Обратная гравитация

Дождь барабанил по крыше дома, ровным гулом заглушая все остальные звуки мира. В гостиной, залитой тусклым светом настольной лампы, стояла тишина, натянутая, как струна. Воздух был густым от невысказанного и от того, что назревало уже несколько недель, месяцев, а может, и с самого начала. Нил Джостен стоял у окна, спиной к комнате, наблюдая, как капли стекают по стеклу. Его поза не была ни расслабленной, ни агрессивной. Тихая, сфокусированная энергия исходила от него волнами. Он чувствовал на своей спине вес взгляда. Эндрю Миньярд сидел в глубоком кресле, уткнувшись взглядом в выключенный телевизор. Он был закутан в свое обычное черное худи, но сегодня он, казалось, не скрывал, а защищался им. Его руки, обычно такие выразительные в своем ледяном спокойствии или резком жесте, лежали на подлокотниках неподвижно, пальцы слегка впивались в ткань. Он не курил. Это было первым признаком. — Дождь не прекратится до утра, — произнес Нил, не оборачиваясь. Его голос был низким, негромким, но отсекающим все посторонние шумы. Он звучал не как констатация факта, а как приговор. Как начало. Эндрю ничего не ответил. Он лишь перевел взгляд с телевизора на спину Нила — на напряженные плечи под тонкой тканью футболки, на линию позвоночника. Он видел в этом жесте не бегство, а вызов. Нил ждал. И Эндрю… Эндрю устал. Устал от внутреннего монолога, от постоянной необходимости быть щитом, стеной, неподвижной скалой. Где-то глубоко внутри, в том темном уголке, куда он редко заглядывал, таилось изнурительное желание перестать решать. Просто позволить. — Подойди, — сказал наконец Эндрю. Его голос был лишен привычной плоской интонации. В нем слышалась усталость, почти хрипотца. Нил медленно обернулся. Его глаза, обычно такие яркие и неистовые, теперь были цветом спокойного океана — глубокими, непроницаемыми, таящими в себе силу подводного течения. Он не спеша пересек комнату, и его молчание было оглушительным. Он остановился перед креслом, не нависая, а просто занимая пространство. — Сказал «подойди», — тихо повторил Эндрю, глядя на него снизу вверх. Это была проверка. Последний бастион. Нил наклонился, уперся руками в подлокотники кресла, замыкая Эндрю в клетке из своих рук. Расстояние между их лицами сократилось до сантиметров. Эндрю почувствовал его дыхание — ровное, горячее, и запах дождя, кожи и чего-то неуловимо своего, ниловского — запах дороги, скорости, неукротимой воли. — Я здесь, — произнес Нил, и это не было вопросом или подтверждением. Это был факт. Как закон физики. — Ты хочешь, чтобы я остановился? Вопрос висел в воздухе. Прямой. Честный. Лишенный игры. Нил не требовал, не брал — он предлагал. Но предлагал с такой уверенностью, с таким пониманием прочитанной между строк просьбы, что это обезоруживало. Эндрю закрыл глаза на секунду. Внутри него боролись последние обломки крепостей. Страх не перед Нилом, а перед самим собой в этой новой, непривычной роли. Перед собственной уязвимостью, которую он добровольно вручал в эти руки. В руки человека, который бежал так же, как и он сам. Он открыл глаза и встретился взглядом с Нилом. В этих синих глазах не было ни жалости, ни торжества. Было понимание. И решимость. Решимость нести этот груз, если Эндрю его отдаст. — Нет, — выдохнул Эндрю, и это было самым трудным, самым освобождающим словом в его жизни. Он не сказал «да». Он сказал «нет» — отказ от сопротивления, от контроля, от той роли, что износила его до дна. Слово будто разрядило атмосферу. Что-то щелкнуло. Нил не улыбнулся. Его лицо стало сосредоточенным. Он медленно, давая время оттолкнуть, прикоснулся пальцами к виску Эндрю, отводя прядь отросших светлых волос. — Тогда перестань думать, — тихо приказал Нил, и в его голосе впервые прозвучали отголоски той самой неумолимой силы, что гнала его через континенты. — Сегодня я запомню дорогу за нас обоих. И когда его губы наконец коснулись губ Эндрю, это не было стремительным захватом. Это было медленное, неоспоримое утверждение. Поцелуй был глубоким, властным, но не жадным. Он был намеренным. В нем была вся та целеустремленность, с которой Нил преодолевал матчи и расстояния, теперь направленная на единственную цель — Эндрю. И Эндрю, скованный, вечный циник, позволил себе утонуть в этой новой гравитации. Он ответил на поцелуй, отдавая, а не беря, и в этом отдавании впервые за долгое время почувствовал не слабость, а странную, новую форму силы. Силы довериться. Довериться тому, кто не сломается. Довериться тому, кто в этой тихой, дождливой гостиной, наконец, перестал убегать и начал приходить. А за окном лил дождь, смывая старые границы и очерчивая контуры чего-то абсолютно нового. Нил не отрывался, его губы двигались с той же целеустремленной точностью, с какой он когда-то подделывал документы или строил стратегию побега. Каждый его вдох, каждый сдвиг головы был расчетливым и уверенным. Он не заглушал Эндрю — он исследовал, докапывался до самой сути. Эндрю ответил на это вторжение не сопротивлением, а жестким, полным вызовом принятием. Его язык встретился с языком Нила в борьбе, где не было победителя и побежденного, а было лишь взаимное признание силы. Его пальцы, всё ещё впившиеся в подлокотники, разжались и поднялись, вцепившись в ткань футболки на плечах Нила. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы заякориться. Чтобы держать его здесь, в этом моменте, который он сам же и разрешил. Нил оторвался первым, чтобы перевести дух и стянуть с себя мешающую футболку. Серебряная нить слюны на мгновение соединила их губы, прежде чем порваться. — Так вот как ты это делаешь, — хрипло произнёс Эндрю. Его глаза, суженные, изучали лицо Нила с минимального расстояния. — Всю свою одержимость, всю свою ебанутую целеустремленность направляешь в одно русло. — Ты всегда был лучшей целью, — парировал Нил, не отводя взгляда. Его руки, все еще упиравшиеся в кресло, дрогнули от напряжения. Весь его вид говорил о сдерживаемой, колоссальной силе, ждущей команды. — Я могу? — Его пальцы коснулись молнии на худи Эндрю. Вопрос. Всегда вопрос. Но в его голосе звучало не просто «да или нет», а «я уже вижу путь, просто дай мне подтверждение». В голове у Эндрю мелькнул образ: они в душевой после матча, оба измотанные, дышащие на ладан. Нил, с разбитой губой, яростно вытирающий кровь тылом ладони. Эндрю протянул ему чистую салфетку — молча, без эмоций. Нил взял ее, их пальцы встретились. И в тот момент Нил не опустил взгляд. Он держал его, и в его глазах был не вызов, а что-то вроде… признания. Обещания. «Я вынесу это. Всё, что угодно». Тогда Эндрю счел это глупостью. Теперь он видел в этом прелюдию. — Да, — сказал Эндрю, и его голос звучал тверже. Это было разрешение, но прозвучало как приказ. Сделай это. Молния поползла вниз с тихим, неприличным звуком, разрывая тишину комнаты. Прохладный воздух коснулся кожи Эндрю, но тут же был вытеснен жаром, исходившим от Нила. Вместо того чтобы стаскивать худи, Нил сделал нечто более интимное. Он раздвинул полы и погрузился внутрь, буквально, прижимаясь обнаженной грудью к обнаженной груди Эндрю, притягивая того за спину. Кожа к коже. У Эндрю перехватило дыхание. Это было настолько подавляюще, настолько реально, что превзошло любой предыдущий опыт близости. Это был не просто контакт. Это было растворение границ. Он чувствовал каждый напряженный мускул Нила, каждый удар его сердца — учащенный, но удивительно ровный, как бег на длинную дистанцию. Чувствовал шрамы на его спине под своими ладонями — старые, неровные линии, карта другого, чудовищного мира. И Нил, казалось, делал то же самое — его руки, шершавые от мозолей и старых ожогов, скользнули по ребрам Эндрю, по плоскому, упругому животу, задерживаясь на старых, едва заметных отметинах. — Здесь, — произнес Нил, когда его палец коснулся тонкого, бледного шрама над левым ребром Эндрю — память о давней уличной потасовке, еще до Лисов. Эндрю вздрогнул, но не от боли. От точности. От того, что Нил помнил. Помнил мимолетный рассказ, вырвавшийся пьяной ночью под третий джин с тоником. — Не останавливайся, — пробормотал Эндрю, и его голос звучал хрипло. Это был приказ. Продолжай смотреть. Продолжай помнить. Нил наклонился и приложил губы к шраму. Не поцелуй. Скорее, печать. Признание. Его дыхание было горячим и влажным на коже. Потом он двинулся выше, к соскам Эндрю, которые уже затвердели от прохлады. Он обошелся с ними без церемоний — взял один в рот, обвив влажным, горячим языком, одновременно пальцем растирая другой. Острая, яркая полоса удовольствия пронзила Эндрю от груди до самого низа живота. Он втянул воздух сквозь зубы, и его пальцы впились в короткие волосы Нила, не направляя, а лишь фиксируя его на месте. Нил оторвался, его губы блестели. — Чувствительно? — спросил он, и в его голосе прозвучала едва уловимая нота удовлетворения. — Достаточно, чтобы ты продолжал, — отрезал Эндрю, но его живот дрогнул, когда Нил повторил движение, добавив легкое посасывание. Эндрю закрыл глаза, позволяя ощущениям накрыть себя с головой. Это было похоже на падение, но падение с полным знанием, что внизу его поймают. Его разум, всегда работавший на опережение, анализировал: терпение, методичность. Руки Нила скользили по его бокам, к спине, сильными пальцами впиваясь в напряженные мышцы поясницы. Эндрю невольно выгнулся, чувствуя, как зажимается годами накопленное напряжение. Нил почувствовал это и углубил давление, двигаясь вдоль позвоночника, находил узлы и разминал их с той же безжалостной эффективностью, с какой играл на корте. — Вот же засранец, — выдохнул Эндрю, но в его голосе не было злобы. Нил не просто возбуждал его. Он заботился. И в этом была новая, головокружительная форма власти. — Ты весь в зажимах, — констатировал Нил, его губы коснулись кожи у самого уха Эндрю, посылая новый взрыв мурашек по всему телу. — Как будто ждешь удара в спину. — Это называется жизненный опыт, — парировал Эндрю, но позволил Нилу перевернуть его в кресле, устроив почти что на боку, чтобы получить доступ к лопаткам. Это была уступка. Небольшая, но значимая. Нил работал молча, с полной концентрацией. Его руки были сильными и точными. Он находил каждое скопление напряжения и разминал его до тех пор, пока мышцы под его пальцами не начинали дрожать и не расслаблялись с почти что болезненным облегчением. Эндрю издал тихий, сдавленный звук, когда Нил нашел особенно упрямый узел у основания шеи. — Ты… — начал Эндрю, но голос сорвался. Он сглотнул. — Ты слишком хорошо это делаешь для человека, который сам вечно собран в тугой узел. Нил ненадолго остановился. Его дыхание обожгло кожу Эндрю на шее. — Я много лет наблюдал, как ты это носишь на себе. Думал, что когда-нибудь… — Он не закончил. Вместо этого он прижался губами к тому месту, которое только что размял, — медленный, влажный поцелуй, полный чего-то невысказанного. — Хочу видеть, каким ты бываешь, когда не напряжен. Это признание, тихое и сырое, ударило Эндрю сильнее любого прикосновения. Он наблюдал. Все это время. — Тогда прекрати болтать и делай, что должен, — бросил Эндрю, но его рука потянулась назад, нащупала бедро Нила и сжала его, передавая скрытое послание. Продолжай. Ты на правильном пути. Нил ответил не словами. Он снова двинулся вниз, теперь его губы и язык прокладывали путь вдоль позвоночника Эндрю, позвонок за позвонком, оставляя на коже влажный, горячий след. Каждое прикосновение было намеренным, каждое задержание — вопросом, на который тело Эндрю отвечало мелкой дрожью или расслаблением. Он дошел до линии поясницы, и его пальцы зацепились за резинку штанов. — Эндрю, — прошептал Нил. — Дальше? Эндрю повернул голову, чтобы увидеть его. Лицо Нила было раскрасневшимся, глаза потемнели до цвета грозового неба. В них не было нетерпения. Была готовность. Готовность идти до конца или остановиться здесь — решать Эндрю. И Эндрю решил. Он поднялся с кресла, чувствуя, как ноют размятые мышцы и звенит кровь в висках. Взял Нила за руку — твердо, решительно — и потянул за собой. — Не здесь, — сказал он коротко, ведя их в сторону спальни. — Если уж исследовать, то