Зажигается свет

Глава 2. “Холм”       Мона исчезла в дневном свете, но мы оставим её ненадолго, ведь не так важны нам её дела, дорогой читатель, они довольно скучны. Я полагаю, что она была на званом ужине со своим мужем, или выбирала очередное ненавистное платье, или, может, сидела в парке, слушая пустую болтовню одной из жён сослуживцев её мужа, в общем, думаю, что ни вам, ни Моне сии вещи не интересны, потому предлагаю последовать со мной за Саввой, который через несколько минут после Моны вышел, насвистывая, и двинулся в сторону холма, возвышавшегося над городом, миновал пустующие торговые ряды, пробежался, с присущей ему юношеской беспечностью, по низенькому каменному мосту. Выйдя из города, он пошёл не в сторону фабрики, серой и облезлой, выпускавшей тяжёлые клубы дыма, точно плюющей в воздух, а свернул, прошёл по маленькому ручью и начал своё восхождение на холм.             Спустя десять минут юноша уже стоял на опушке густого леса, ветер гулял в его волосах, точно среди верхушек сосен, Савва осматривал город, маленькие точки сновали по улицам, быстро, медленно, стремительно... В этом было что-то упоительное: наблюдать за человеческим муравейником, точно сам Савва был высшей силой и мог в миг растоптать город у подножия и обрушить весь свой гнев на неправедных людей. Он постелил куртку, скинул шапку, лёг на спину: на глубоко синем, как глаза Моны, потрескивающем осеннем небе лениво плыли два облака, словно сцепившись. Он думал... А впрочем, ни о чём он не думал. Он просто был. Впитывал в себя октябрьский холод, свежий, потрескивающий воздух и шум сосен над головой. В последнее время он сильно заработался, на фабрике они теперь были с рассвета до тёмной ночи, в августе пришёл правительственный заказ: фабрика отстроила второй цех, закупила станков, отправила больше несчастных на добычу, но... Людей не прибавилось. Савва с работниками разрывались на части — всё надо было успеть. С другого конца города, от текстильного и машиностроительного заводов присылали подмогу — Савва часто видел Влада, который, к сожалению, помимо искусства был вынужден заниматься и таким, совершенно противоположным делом — надо было как-то выживать, кормить семью —             Савва вздохнул. Уже полгода как не было с ним Поленьки, его юной сестры, умершей от туберкулёза. Болезнь сожгла маленькую девочку быстрее, чем Савва осознал, что делать. Он звал Леонида, зная и уважая того с детства, но тот, покачав головой, положив Савве руку на плечо, лишь тихо прошептал: «Два дня». Вместе с Поленькой угасла радость в тесной квартирке, оставшейся в наследство от родителей, Савва редко бывал там, зачастую отсыпался на фабрике или в кафе — Полина Андреевна делала вид, что ничего не замечает, но на Саввином месте его всегда ждал тёплый завтрак и чай, она стала ему как мать, приняла его в кафе, когда он, похоронив сестру, с головой ушёл в работу, не давая себе продыху, однажды упав в обморок на каменном крыльце. Писать он любил с детства, его отец, учитель музыки, обучил его чтению и слову с малых лет и всегда следил за тем, чтобы у сына был должный уровень образования. Вчера вдруг, будто вняв молениям трудящихся, привезли в чёрных повозках, не пропускающих свет, две группы людей. Те были хмурые, болезненные, грязные. Их согнали на двор фабрики и отправили работать на добычу. По обращению руководителей с ними нетрудно было понять, что это осуждённые. Кто их знает, за что... Может, за убийство, а может, за кривой взгляд в сторону высокопоставленного лица. Разговаривать с ними категорически запрещалось.       