять истинные мотивы, истинную природу того, что произошло. Посмотрите на этого человека, — адвокат театрально указал на Макса, который продолжал сидеть с невозмутимым видом, — разве он похож на чудовище? На бездушного монстра, каким его пытается представить сторона обвинения?       Адвокат выдержал паузу, позволив своим словам повиснуть в воздухе.       — Мой клиент — результат огромного давления, систематических детских издевательств, которые исказили его представление о власти, о контроле, о связях между людьми. Он человек с изъяном, с глубокой, невидимой раной. Ранее не диагностированное тяжёлое диссоциативное расстройство идентичности, или, как принято говорить в народе, множественная личность, привело к тому, что на месте человека, который мог бы принести огромную пользу обществу, появился… монстр. Но мой клиент не родился монстром! Его медленно, годами, формировало окружение, травмы, предательства. Его психика сломалась, пытаясь защитить себя от невыносимой боли. Он не понимает до конца, что творил. Он жил в своём собственном, искажённом мире боли, где реальность смешалась с галлюцинациями, а моральные нормы были стёрты. Его действия были следствием болезни, а не злой воли. Мы предоставили результаты независимой судебно-психиатрической экспертизы, которая подтверждает глубокое расстройство личности, исключающее вменяемость в момент совершения деяний.       Адвокат повернулся к Шарлю, который вздрогнул под его взглядом.       — А господин Леклер… Он, безусловно, пережил страшный опыт. Но был ли он только жертвой? Или его роль была куда более… активной? Не провоцировал ли он, сам того не осознавая, болезненные реакции у моего клиента? Не было ли в их отношениях тёмных сторон, которые господин Леклер предпочитает скрывать? Мой клиент, находясь в своём болезненном состоянии, видел в господине Леклере не жертву, а кого-то вроде… соучастника, объекта его болезненной, но, как ему казалось, настоящей привязанности. Возможно, господин Леклер просто струсил, когда ситуация вышла из-под контроля. Мы не отрицаем боль, но мы просим суд рассмотреть все аспекты этой трагедии, включая психическое состояние моего клиента, и принять справедливое решение, которое позволит ему получить необходимое лечение, а не просто быть брошенным в тюрьму.       А потом слово дали Шарлю. Он медленно подошёл к трибуне, его бледное лицо и дрожащие руки выдавали сильнейшее нервное напряжение.       — Я… я не мог уйти, — прошептал Шарль, его голос был настолько тихим, что судебный секретарь попросил его повторить.       — Он угрожал вам? Связывал? Держал в заточении? — тут же накинулся на него мистер Хартман, не давая сказать больше одного предложения.       — Нет… не в прямом смысле. Но он говорил, что стоит мне сделать шаг, проявить неповиновение, и… — Шарль запнулся, его взгляд метнулся к Максу, который смотрел на него с какой-то мучительной нежностью, отчего по спине пробежал ледяной холодок. — Это была тюрьма без решёток. Он меня удерживал в своём доме.       — Вы жили в одном доме. Спали в одной спальне. Вы готовили ему еду, делили трапезы. Разве это похоже на жизнь заложника? — адвокат приближался, его тень накрывала хрупкую фигуру Шарля. — Было ли в ваших отношениях что-то большее? Взаимность? Может быть, вы сознательно оставались, потому что чувствовали его боль? Потому что хотели его спасти? Или… — Адвокат сделал драматическую паузу, обводя присяжных взглядом, полным многозначительности. — Или вы просто боялись признаться в своих чувствах? Может быть, ваш страх был не перед ним, а перед собой? И, наконец, господин Леклер, ответьте суду: что именно произошло в ту ночь, когда вы, по нашим данным, напали на спящего обвиняемого с ножом? Это был акт самообороны? Или это было умышленное нападение? Попытка расправиться с человеком, который, как вы утверждаете, держал вас в плену? Вы нанесли ему ножевое ранение в бок. Это было проявление агрессии, не так ли?       Шарль пошатнулся, его лицо побледнело.       — Нет! Это… это была самозащита! — голос Шарля сорвался на хриплый крик. — Я… Я схватил первое, что попалось под руку! Я хотел только выбраться! Выжить!       — Самозащита, напав на спящего? — ядовито спросил адвокат, приближаясь к Шарлю вплотную. — Какая удобная трактовка! Нет, вы собирались хладнокровно убить Макса Эмилиана Ферстаппена!       — Возражаю, Ваша честь! — резко поднялся адвокат Леклера, мистер Бромс. — Защита оказывает давление на свидетеля и искажает факты! Мой клиент находился в состоянии крайнего аффекта, вызванного многомесячным психологическим и физическим насилием! Это была не атака, а отчаянная попытка спастись!       — Ваша честь, свидетель противоречит сам себе! Его показания непоследовательны, — настаивал Хартман.       — Непоследовательны? Жертва серийного маньяка, находящаяся на грани нервного срыва, не может быть непоследовательной? Это возмутительно! — адвокат Бромс отвечал с ещё большим возмущением.       В зале начался неистовый спор, переходящий в крик. Судья несколько раз стукнул молотком, пока не восстановил порядок.       — Тишина! Тишина в зале! — прогремел его голос. — Оба адвоката, сядьте! Мистер Хартман, воздержитесь от умозаключений.       Адвокаты сели, бросая друг на друга испепеляющие взгляды. Шарль стоял, тяжело дыша, чувствуя себя загнанным зверем. Макс наблюдал за ним. Его губы снова тронула лёгкая, едва заметная улыбка. Бедный, бедный Шарли. Ягнёнку сейчас та-ак тяжело, как мило это смотрится со стороны.       Макс не боялся исхода. Он давно всё решил и не пожалел денег на самого подлого и эффективного адвоката не для оправдания, а для этого спектакля. Чтобы сломить Шарля. Чтобы связать их навечно общей трагедией. Если не вместе в доме, то вместе в тюрьме. Если не в любви, то в ненависти. Лишь бы не отпускать. Ведь мы всегда будем вместе, да, Шарли?       А потом дали слово подсудимому. Макс медленно поднялся, его движения были грациозными и выверенными. Он не смотрел на присяжных, его взгляд был прикован только к Шарлю.       — Ваша честь, уважаемые присяжные… — начал Макс, и его голос был удивительно мягким, почти сломленным, контрастируя с тем, что о нём говорила прокурор. — Я… я стою здесь перед вами, и мне стыдно. Мне стыдно за ту боль, которую я причинил, за тот ужас, который я посеял. Но я прошу вас… прошу вас понять. Я не отдавал себе отчёта. Не в полной мере. Я был потерян.       Он оторвал взгляд от Леклера, оглядываясь на собравшихся людей, и в его глазах плескалась тщательно выверенная смесь раскаяния и искренней, как казалось, боли.       — С самого детства я чувствовал себя иным. Непонятым. Мир был слишком жесток, слишком громок, слишком равнодушен. Я искал связи, искал понимания. Но каждый раз натыкался на стену. Люди уходили. Люди предавали. Я пытался удержать их, но… я не знал как. Мои методы… они были неправильными. Да, я признаю. Но я никогда не хотел причинять зло ради зла. Я просто хотел… чувствовать. Хотел, чтобы меня увидели. Хотел, чтобы меня не бросали.       Макс сделал паузу, его голос надломился. Он снова посмотрел на Шарля, и в его взгляде была такая глубина тоски, что даже некоторые из присяжных ощутили прилив жалости.       — А потом появился Шарль, — произнёс он, и это имя прозвучало как нечто сакральное. — Он был моим светом. Единственный, кто, как мне казалось, мог меня полюбить. Я так боялся потерять его, как потерял всех остальных. Этот страх… он пожирал меня изнутри. Он заставлял меня делать ужасные вещи, чтобы… чтобы Шарль остался. Чтобы он был рядом. Я не хотел, чтобы он страдал. Я хотел, чтобы мы были вместе. Всегда. И он… — Макс указывает на Шарля пальцем, — Шарли понял это. В конце концов, он ПРИНЯЛ мои правила. Он схватил нож. Он набросился на меня. Разве это не высшая форма любви? Когда два человека становятся единым целым даже в своем падении, даже в своем безумии? Мы связаны кровью, болью и этим поступком. Он стал таким же, как я. Мы равны. И разве такая связь не заслуживает прощения? Я болен. Я нуждаюсь в помощи. Но я умоляю… помогите не только мне. Помогите нам обоим. Пожалуйста!       Ложь Макса была так искусно переплетена с крупицами правды, с истинными чувствами, которые были искажены его извращённым сознанием, что она давила на жалость, играла на чувствах людей, не знакомых с глубинами его безумия. Он был мастером манипуляции. Он знал, как посеять сомнение. Его слова, его тон, его взгляд — всё это было частью тщательно продуманной игры, целью которой было не столько оправдание, сколько эмоциональное воздействие.       Макс опустил голову. По его щеке, точно по задуманному сценарию, скатилась единственная слеза. Это был шедевр симуляции, последний штрих в его выступлении. Ферстаппен заметил, как в глазах его ягнёнка, его жертвы, его единственной любви, плещется чистейший, беспомощный ужас. И это было прекрасно.       Адвокат Шарля немедленно поднялся.       — Ваша честь! Господа присяжные! Мы только что стали свидетелями отвратительной, но, к сожалению, предсказуемой попытки манипуляции! Обвиняемый, мастер искажения реальности, пытается прикрыть свои чудовищные преступления маской страдальца и жертвы обстоятельств! Это не любовь, а одержимость! Подсудимый извращает чувства моего клиента, его травму, его ужас, представляя это как некую идиллическую, пусть и трагическую, связь! Это оскорбление для всех жертв и для самой справедливости!       