с удобствами. Контроль сместился, но не исчез. Он перешел в его руки. Он вел, Нил следовал. Его пальцы сплелись с пальцами Эндрю, и в этом простом жесте было больше интимности, чем во всех предыдущих прикосновениях. Они пересекли порог темной спальни, и Эндрю, не отпуская его руки, толкнул Нила на кровать. Тот упал на спину, не сопротивляясь, его глаза сверкали в полумраке. Эндрю стоял над ним, глядя сверху вниз. Его худи все еще болталась на плечах. Он был уязвим, и в то же время — абсолютно властен. — Теперь, — сказал Эндрю тихо, опускаясь на колени рядом с Нилом. — Моя очередь составлять карту. Он наклонился. Первым делом — шрам. Тот самый шрам от автомобильного прикуривателя на скуле Нила. Прошло уже несколько лет, но воспоминания тех дней до сих пор бьют ножом по сердцу. Эндрю не поцеловал его. Он прикоснулся кончиком языка, провел по неровной линии, почувствовав под собой мелкую дрожь. Он слышал, как Нил задержал дыхание. — Болело? — спросил Эндрю, уже зная ответ. Он отстранился, чтобы видеть его лицо. — Да, — выдохнул Нил. Его глаза горели. — Очень. Эндрю с минуту изучал его лицо, прежде чем двинуться дальше. Его губы скользнули к углу рта Нила, к чувствительной кожной складочке, потом по линии челюсти, к пульсирующей точке под ухом. Нил издал тихий, сдавленный звук, и его рука поднялась, чтобы вцепиться в Эндрю за плечо, но замерла в сантиметре, не решаясь. Эндрю почувствовал это колебание. Он взял Нила за запястье и положил его руку себе на затылок. — Не замирай, — приказал он шепотом прямо в кожу под ухом. — Ты же хотел исследования. Исследуй. Это все, что нужно было Нилу. Его пальцы впились в волосы Эндрю, не грубо, но с ощутимой силой. Эндрю продолжил свой путь вниз. Его губы и язык скользили по напряженной шее Нила, чувствуя, как бьется его пульс — учащенно. Он остановился у яремной впадины, задержался там, вдыхая его запах, чувствуя, как под кожей бежит кровь. Потом ниже, к ключицам. Он провел языком по выступающей кости, и тело под ним выгнулось. — Эндрю… — его имя сорвалось с губ Нила как стон, как молитва, как проклятие. — Молчи, — отрезал Эндрю, но его губы уже двигались к центру груди. Он избегал сосков, зная, каким чувствительным может быть это место — сам только что испытал это на себе. Вместо этого он нашел старый, неровный шрам от пулевого ранения — главный трофей Нила от прежней жизни. Он накрыл его ладонью, почувствовав под пальцами жесткую кожу. Не целовал. Просто держал. Признавал. Это был их общий язык — язык шрамов и выживания. Потом он поднял глаза. Их взгляды встретились в полумраке. В глазах Нила бушевала настоящая буря — желание, нетерпение, обожание, и та самая дикая, неукротимая сила, которую он обычно направлял на бег. Но сейчас она была сфокусирована здесь, на них двоих. — Довольно картографии, — тихо сказал Эндрю. Он поднялся, скинул с плеч худи и наконец стянул штаны, откинув их в сторону. Он стоял перед Нилом обнаженный, уязвимый и абсолютно бесстрашный. — Ты хотел быть сверху. Так будь. Он опустился на кровать рядом с Нилом, на спину, оставляя между ними пространство для маневра. Вызов. Приглашение. Приказ. Нил замер на секунду, будто ослепленный этим видом. Потом он двинулся с той самой молниеносной, хищной грацией, которую Эндрю видел сотни раз на корте. Он не набросился. Он накрыл его. Его тело, мускулистое, загорелое, встало над Эндрю, отбрасывая на него тень и жар. Он уперся коленями по бокам от бедер Эндрю, поставил ладони по обе стороны от его головы. Но его глаза все еще спрашивали. Все еще искали последнее подтверждение. Эндрю поднял руки. Он не обнял Нила. Он положил ладони ему на грудь, на шрам от пули, и почувствовал под ними бешеный стук сердца. — Видишь? Я здесь, — сказал он. И это было и признанием, и разрешением. — Не заставляй себя ждать. Слова сломали последние преграды. Нил опустил голову и захватил его губы в поцелуе, который уже не был исследованием. Это было завоевание. Глубокое, влажное, безжалостное. Его язык требовал ответа, и Эндрю отдал его сполна, впуская его в себя, кусая в ответ, чувствуя вкус себя на его губах. Одной рукой Нил продолжал держать себя над ним, а другой пошел вниз — сильная, мозолистая ладонь скользнула по его животу, заставив мышцы напрячься, потом ниже, обхватила его возбуждение. Эндрю вскинул голову, выгнув шею, и глухой, сорвавшийся стон застрял у него в горле. Прикосновение Нила было не просто твердым — оно было окончательным. В нем не было ни робкой пробы, ни вопросительной неуверенности. Рука Нила двигалась по его члену с методичной, почти бесчеловечной точностью, но в каждом движении сквозила неистовая, сдерживаемая страсть. Большой палец с нажимом провел по чувствительной головке, собирая влагу, и Эндрю почувствовал, как по всему его телу, от копчика до затылка, пробежала судорога чистого, неразбавленного удовольствия. Пальцы Нила сомкнулись чуть ниже, у основания, измеряя пульсацию вен, и он издал тихое, удовлетворенное рычание прямо у его уха. — Ты так реагируешь, — прошептал Нил, и его губы коснулись мочки уха Эндрю, а потом прикусили ее — не больно, но достаточно, чтобы заставить его вздрогнуть. — Каждый раз, когда я делаю вот так… Он изменил хват, добавил легкое вращательное движение, и Эндрю застонал, уже не в силах сдержать звук. Его бедра непроизвольно дернулись навстречу, в погоне за более глубоким, более плотным контактом. Это было унизительно и невыносимо возбуждающе — терять контроль над собственным телом под такими уверенными руками. Руками, которые он знал. Руками, которые могли сломать нос противнику на корте, могли перебраться через забор с колючей проволокой, а теперь с такой же неукротимой целеустремленностью доводили его до края. Тело Нила горячей, тяжелой волной терлось о его бедро. Эндрю чувствовал через ткань его возбуждение — твердое, настойчивое, влажное. Этот непрямой контакт, эта грубая имитация того, что ждало впереди, сводила с ума сильнее любого прямого прикосновения. Это было обещание. Предвкушение. И в этом предвкушении