Мы

Мутное окно – это последнее, о чем стоит переживать, будучи заточенным в темноте. Едва освещенной, едва слышимой и едва ощущаемой. Но Майк не мог думать о чем-то другом. Точнее, пытался не думать о чем-то другом, сидя здесь, на холодном граните, сжимаясь всем телом от холода, накатившего на него новой свежей волной. К слову, удовольствие эта “свежесть” ему совершенно не приносила – руки окоченели и, наверное, побелели даже под толстым слоем куртки, под которым Майк пытался их спасти, ноги тоже как будто утратили свою подвижность, лишь одна голова все еще как-то дергалась и поворачивалась в одну сторону – в сторону угла, где сейчас должен был сидеть Уилл. Небольшой голубой свет, прорезавшийся из того же мутного окна, на которое Майк глядел большую часть времени, не достигал его силуэта, потому тот мог лишь воображать, что таится за этой черной пеленой (что по началу он и делал, пока мороз не стал заполнять даже его мысли, съедая одну за другой в медленном, пугающем темпе). Он поссорился с Уиллом примерно семь тысяч секунд назад, что приравнивается к ста минутам и почти двум часам их долгого молчания – пустого и увесистого, нелепого и гнетущего. Майк подсчитывал эти секунды, как заключенный в камере; выводил в своей голове мрачные образы самого себя, сидящего на грязном полу, облокотившегося на ободранную стену, исцарапанную десятками палок, что уже не единожды рассекли по горизонтали, одновременно с этим встречаясь где-то в другом полушарии своего сознания с Уиллом, нервно теребящим свою порванную куртку и выдыхающим вместо воздуха практически незаметный в тусклом освещении пар; смотрящим на него не глазами, а двумя хрустальными гранеными бусинами, твердыми и немыми. Холли часто носит браслеты из хрустальных бусин. И не только браслеты – на ее шее часто красуются разноцветные бусы, такие яркие или, на языке Уилла, “колоритные”. Когда Майк смотрит на них, ему почему-то всегда вспоминается дом Байерсов, до которого он добирался на велосипеде почти каждый день около получаса, деревянный стол на кухне и сам маленький Уилл, расположившийся на стуле. Его ноги не доставали до пола, да и Майк тогда еще не мог похвастаться длиной своих, потому они оба болтали ими из стороны в сторону, ударяя друг друга то по икрам, то по голеням. Уилл раскрашивал новый набросок “Дубиноголового” – какой-то очередной плод безудержной фантазии Майка, который он защищал всей душой и сердцем. К слову, как бы странно это ни было, при просьбах Уилла рассказать о нем поподробнее, ведь тот “уже знает, как он выглядит”, тот только и делал, что отнекивался. Но это не потому что Майк не хотел рассказывать своему другу о том, что представляет из себя это странное разноцветное чудище с головой-дубиной и кренделями вместо ножек – а потому что тот хотел увидеть своими глазами тот самый кульминационный момент сражения Уилла Премудрого с этим самым “Дубиноголовым”, увидеть, с какой вовлеченностью Уилл принимает этот нежданный удар судьбы и использует последний слот заклинания, чтобы нанести ответный сокрушительный удар куда-нибудь в пах или в грудь, повалив это массивное тело на землю. И тогда город, на который напал этот страшный монстр, наконец-таки узнает в лицо своего героя; их голоса соединятся в единый восторг, очередной день будет спасен, а на лице Уилла выползет счастливая улыбка, полная и радости, и ликования, и благодарности, и восхищения. Майка пробивает новая волна дрожи, и он скатывается со стены на пол, пытаясь укутаться посильнее. Его руки не слушаются, когда он пытается ухватиться за молнию куртки и натянуть ее повыше, несмотря на то, что она уже была застегнута до конца. Его глаза, все это время полуприкрытые, резко размыкаются, и он устремляет взгляд в угол напротив, встречаясь с напряженным взглядом Уилла, прорезавшимся в тусклом свете окна. Остается лишь догадываться, как долго тот глядел в его сторону, как долго тот наблюдал за его невербальной борьбой с холодом и сожалениями, что он не выбрал из гардероба что-то потеплее, и как много тот успел прочесть по его лицу, побледневшему, но все еще воспроизводящему какую-никакую мимику, достаточно выразительную для понимания его состояния. —Мерзнешь? — спокойный, глубокий голос разносится по всему помещению, эхом отражаясь от стен; если бы Майк попытался сейчас спародировать