Адвокат Макса, мистер Хартман, тут же встал на защиту своего клиента, его голос был всё так же вкрадчив, но с нотками раздражения.       — Ваша честь! Обвинение пытается отрицать саму возможность сложных человеческих эмоций! Мой клиент, возможно, выразил свои чувства необычным образом, но это не делает их менее искренними! Он говорил о своей боли, о своей привязанности! Разве жертва издевательств не имеет права на такие чувства? Его восприятие мира искажено, да, но чувства, выраженные им, имеют под собой реальную основу. Это не манипуляция, это крик измученной души, которая, возможно, любит тем единственным доступным способом!       Макс вернулся на своё место, продолжая не отрывно сверлить взглядом Шарля. Леклер, несмотря на гнев своего адвоката, несмотря на омерзение, которое он испытывал, также смотрел только на Макса. Его сердце билось в бешеном ритме, а в голове мелькали отрывки воспоминаний: страстные прикосновения Ферстаппена, его слова, его взгляд, который мог быть как нежно-ласковым, так и бездонно-пустым. Он чувствовал смесь ужаса, ненависти, но где-то глубоко, под слоями травмы, мелькал призрак той извращённой, абьюзивной привязанности, которую Макс так искусно описал. Это была не угроза, а кошмарная истина. Зал суда был лишь декорациями для их вечной, изуродованной драмы.       Но паутина, искусно сплетённая Максом, была разорвана железными фактами. Фотографиями. Вещественными доказательствами. Когда присяжные удалились на совещание, в зале повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Они вернулись быстро. Слишком быстро.       «Виновен по всем пунктам обвинения».       Затем начался этап вынесения приговора.       Тот же адвокат защиты снова поднялся, и на его лице отразилось мрачная решимость.        — Ваша честь, мы уважаем решение присяжных, но вопрос о преступном умысле остаётся открытым. Тяжёлое психическое заболевание моего клиента, подтверждённое тремя независимыми психиатрическими экспертизами, означает, что он не может нести уголовную ответственность в традиционном понимании. Заключение его в тюрьму строгого режима было бы средневековой жестокостью по отношению к тяжелобольному человеку. Ему нужно лечение. Ему нужна помощь. Мы просим поместить его в психиатрическую лечебницу строгого режима Хейвендейл для принудительного лечения.       Споры продолжались. Шарль почувствовал, как облегчение сворачивается у него в животе, превращаясь во что-то холодное и тяжёлое. Они собирались это сделать: заглянуть в бездну и объявить её не злой, а нездоровой. Они собирались попытаться вылечить это.       Судья, пожилой мужчина с усталым лицом, наконец заговорил.       — Макс Эмилиан Ферстаппен, вы признаны виновным в серийных преступлениях. Суд признает крайнюю жестокость ваших действий. Однако суд также принимает во внимание убедительные медицинские доказательства тяжелого психического расстройства, из-за которого вы были неспособны осознавать аморальность своих действий в момент их совершения.       Шарль перестал дышать в этот момент.       — Таким образом, суд постановил, что вы будете помещены в Центр принудительного лечения Хейвендейл на неопределённый срок, до тех пор, пока комиссия психиатров не решит, что вы больше не представляете угрозы для общества.       Угроза. Это слово было таким сухим, таким неподходящим для описания ужаса, который приносил Макс.       Когда судья огласил приговор, Ферстаппен улыбнулся. Едва заметно. Это была улыбка хозяина, который только что проиграл одну партию, но знает, что игра ещё не окончена. Он встал и позволил увести себя, но напоследок нидерландец снова кинул взгляд на Шарля и подмигнул.       «–До встречи, Шарли. Надеюсь, ты будешь по мне скучать, мой сладенький ягнёнок. Я обязательно вернусь за тобой.»       И в этот момент что-то внутри Шарля сломалось. Окончательно и бесповоротно. Суд признал, что он стал жертвой обстоятельств, жертвой манипуляций Макса. Он был свободен. С него сняли все обвинения в связи с инцидентом с ножом. Но когда он вышел из здания суда под слепящий солнечный свет, под вспышки камер, похожие на стробоскопы, и под выкрикиваемые вопросы, похожие на обвинения, он понял правду. Эта свобода была пустым понятием, лишенным смысла. Она была не облегчением, а тяжким бременем. Макс все еще был где-то там, его взгляд, его обещание вечной погони, его улыбка были выжжены в сознании монегаска. Шарль был свободен, но навсегда прикован к кошмару, к памяти о Максе, к их прежней жизни, которая теперь лежала на полу в осколках, перепачканных кровью. Он знал, что Ферстаппен никогда его не забудет. И Шарль тоже никогда не забудет Макса. Их изуродованная и извращённая связь была неразрывной. И это было его приговором.