таился холодный, знакомый страх. Довериться. Это слово пронеслось в его сознании, как эхо из другого измерения. Он умел доверять Нилу с ножом за спиной, с пистолетом в руке, на краю крыши. Доверять ему свою жизнь в драке, свою спину на корте. Но это… это было другим. Это было доверить ему свое тело в моменты, когда контроль ускользал. Доверить самые потаенные, самые уязвимые части себя. Воспоминание врезалось в сознание резко и не к месту: «Он заберет у тебя все, что захочет. И ты позволишь, потому что у тебя нет выбора». Тогда это звучало как приговор. Сейчас же, под тяжелым, жарким телом Нила, под его руками, которые причиняли только безумное, ослепляющее удовольствие, это эхо прошлого вызывало не панику, а яростное, всепоглощающее отрицание. Нил — не он. Нил спрашивал. Всегда спрашивал. Даже сейчас, когда его рука двигалась все быстрее, а его бедра все настойчивее толкались в бок Эндрю, в его взгляде, в каждом вдохе читалось ожидание. Ты еще со мной? Ты согласен? — Не останавливайся, — выдохнул Эндрю, и его голос был хриплым от страсти и чего-то еще, более глубокого. Он поднял руку, коснулся лица Нила, провел большим пальцем по его скуле, по влажной от пота коже. Это был жест, который он позволял себе крайне редко. Жест обладания и, одновременно, отдачи. — Ты же видишь, что я хочу. В глазах Нила вспыхнул огонь, дикий и триумфальный. Он наклонился и снова захватил его губы в поцелуе, который уже был лишен всякой нежности. Его язык вторгся в рот Эндрю с той же властной уверенностью, с какой его рука владела его членом. Эндрю отвечал с равной яростью, кусая его за губу, впиваясь пальцами в его спину, чувствуя, как под кожей играют знакомые, сильные мышцы. Бедро Нило втерлось между его ног, создавая новый, ошеломляющий источник давления. Эндрю застонал прямо в его рот, тело выгнулось дугой. Это было слишком много и недостаточно одновременно. Он был полностью в его власти, затоплен ощущениями, и каждая клетка его тела кричала о необходимости большего, глубже, реальнее. Нил оторвался от его губ, его дыхание было горячим и прерывистым на его коже. — Скажи, что ты мой, — прошептал он, и в его голосе звучала не просьба, а мольба. Его рука не прекращала своих движений, выжимая из Эндрю каждую каплю удовольствия, каждую крупицу потери контроля. И Эндрю, глядя в эти синие, пылающие глаза, в глаза человека, который прошел сквозь ад и не сломался, который сражался за него с миром и с самим собой, понял, что это не капитуляция. Это — выбор. Самый осознанный выбор в его жизни. — Да, — прошептал он, и это слово было вырвано из самой глубины его души, звучало хрипло и невыносимо честно. — Да, черт возьми. Твой. Слово повисло в воздухе, густое и тяжелое, как физическое прикосновение. Твой. Эндрю замер, и мир вокруг на секунду превратился в белую, звенящую пустоту. Его собственный голос, хриплый и чуждый, все еще отдавался в его ушах. Твой. Он ненавидел это слово. Ненавидел саму его концепцию. Принадлежать кому-то значило быть вещью, игрушкой, которую можно взять, использовать и выбросить. Это значило потерять контроль, потерять границы, стать уязвимым в самом страшном смысле этого слова. Его прошлое кричало внутри него ледяным, знакомым эхом. «Мой мальчик», — говорил Дрейк, и эти слова пахли спиртом, болью и грязью. «Мой клиент», — говорили адвокаты, и в их голосах звучало холодное право собственности. «Мое решение», — твердил он сам себе всю жизнь, выстраивая стены из «да» и «нет», единственной крепости, которая у него была. И вот сейчас, под тяжестью Нила, под его властными, неумолимыми руками, которые причиняли только безумное, ослепляющее удовольствие, он произнес это слово. Добровольно. Но странная вещь произошла в тот миг, когда слог сорвался с его губ. Вместо ледяного ужаса, вместо знакомого спазма отвращения, внутри него что-то… сдвинулось. Это не было ощущением, что его взяли. Это было ощущением, что он отдал. И в этом была не потеря, а невероятная, парадоксальная сила. Потому что это был Нил. Нил, который смотрел на него сейчас с таким выражением на лице, будто услышал не признание, а священную клятву. В его синих глазах бушевала буря — триумф, благоговение, дикая, почти пугающая нежность и… страх. Страх не оправдать это. Страх не удержать такое хрупкое, невероятное...это. И в этом взгляде Эндрю увидел правду. Правду, которую они оба молча знали с тех пор, как Нил впервые сказал «спасибо» и остался стоять рядом. Он принадлежит мне точно так же. Это была не цепь. Это был мост. Двусторонний, нерушимый, выкованный из стали взаимного выживания, яростной преданности и этой нелепой, неудобной, всепоглощающей тяги, которую они больше не могли отрицать. Нил, казалось, был сражен этим словом наповал. Его дыхание замерло, рука на мгновение ослабила хватку. Он просто смотрел, впитывая в себя Эндрю — его раскрасневшееся лицо, полузакрытые глаза, губы, приоткрытые от тяжелого дыхания. — Еще раз, — выдохнул Нил, и его голос был хриплым, почти надломленным. — Скажи еще раз. И Эндрю, вместо того чтобы огрызнуться, нанести удар, оттолкнуть — что было бы легко, привычно, безопасно — подчинился этой просьбе. Не потому что должен был, а потому что хотел. Хотел увидеть, как это слово снова и снова будет биться, как пульс, в пространстве между ними. — Твой, — повторил он тише, но еще отчетливее. И добавил, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в каждый слог всю тяжесть своей воли: — Но ты знаешь, что это значит. Это не был вопрос. Это было напоминание. Закон. Если я твой, то ты — мой. Полностью. Без остатка. Без права отступления. Нил понял. Кивнул. Один раз, резко. — Всегда, — прошептал он. И это было не просто слово. Это было эхо. Эхо его старого «спасибо». Эхо его «я остаюсь». Это было «да» на все времена. И тогда, с этим молчаливым договором, скрепленным не на бумаге, а на их шрамах и в их взглядах, страсть вернулась, удесятеренная, обостренная до предела. Теперь в каждом прикосновении, в каждом вздохе была не просто похоть, а утверждение. Признание. Нил снова