Зажигается свет

О, остановись, машинист, прекратите свой ход, колеса! Разверните паровоз, проезжайте мимо "У", сюда вам не надо! Быть может, еще можно избежать катастрофы… Паровоз два дробь семь остановился на перроне У-нского вокзала, со страшным скрипом открылись красные, по новой моде сделанные, двери, и паровоз принялся выплевывать своих пассажиров одного за другим. Девочки в богатых платьицах, похожие на ангелочков с рождественской открытки, с их маленькими, точно фарфоровыми собачками, люди, по походке которых понимаешь их важность, нервные желтоватые дамы, мужчины в черных, по-иностранному скроенных, костюмах... Их было двое. По платформе шли двое мужчин среднего возраста, один, рыжий, с пустыми чертами лица и слегка голубыми глазами, звался Андреем Манном, до недавнего времени он занимал в "У" пост начальника полиции, разбирал бумаги, в основном. Иногда, шутки ради, брался за убийство или кражу, но в целом считал себя фигурой слишком важной для такого дела, как собирание денег и мнимое защитительство, проживал Манн со своей молодой женой по адресу: улица Пяти Дам, 19, в одном из безвкусных крупных особняков. Получив его в подарок на свадьбу, Андрей нанял архитектора втридорога, дабы тот произвел некий ремонт и придал дому, как говорил Манн: "вид такой, чтобы люди осознавали мою интеллектуальность." Архитектор, закончивший *** училище, постарался на славу, и теперь особняк благородного желтого цвета украшали прекрасные нимфы, правда, посеревшие от вечного дыма, исходящего от пяти фабрик, все же долетающего до богатого квартала. Любуясь нимфами, на крыше дома стоял гордый надзиратель — кентавр о трех ногах – поговаривали, что скульптор был знатно пьян, когда исполнял этот заказ. Андрей Манн наверх не смотрел никогда. Он не любил витать в облаках, был человеком крайне практичным и всегда следил за тем, чтобы не запачкать ботинок или брюк. Говорили ещё, что в студенчестве он пописывал романчики, однако мне, дорогой читатель, не верится, что Манн был способен на такое усилие, а посему я предлагаю нам не судачить, как бабки на базаре, а обратиться ко второму человеку рядом с Манном. Когда видишь одного из таких людей на улице, сразу же чувствуешь себя червяком и спешишь уползти в подворотню, чтобы ненароком не попасть под каблук этому господину. Именно такие люди творят самые ужасные преступления. Один вельветовый их костюм, одни их вылизанные туфли, одна величественная проседь выдает в них крайнюю сволочь. От таких людей пощады не ждешь. Служишь этим каждый день, словно последний... Как уже мог догадаться прозорливый читатель, это был тот самый Винсент Вениаминович, о котором говорил Дмитрий Матвеевич, Винсент Вениаминович был отставной майор, поднявшийся при нынешнем правительстве, и носивший в народе звание очень простое, но точное — “Дьявол”. От Дьявола не возвращались. Он шел почти не слушая говорившего Манна, крепкая трость с золотым набалдашником мерно стукала о брусчатку каждые две секунды. Тук-тук, тук-тук, тук-тук, бдыщь! — открылась дверь лакированного автомобиля, и услужливый водитель отсалютовал Винсенту Вениаминовичу. Дьявол кивнул Манну: — Благодарю за приглашение, Андрей, постараюсь быть. Манн весь изошелся в радости и, чуть ли не приплясывая, поклонился до пояса. — Буду крайне ждать, Винсент Вениаминович. Машина уехала, Манн поймал проезжающую мимо бричку. — Ратуша и побыстрее. Извозчик кивнул, принял монету и цокнул. Оставим Манна, пусть едет к своей жене и радуется. Мимо брички пробежала юная девушка с острыми чертами лица, которую очень легко было спутать с юношей из-за коротко остриженных каштановых волос, которые вились вокруг лица ее, попадая в ярко-зеленые горящие глаза. На слишком холодное для октября васильковое платье был накинут несуразный серый шерстяной платок. Ася Шигарева бежала изо всех сил. Ей необходимо было успеть к Полине Андреевне, она обещал непременно быть в кафе сегодня и помочь. С чем сама Ася не знала, однако ясно было одно — через три минуты самое большее она обязана была оказаться на другом конце огромного города. И Ася бежала. Выбившись из сил, она остановилась, тяжело дыша. Взглянув на большие привокзальные часы, хлопнула себя по лбу: — Черт побери! — Ася, вы ли это? Молодой блондин с мягкими чертами лица и почему-то карими глазами окликнул девушку. — Антон... — Ася выдавила вежливую улыбку. Антон улыбнулся. — Спешите? А я тут как тут, прямо как рыцарь, не находите? Почему-то всё время вас спасаю... Ася кивнула: — Действительно... Только вот сейчас вы мне очень поможете, если отойдете и прекратите донимать меня вашей пустой болтовней. Антон покачал головой: — Ася, жестокая вы девушка, садитесь же скорей в мою бричку, и Иван отвезет вас, куда вам там надо. Ася усмехнулась: — Неужели.. Какой чудесный поступок. Что, и брички отца не пожалеете? Что ж, я воспользуюсь вашей помощью, однако, знаете, моя матушка крайне не одобряет езду с незнакомыми мужчинами... Антон лишь вздохнул: — Что ж, я, пожалуй, пройдусь пешком. Ася подмигнула: — Почувствуете жизнь обычных людей, как говорится. И запрыгнула в повозку. Кони тронулись, Антон нахмурился: — Господи, что же произойдет раньше? Она влюбится в меня или я сойду с ума?! *** Ночь накрыла "У". Неумолимо и быстро скрывая улицы в черном густом тумане, лишь фабрики дымили, им было совершенно плевать на смену времени. Андрей Манн забрал свою жену со званного ужина в ратуше, где сегодня весь вечер раздавались женский хохот и визги, Леонид проводил Савву до дверей кафе, ласково потрепал юношу по каштановым кудрям и, улыбнувшись в седую бороду, скрылся в ночи и направился к больнице. Томно вздохнула в своем сне Сашенька Бриц, настороженно вздернула голову Ася, захрапел Влад в подвале текстильного завода... В мэрии горел свет. Двенадцать мужчин выкурили двенадцать сигар и выпили двенадцать стопок коньяку. В этот темный час, когда только страшные духи рыскают по улице, в этот ужасный час принялось ровно шесть указов. Алый, словно кровь, сургуч вскипел в чаше. С тяжелым звуком опустилась золотая печатка Винсента Вениаминовича, острая рука его вывела последнюю букву подписи. Шесть листов были тут же скопированы переписчиками. Шесть листов отправились в типографию. О бедные мои, бедные, завтра вы проснетесь уже в другом мире….