Неспокойно было в последнее время. Только недавно, кажется, проложили железную дорогу, а вот уже спешат по ней изо всех сил, дымя, чёрные паровозы... Они привозили материал, чертежи, новых руководителей... Что-то творилось, назревало. Говорили, будто новое правительство начало с запретов, народ бунтовал, бунты подавляли, тюрьмы полнились всяческого рода людьми… А впрочем, и ладно. Пока до "У" не дошло, и слава Богу.       Савва спал. Что снилось ему, увы, не знаю, однако он весь расплылся в блаженной улыбке. Далёкое солнце золотило его каштановые кудри, шум города у его ног смешивался с шумом сосен, напевая своеобразную колыбельную. Удивительная вещь — сон. Во сне человек совершенно не знает о том, что происходит вокруг. Он добровольно встаёт спиной к событиям и позволяет себе предаться сладостным видениям… Мне иногда думается, что многие катастрофы не случились бы, не спи тот или иной человек когда-нибудь... Савва спал глубоко, и потому не слышал и не видел двух мужчин, поднимающихся по склону и ожесточённо спорящих.       Спереди резво вышагивал долговязый тип мерзкой наружности, удивительно похожий на паука. Он гневно потрясал тонкими длинными руками и периодически дёргал себя за жиденькие рыжие усишки. За ним спешил, задыхаясь, низенький мягкий человек с безмозглой физиономией. Его коротенькие руки с узловатыми пальцами оттягивали ремень от серых брюк, слишком плотно давящий на то, что было когда-то талией, а теперь же представляло из себя огромных размеров расплывшееся нечто. Паук, не заметив Савву, прошёл через всю поляну и остановился, ожидая Мешочного, тот причитал, вырывая на себе волосы: — Дмитрий Матвеевич, ну Дмитрий Матвеевич, ну как же так?! Что же делать-то теперь... Я добросовестно служил городу больше тридцати лет! И всего около трёх тысяч убийств, пяти тысяч ограблений, и, пожалуй, около тысячи - двух взяток, но это же мелочи... Население всё то же, чуть больше миллиона, мы прекрасно снабжаем всю страну, я ничего не делал, я честно исполнял свои обязанности… Мешочный уже волочился за Дмитрием Матвеевичем, тот быстро развернулся и схватил Мешочного за грудки: — Иван Филиппович, прекратите. Государство отправляет вас на заслуженный отпуск. И я рекомендую вам с улыбкой светлой радости этому подчиниться. — Но... Но… — Пролепетал Иван Филиппович. Паук отпустил того и вкрадчиво прошептал: — Я бы даже рекомендовал вам убраться отсюда поскорее. Слухи о вашей непокорности дошли до верхов. Такое не прощается. Вот если бы сразу подчинились, может быть, всё и не было так критично. — Иван посерел. — Что же, — проговорил он. — Хорошо. Однако мне следует довести до конца одно дело... Дмитрий Матвеевич покачал головой: — Всё будет доведено без вас. Мешочный вдруг собрал, видимо, всю свою храбрость, оставшуюся в дряблом теле, и топнул ногой, наступая на паука. — Нет уж, это вы, сударь, прекратите! Сам решу, что и как сделать, я заслуженно стоял во главе "У" — Договорить помешал нож, приставленный к пухлой жирной шее. Паук блеснул глазами: — Вы хотели ещё что-то сказать? Мешочный обмяк о Дмитрия Матвеевича, тот свистнул, из-за деревьев показались двое здоровых парней. Паук щёлкнул пальцами: — Этого закрыть и доложить Винсенту Вениаминовичу. Парни, заржав, как кони подхватили, тужась, тушку Ивана Филипповича. Паук вздохнул, взглянул вниз, на "У", плюнул, развернулся и пошёл прочь. Парни медленно последовали за ним.       Через пару минут любопытная белка разбудит Савву, однако тот не заметит ничего необычного и поспешит вниз, он обещал быть сегодня в баре с Леонидом, и не захочет опаздывать. В это время в бывшем здании ратуши зажжётся свет, и ударят шесть раз старинные часы. Мона уронит вилку на пол на званном ужине, испугавшись резкого боя. В город медленно, но неумолимо въедет, весь в клубах чёрного смолянистого дыма, паровоз номер два дробь семь.