опустил голову и вновь захватил его губы в поцелуе. Рука снова задвигалась на члене Эндрю, но теперь это было не просто мастерское ласкание. Каждое движение было помечено. Мое. Твердый, уверенный хват у основания. Мое. Проведение большим пальцем по чувствительной головке, заставляющее Эндрю вздрагивать. Мое. Его собственное бедро, влажное уже через ткань, терлось о бок Эндрю, и это трение было обещанием и требованием одновременно. Эндрю оторвался от поцелуя, чтобы перевести дух, и его губы сами потянулись к Ниловой шее. Он впился зубами в кожу у ключицы, не кусая до крови, но оставляя метку «и мой тоже». Нил застонал, глубоко, и его бедра дернулись сильнее. — Эндрю… я не могу… долго… — выдохнул Нил, и в его голосе звучало отчаяние. Он был на грани, его тело было тетивой, готовой лопнуть. И в этом было что-то невероятно возбуждающее — видеть этого всегда контролируемого, всегда рассчитанного беглеца таким растерянным от желания. Эндрю знал это чувство. Оно пульсировало у него внизу живота, тугим, горячим узлом. Но он был более выдержан. Или просто более упрям. Он хотел больше. Хотел все. — Тогда перестань тянуть, — прошептал он ему прямо в ухо, и его голос звучал низко, соблазнительно, полным власти, несмотря на то, что он лежал под ним. — Ты же знаешь, чего я хочу. Он почувствовал, как тело Нила напряглось до предела. Потом Нил отодвинулся, сел между его раздвинутых ног. Его глаза, темные и пылающие, скользнули вниз, и Эндрю почувствовал, как под этим взглядом его кожа горит. Он был полностью открыт, уязвим, выставлен напоказ, и это ощущение заставляло кровь бешено стучать в висках. Нил потянулся к тумбочке. Звук открывающейся крышки лубриканта был громче, чем выстрел в тишине комнаты. Он медленно, с почти театральной преднамеренностью, нанес прозрачную жидкость на пальцы. Его взгляд не отрывался от Эндрю, ловя каждую его реакцию. И когда холодный, скользкий палец наконец коснулся его самого интимного места, Эндрю зажмурился. Но не от страха. От концентрации. Он сфокусировался на этом ощущении — на осторожном, но уверенном давлении, на том, как его тело, вопреки всем инстинктам, начало поддаваться, расслабляться, принимать. Он сфокусировался на лице Нила, на его сжатых челюстях, на капле пота, скатившейся с виска. Этот человек, дикое, неукротимое существо, сейчас двигалось с невероятной, сосредоточенной нежностью. Ради него. Палец вошел глубже. Было странно. Было непривычно. Но не больно. И когда Нил, найдя угол, осторожно согнул палец, Эндрю вскрикнул — резко, неожиданно для самого себя. Взрыв белого, искрящегося удовольствия пронзил его насквозь. — Боже… вот оно, — пробормотал Нил, его голос был полон восторга. Он замер, наблюдая, как Эндрю, всегда такой собранный и незыблемый, разваливается под его руками от одного-единственного, точно найденного прикосновения. Добавив второй палец, он повторил движение — осторожный, уверенный изгиб, снова находя ту же точку. И снова тело Эндрю вздрогнуло, как от удара током. Прерывистый выдох вырвался из его груди, превратившись в хриплый, бессвязный звук. Пальцы Эндрю, впившиеся в простыни, побелели в суставах. Нил не торопился. Он не хотел, чтобы это закончилось. Он хотел картографировать каждую реакцию, запомнить каждое движение, каждый вздох. Его пальцы двигались внутри медленно, почти лениво. Он чувствовал подушечками каждую складку, каждое изменение температуры, каждое пульсирующее сжатие мышц вокруг себя. Он изучал Эндрю изнутри с той же безжалостной сосредоточенностью, с какой когда-то изучал карты дорог для побега. Эндрю лежал с закрытыми глазами, его лицо было искажено незнакомой ему гримасой наслаждения, смешанного с глубокой внутренней борьбой. Его разум, тот самый острый и циничный инструмент, пытался анализировать, отстраниться. Биология. Просто стимуляция нервных окончаний. Не более того. Но его тело, преданное им, опровергало эту холодную логику с каждым движением пальцев. Волны тепла растекались от точки соприкосновения, заливая живот, грудь, конечности тяжелой, медленной лавой. Он чувствовал, как тают его мускулы, как спина прогибается сама по себе, ища большего контакта. — Ты… не должен… так долго, — выдохнул Эндрю, открывая глаза. Его взгляд был мутным, несфокусированным, но в нем все еще горела знакомая искра вызова. — Я не фарфоровый. — Знаю, — тихо ответил Нил, не останавливаясь. — Но я хочу. Хочу быть уверенным. И в этой простой фразе была вся суть. Это не было о физической подготовке. Это было о психической. Нил давал ему время. Время привыкнуть к ощущению вторжения, к этой новой, невообразимой уязвимости. Время понять, что он может остановить это в любой миг. Время выбрать это снова и снова, с каждым новым сантиметром, который он ему отдавал. Эндрю проглотил комок в горле. Его челюсти сжались, когда пальцы медленно, миллиметр за миллиметром, вошли глубже. Было тесно. Непривычно. Инстинкт сжаться в комок был силен, как первобытный рефлекс. Но сильнее был взгляд Нила. Взгляд, который не отрывался от его лица, ловя малейшую тень боли или дискомфорта. Взгляд, полный такой концентрации и… заботы, что это заставляло сердце Эндрю биться чаще от чего-то, что было далеко за пределами страсти. Он вспомнил момент — не из душевой, а более поздний. Они в машине, Нил за рулем, едут по ночной трассе. Никто не говорит. Просто тишина и гул двигателя. И Эндрю, глядя в боковое окно на мелькающие огни, подумал тогда, что это, наверное, самое близкое к покою, что он когда-либо чувствовал. Не потому что был в безопасности (он никогда не был в безопасности), а потому что доверял человеку за рулем. Доверял ему дорогу. Сейчас он снова доверял ему дорогу. Самую опасную и интимную из всех. Пальцы внутри него начали медленно двигаться, разводя в стороны с терпеливой настойчивостью. Ощущение было странным, непривычно заполняющим. Но по мере того как мышцы начинали поддаваться, расслабляться, к странности стала подмешиваться новая нота. Предвкушение. Острое, пугающее и пьянящее. — Еще, — хрипло приказал Эндрю, сам удивляясь