Между паузами

Иногда боль не орёт. Она просто сидит где-то под рёбрами, давит изнутри и делает вид, что всё нормально. Дима это умел. Умел улыбаться в камеру, шутить, материться в нужных местах, быть «тем самым Масленниковым», когда внутри всё трещало. Сегодня трещало особенно. Съёмки закончились поздно. Команда разошлась, кто-то уехал, кто-то завис в телефоне у подъезда. Дима остался в квартире один… почти. — Ты опять не поел, да? — раздалось из кухни. Никита говорил спокойно, но слишком спокойно. Это был тот самый тон, который означал: я всё вижу, но не давлю. — Поем, — буркнул Дима, скидывая куртку — Потом. — Потом — это когда? Когда тебе снова станет плохо? Дима закатил глаза, но сил огрызаться не было. — Суда-а-арь… — протянул он устало. — Я не ребёнок. — А ведёшь себя как. Никита вышел из кухни с кружкой чая. Тот самый — с лимоном и чем-то травяным, от чего Дима всегда кривился, но пил. Потому что Никита делал. Они стояли друг напротив друга пару секунд. В тишине. В этой их привычной, домашней тишине, которая возникла как-то сама собой за месяцы совместной работы, ночёвок, поездок и разговоров «ни о чём» в три утра. — Сядь, — мягко сказал Никита.

Это не было приказом. Это было… заботой. Чистой, простой.

Дима сел. — Голова? — спросил Никита, ставя кружку перед ним. — Немного. — Немного — это насколько? — На «блядь, как же бесит», — хмыкнул Дима. Никита тихо усмехнулся. Потом сел рядом, слишком близко. Колено к колену. Тепло. — Ложись, — сказал он и кивнул на диван. — Я принесу таблетки. — Не надо. — Надо. И снова — не споря, не повышая голос. Просто уверенно. Дима вздохнул и лёг. Потолок был знакомый, трещинка слева — тоже. Никита знал эту трещинку, потому что когда-то Дима показал её, рассказывая какую-то дурацкую историю, и Никита почему-то запомнил. Когда Никита вернулся, он сел на край дивана. — Поднимись немного. Дима послушался. Никита подложил подушку аккуратнее, чтобы шея не болела. Его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно.

Слишком нежно для «просто друзей».

Они оба это почувствовали.

— Ты сегодня какой-то… — начал Никита и замолчал. — Какой? — Потухший. Дима фыркнул. — Спасибо, приятно. — Я серьёзно. Никита посмотрел на него. Прямо. Без шуток. — Ты не обязан всё тянуть один. Дима отвернулся. — Я знаю. — Но всё равно делаешь. Молчание. Тяжёлое, но не давящее. — Мне иногда кажется, — тихо сказал Дима, — что если я остановлюсь, всё рухнет. Никита не ответил сразу. Он просто положил ладонь на Димину руку. Тёплую. Надёжную. — Не рухнет, — сказал он наконец. — Я тут. Это было сказано просто. Без пафоса. Но у Димы защипало в горле. — Ты всегда так говоришь, — пробормотал он. — Потому что это правда. Они так и сидели. Дима лежал, Никита — рядом, иногда поглаживая его руку большим пальцем. Как будто между делом. Как будто случайно. Дима поймал себя на мысли, что хочет, чтобы этот момент длился вечно. Чёрт — подумал он. — Вот же влип. — Никит. — М? — А тебе… нормально? Со мной? Никита напрягся. Совсем чуть-чуть. — В каком смысле? — Ну… — Дима сглотнул. — Со всеми моими загонами. Срывами. Я иногда… невыносимый. Никита посмотрел на него долго. Потом выдохнул. — Дим, я здесь не по принуждению. И после паузы, тише: — И не из жалости.

Сердце ударило слишком сильно.