своему голосу. Нил послушался. Его пальцы углубились, растягивая его еще больше. Боль была призрачной, мимолетной — скорее, ощущение интенсивного давления, которое тут же растворялось в странном, глубоком удовлетворении. Эндрю закинул голову на подушку, его дыхание стало частым и поверхностным. Нил наклонился, прервав зрительный контакт, и прижался губами к внутренней стороне его бедра. Поцелуй был горячим, влажным, и контраст температур заставил Эндрю вздрогнуть. Потом Нил повторил движение пальцами, нашел ту самую точку снова и задержался на ней, надавливая и вибрируя с упрямым постоянством. Взрыв наслаждения был настолько ярким, что у Эндрю потемнело в глазах. Немой крик застрял у него в горле. Его собственный член, забытый и твердый на животе, дернулся, выделяя каплю влаги. Он был на грани, и это было страшно. Страшно потерять контроль так полностью, так бесповоротно. — Нил… стой… — это вырвалось у него почти как мольба, хотя он и ненавидел это слово. Нил немедленно замер. Пальцы остались внутри, но движение прекратилось. Он поднял голову, и его глаза были огромными, полными вопроса и готовности отступить в любой миг. — Больно? — его голос был хриплым от напряжения. Эндрю покачал головой, не в силах вымолвить слово. Не больно. Наоборот. Слишком хорошо. Слишком интенсивно. Он боялся, что если это продолжится, он разлетится на куски, и собрать себя обратно уже не получится. Он увидел понимание в глазах напротив. Нил медленно, бережно вынул пальцы. Ощущение пустоты было почти болезненным после такого заполнения. Эндрю непроизвольно выдохнул, его тело дрогнуло. Нил не отдалился. Он переместился выше, снова оказавшись над ним, поддерживая себя на руках. Его лицо было близко. — Эндрю, — он произнес его имя так, будто это было заклинание. — Я здесь. Мы можем остановиться. Мы можем просто лечь. Но Эндрю уже прошел точку невозврата. Эта пустота внутри была хуже любого страха. Он поднял руки, обхватил Нила за шею, притянул его лицо к своему. — Я сказал «стой», а не «остановись», — прошептал он, и его голос был низким, властным, полным той самой силы, которую он черпал в контроле над ситуацией, даже когда контроль был иллюзией. — Ты готовил. Готовил хорошо. А теперь… — он перевел дух, чувствуя, как сердце колотится о ребра, — теперь делай то, для чего все это было. Нил сбросил последний предмет одежды — спортивные штаны с нижним бельем, и Эндрю на мгновение увидел его полное, тяжелое возбуждение, прежде чем Нил вернулся на место, встав между его ног. Он приподнял бедра Эндрю, подложив под них подушку, меняя угол. Это был практичный, продуманный жест, и он снова напомнил Эндрю о его методичности. Руки Нила легли на его внутренние стороны бедер, пальцы впились в кожу — не больно, но достаточно, чтобы зафиксировать. Их взгляды встретились в последний раз перед прыжком. Вопрос и ответ. Страх и доверие. Нил медленно, с невыносимой, сводящей с ума неторопливостью, начал входить. Эндрю чувствовал каждый миллиметр, каждую мышцу своего тела, которая сопротивлялась, а потом сдавалась, принимая его. Боль была острой, но быстротечной, растворяясь в ощущении невероятной, всепоглощающей полноты. Он зажмурился, впиваясь пальцами в плечи Нила, чувствуя, как тот дрожит от усилия двигаться медленнее. Когда Нил полностью вошел и замер, их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось — горячее, прерывистое, общее. — Эндрю… — имя сорвалось с губ Нила как стон, полный благоговения и боли от сдерживания. Эндрю открыл глаза. Глаза Нила были темными, почти черными от желания, его лицо было искажено мукой наслаждения. «Хорошо», — подумал Эндрю. «Но не так». Сила, которую он считал растраченной, вернулась к нему внезапным, ясным потоком. Он был заполнен, пронзен, уязвим — и в этом была его новая, парадоксальная власть. Он решал, что будет дальше. — Подожди, — выдохнул Эндрю, и его голос звучал твердо, несмотря на хрипоту. Он уперся ладонями в грудь Нила и толкнул. Нил, ошеломленный, подался назад. — Перевернись, — приказал Эндрю. Он уже соскальзывал с него, его движения были немного неуверенными от нового ощущения в теле, но воля в них была железной. — Что? — Нил был сбит с толку. — На спину. Сейчас. Взгляд Эндрю не оставлял места для споров. Это был тот самый взгляд, который заставлял защиту Лисов трепетать. Нил, все еще тяжело дыша, медленно перевернулся, укладываясь на спину. Он смотрел на Эндрю снизу вверх, в его глазах плескались вопросы. Эндрю забрался сверху Нила, встав на колени. С высоты своего положения он видел все: растерянное желание на лице, его мощную грудь, вздымающуюся от дыхания. Контроль вернулся, сладкий и опьяняющий. Он был тем, кто берет, оставаясь внизу, — это был лишь физический факт. Реальная власть была у того, кто задавал темп. — Руки за голову, — сказал Эндрю спокойно. — И не двигай их. Ты можешь держаться за подушку, если тебе тяжело. Нил замер, а потом медленно, с видимым усилием, убрал руки от боков и завел их за голову, вцепившись пальцами в подушку. Его бицепсы напряглись, обнажив рельеф мускулов. Этот жест подчинения, добровольного и осознанного, ударил по Эндрю сильнее любого прикосновения. Он отдает себя мне. Полностью. Эндрю наклонился, взял член Нила в руку, направил его к себе. Он смотрел в его глаза, когда медленно, с бесконечным самообладанием, начал опускаться. Ощущение было в тысячу раз более интенсивным, чем в позе снизу. Он контролировал каждый миллиметр, каждый угол. Он чувствовал, как его тело растягивается, принимая его снова, но на своих условиях. Глубже. Медленнее. Он видел, как глаза Нила закатываются, как его челюсти сжимаются, как пальцы впиваются в ткань подушки, чтобы не сорваться и не схватить его. Когда он принял его полностью, сев на него до конца, они оба застонали одновременно. У Эндрю перехватило дыхание. Он был наполнен так, как никогда прежде. Он был тем, кто держал Нила внутри себя, и тем, кто управлял ими обоими. — Не… не трогай меня, — выдохнул Эндрю, когда Нил непроизвольно рванулся к нему, его руки дрогнули, жаждая прикоснуться к его бедрам, животу, чему угодно. — Не смей. Я решаю, когда ты можешь прикасаться. Нил издал звук полный отчаяния и покорности. Он снова вжался затылком в подушку, его руки остались на месте, но все его тело напряглось, как тетива. Его бедра слегка подрагивали, умоляя о движении, но он был парализован приказом. Эндрю начал двигаться. Медленно. С невыносимым, изысканным контролем. Он поднимался почти до конца и снова опускался, находя тот самый идеальный угол, который заставлял искры пробегать по его позвоночнику. Каждое движение было осознанным, каждое погружение — победой над собственной уязвимостью. Он смотрел, как лицо Нила искажается от наслаждения, как он кусает губу, чтобы не вскрикнуть. — Эндрю… ну же… — Нил вырвал это слово сквозь стиснутые зубы. Его руки сжимали подушку так, что, казалось, порвут ткань. Капли пота стекали по его вискам. — Ну же что? — спросил Эндрю, не останавливаясь. Его собственное дыхание сбивалось, жар растекался по всему телу, но его голос звучал почти отстраненно. Он наклонился вперед, поставив ладони по бокам от головы Нила, но не касаясь его грудью, держа дистанцию. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты хочешь прикоснуться? Нил кивнул, почти судорожно, его глаза умоляли. — Я не могу… выдержать… — Ты выдержишь, потому что я так сказал, — прошептал Эндрю. Он ускорил темп, опускаясь теперь резче, глубже, попадая в ту самую точку с такой точностью, что у самого потемнело в глазах. Он видел, как слезы выступили на глазах Нила от переизбытка ощущений, от невозможности хоть как-то повлиять на них. Это была самая эротичная вещь, которую Эндрю когда-либо видел. Этот дикий, неукротимый человек, лежащий связанный не веревками, а одним лишь его словом, трепещущий от желания, которое он, Эндрю, полностью контролировал. Каждый стон Нила, каждый вздрагивающий мускул был данью его власти. Эндрю чувствовал, как он все еще пульсирует внутри него, горячий и влажный, и это давало еще больше власти. Внезапно Эндрю перестал двигаться. Он просто сидел на нем, чувствуя, как их тела соединены в самой интимной точке. Его собственное возбуждение немного спало, но глубокая, сытная удовлетворенность и острое осознание своего контроля разжигали в нем новый, более холодный огонь. Он наблюдал, как грудь Нила тяжело вздымается, как его руки, все еще заведенные за голову, дрожат от усталости и сдерживаемого порыва. — Можно? — выдохнул Нил, его голос был хриплым, почти сломленным. Его глаза, полузакрытые, умоляюще смотрели на Эндрю. Он хотел опустить руки. Хотел прикоснуться. — Нет, — мягко, но неумолимо ответил Эндрю. Он слегка пошевелил бедрами, едва заметный сдвиг, и почувствовал, как внутри него тело Нила отвечает новым, слабым толчком. Нил застонал, закрыв глаза. Его лицо отражало муку — не боль, а муку невозможности действовать, невозможности закрыть эту последнюю дистанцию и обнять его. «Хорошо», — думал Эндрю. «Пусть помучается». Он медленно, с преувеличенной грацией, провел ладонью по животу Нила, собирая остатки их общей страсти, и поднес пальцы к губам, слизнув каплю. Он смотрел при этом прямо в глаза Нилу. Тот следил за движением, затаив дыхание, его взгляд был полон такого голода, что Эндрю почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Так возбуждает, когда теряешь контроль? — прошептал Эндрю, наклоняясь чуть ближе, но все еще не касаясь его. — Но ты еще не потерял его полностью, да? Ты все еще держишься. Нил кивнул, судорожно сглотнув. Его пальцы побелели, впиваясь в подушку. — Для тебя… я держусь. Эти слова, вырванные из самой глубины, пронзили Эндрю острее любого прикосновения. Вся его игра, вся его потребность в контроле на мгновение пошатнулась. Нил, который никогда никому не подчинялся, подчинялся ему. Не потому что был слаб, а потому что выбрал это. И Эндрю понял, что мучает не только его. Он мучает и себя. Потому что он тоже жаждет этого прикосновения. Жаждет почувствовать эти сильные руки на своей спине, вцепившиеся не из необходимости что-то удержать, а из чистого, простого желания быть ближе. Власть — это не только запрещать. Это еще и разрешать. — Опусти руки, — тихо сказал Эндрю. Нил не заставил себя ждать. Его руки сорвались с подушки и устремились к нему, но в последний момент замерли в воздухе, в сантиметре от его кожи, все еще спрашивая разрешения окончательным, полным преданности взглядом. Эндрю выдохнул. И наконец-то расслабился. Он позволил своему телу опуститься вперед, грудь к груди, и в ту же секунду руки Нила обхватили его, прижали к себе с такой силой, что у Эндрю перехватило дыхание. Это был не просто захват. Это было возвращение домой. Нил впился лицом в его шею, его горячее дыхание обжигало кожу, а руки скользили по его спине, по бокам. — Эндрю, — он просто повторял его имя, снова и снова, хриплым шепотом, и в этом имени было все: благодарность, обожание, принадлежность, боль и невероятное облегчение. Эндрю позволил себе быть удержанным. Он опустил голову на плечо Нила, чувствуя под щекой горячую, влажную кожу. Он все еще сидел на нем, они все еще были соединены, и это ощущение наполненности в сочетании с этим объятием было… всепоглощающим. Он чувствовал себя в безопасности так, как никогда раньше. Они лежали так, может, минуту, может, пять, пока их дыхание не выровнялось, а сердца не перестали бешено колотиться. Потом Нил пошевелился. Не чтобы выйти. Чтобы изменить положение. — Дай мне, — прошептал он ему в ухо, и в его голосе снова появились знакомые нотки настойчивости, но теперь смягченные нежностью. — Дай мне по-другому. Эндрю кивнул, не поднимая головы. Он чувствовал, как сильные руки Нила скользят под его ягодицами, как тот, не выходя, начинает медленно, осторожно приподниматься, садясь. Эндрю помогал ему, перемещая свой вес, пока они оба не оказались в сидячем положении. Теперь Нил сидел, прислонившись спиной к изголовью кровати, а Эндрю сидел у него на коленях, лицом к нему. Поза была невероятно интимной. Глубокой. Они были лицом к лицу, грудь к груди, живот к животу. Эндрю мог обвить его ногами вокруг талии, а Нил мог обхватить его руками за спину, полностью заключив в объятия. Это было близко. Это было невероятно тесно. И это давало Нилу возможность двигаться. — Вот так, — выдохнул Нил, его глаза сияли в полумраке. Его руки крепко держали Эндрю за бедра. — Теперь… моя очередь. И он начал двигать бедрами. Медленно, снизу вверх, вгоняя себя в Эндрю с новой силой. Угол изменился, и каждое движение достигало цели с сокрушительной точностью. Эндрю вскрикнул, вцепившись ему в плечи. Его собственная утихшая страсть вспыхнула с новой, яростной силой. Теперь он не контролировал темп, но контролировал все остальное. Он мог целовать его, кусать, шептать ему на ухо, мог откинуть голову и просто принимать, чувствуя, как эти мощные толчки раскачивают все его тело. Нил задавал ритм, глубокий и неумолимый, а Эндрю отвечал ему, встречая каждое движение, обвивая его ногами туже, впиваясь пальцами в его кожу. Они дышали в унисон, а их стоны смешивались. Ритм ускорялся. Нил, опираясь спиной на изголовье, мог использовать всю силу своих бедер, и каждый толчок был направленным, точным, сокрушительным. Он смотрел на Эндрю снизу вверх, его глаза, синие и горящие, не отрывались от лица над ним. Он видел, как оно искажается от наслаждения, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, как веки дрожат. Он видел власть, которую отдал ему Эндрю, и относился к ней с благоговейным трепетом и яростной жадностью. Эндрю потерял счет времени и пространству. Мир сузился до жара, который разливался из самого его центра, до влажного шума кожи о кожу, до прерывистого дыхания Нила у его шеи. Он откинул голову, обнажив горло, и Нил тут же прильнул к нему губами, оставляя горячие, влажные поцелуи и легкие укусы на чувствительной коже. Его собственное тело, казалось, плавилось и собиралось заново с каждым движением. Удовольствие было уже не серией острых вспышек, а одним сплошным, раскаленным потоком, заливающим его изнутри. Он чувствовал, как внутри него все сжимается, напрягается, готовясь к новому, неизбежному падению. Но на этот раз это не пугало. Это манило. — Нил… — его имя сорвалось с губ Эндрю, больше похожее на стон, чем на зов. — Я здесь, — прошептал Нил в ответ, его голос был хриплым от страсти. Он обхватил его одной рукой за спину, прижимая крепче, а другую опустил между их тел, чтобы обхватить Эндрю. Прикосновение было твердым, властным, идеально синхронизированным с толчками его бедер. Это стало последней каплей. Контроль, который Эндрю так цепко держал, даже отдавая его, рассыпался в прах. Его тело выгнулось в немой судороге, и он кончил, с тихим, сдавленным криком. Спазмы, прокатившиеся по нему изнутри, сжали Нила с такой силой, что тот не выдержал. Нил вскрикнул — низко, хрипло — и вогнал себя в Эндрю в последний, глубокий, окончательный толчок, находя свое завершение внутри него. Ощущение тепла, наполняющего его, заставило Эндрю содрогнуться еще раз. Тишина, которая наступила потом, была оглушительной. Нарушаемая только их тяжелым, хриплым дыханием. Они оставались в той же позе, сплетенные, липкие, дрожащие от последних отголосков наслаждения. Нил медленно, очень медленно расслабил объятия, но не отпустил. Он просто позволил своему телу обмякнуть, все еще удерживая Эндрю на себе. Эндрю опустил голову ему на плечо. Он чувствовал невесомость и невероятную, глубокую усталость. Его тело ныло приятной болью. Он был разобран. Собран заново. И в этом новом составе было место не только для его острых граней, но и для этой странной, теплой, разлитой по всему телу мягкости. Нил первый нарушил тишину. Он повернул голову, и его губы коснулись виска Эндрю. — В порядке? — прошептал он. Вопрос был обо всем. О границах, о контроле, о том гигантском прыжке, который они только что совершили. Эндрю долго молчал, прислушиваясь к себе. К отсутствию паники. К отсутствию желания оттолкнуть. К глубокому, спокойному удовлетворению, которое укоренилось где-то под ребрами. — Да, — сказал он наконец, и это было самым честным «да» в его жизни. Он почувствовал, как тело Нила обмякло еще сильнее, с облегчением. Потом он осторожно начал двигаться, помогая Эндрю прилечь на бок, наконец-то разъединяя их. Ощущение пустоты и легкой, щемящей боли заставило Эндрю сморщиться. Нил заметил это, и его лицо на мгновение омрачилось беспокойством. — Подожди, — пробормотал он, слегка отстраняясь. Эндрю хотел огрызнуться, сказать, что он не хрустальная ваза, но сил не было. Он просто лежал, наблюдая, как Нил встает с кровати и исчезает в ванной. Через мгновение он вернулся с теплым влажным полотенцем. Это было… неожиданно. Настолько, что Эндрю на секунду замер. Нил, не говоря ни слова, осторожно начал вытирать с его живота, бедер, между ног все следы. Движения были медленными, тщательными, полными невероятной, тихой нежности. Эндрю зажмурился, позволяя этому происходить, чувствуя, как под этой простой заботой что-то в нем окончательно тает, оставляя после себя только усталость и странный, непривычный покой. Потом Нил убрал полотенце, лег рядом и натянул на них обоих скомканное одеяло. Он снова обнял Эндрю, на этот раз сзади, прижавшись грудью к его спине, ногами к его ногам, носом к его шее. Защитная, обладающая поза. Поза, которая говорила: «Я здесь. Я никуда не денусь». И Эндрю, который ненавидел, когда его держали, который всегда спал спиной к стене, позволил этому случиться. За окном дождь, наконец, стих. Нил спокойно дышал у него за спиной, его дыхание ровное и глубокое. Эндрю лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Он чувствовал боль в мышцах, странную новизну ощущений внутри и тяжелую, теплую руку Нила на своем животе. Никто не победил. Никто не проиграл. Они просто нашли новый способ существовать друг с другом. Способ, где «да» и «нет» все еще были его словами, но где он, наконец, захотел сказать «да» не только на уход, но и на то, чтобы остаться. Здесь. В этих руках. Он положил свою руку поверх руки Нила, сцепил их пальцы. И закрыл глаза.