этот тон, он бы напоминал радио, что никак не может поймать волну и выдает слова, приглушенные помехами, или слоги — отчетливые, но, увы, абсолютно бесполезные. Майк молчит. Он пытается вновь вскарабкаться наверх и прижаться спиной к стене, но тело не поддается его желанию, потому он застревает в странной лежачей позе, сумев удержаться вертикально лишь головой. —Н-ну, немного? — выдавливает он на выдохе, непроизвольно поднимая уголки губ, — З-знаешь, Изнанка н-никогда не б-будет Хоукинсом. —Почему? — все так же снисходительно поддерживает разговор Уилл; он пошатывается из стороны в сторону, будучи в позе лотоса и невольно отдергивает руку от колена, тут же возвращая её на прежнее место. —В Хоукинсе…— продолжает Майк, окончательно впечатываясь лопатками в стену, – Н-никогда не бывает т-так холодно. Майк готов уверить, что стал свидетелем мимолетного проблеска в глазах напротив, пусть рядом и не было никаких источников света. И да, это глупо, и совсем не соответствует, например, закону преломления света, но если так подумать — Уиллу не требовался свет, чтобы сиять. Он мог переливаться не только глазами, но и всем телом. И под лучами солнца, и под лунным отражением, и в абсолютной темноте. Таков закон Майка. Уилл выдавливает скромную улыбку и опускает взгляд. —Ты прав…— тихо отвечает он следом, переплетая и расплетая пальцы, — Обычно в Хоукинсе даже в Рождество все ходят в легких пуховиках поверх свитеров... Видимо, Изнанка отыгрывается на ее жителях за все прошедшие зимы. Майк усмехается. —Да. Но ведь это несправедливо! – черные отросшие волосы подпрыгивают вслед за их хозяином, и Майк оказывается в аналогичной Уиллу позе. Теперь, сидя здесь, на узорчатой плитке, только и делающей, что отдающей непрошенную прохладу от таза к спине, они походили на две частицы одного целого, что разделили осью симметрии. Может быть, где-то вблизи разница в росте, ширине плеч или продолговатости чьего-то лица и была заметна, но вдали, под этой сырой пылью, все эти детали растворялись в двух черных силуэтах, делая их тождественными, идеально контрастирующими с синью и серостью, грязно намешанной по всему холсту. — Мы не обязаны мучиться. Это то, что принадлежит нам по праву. Уилл, ранее устремленный лицом куда-то между своих пальцев, непрекращающихся биться друг с другом, наконец-то отнимает взгляд от пола; он приподнимает голову, устремляясь куда-то за пределы очертания Майка, будто бы что-то осмысливая. Но ведь Майк не сказал ничего странного. —Уилл? — даже здесь, в этой бездушной тьме, он ощущал нависшее напряжение; и да, Майк не был его творцом, но был обречен разделить его с тем, кому оно принадлежит. Потому что именно так поступил бы любой близкий друг, потому что так поступил бы любой хороший человек, потому что так поступил бы тот, кто разделял с первопричиной напряжения утреннюю трапезу, обед в школьной столовой, очередной проект по физике, заляпанную маслом толстовку, наилучшие и наихудшие воспоминания из жизни. О, Майк творит до безумия странные вещи. Применяет одни и те же тактики, использует одни и те же маневры, лишь бы выйти чистым из воды и не оказаться в этой ситуации крайним. Болтает о какой-то ерунде, лишь бы не вернуться к пугающей исходной точке, лишь бы не оказаться вновь запертым в четыре стены, без возможности побега, наедине с Уиллом, с их раскрепощенными разумами, сотнями вытекающими друг из друга вопросами без единого ответа. Лишь бы не столкнуться с тем, что сжимает его сердце на протяжении нескольких лет, лишь бы не получить наихудшую концовку этой истории. И все же, Майк не любит убегать. С самого раннего детства – уж такова его натура. Ему всегда нравилось идти напролом — с четким планом, уверенным словом и неугасаемой уверенностью в собственных действиях. Нравилось решительно вести за собой толпу, вселяя в неё столько же смелости, сколько полыхало в нем самом, будто бы он главный герой сюжета — отважный Данко, преисполненный искренним альтруизмом, защищающий своим горячим сердцем всех и каждого, освещающий им сплошной мрак. А если идти напролом не получалось — в ход шла его поразительная адаптивность. Или, например, его “харизма”, если объясняться на языке “Подземельев и Драконов”. Он был тем, кто приносил клятву “всегда быть на стороне правды во имя сокрушения зла”, находясь подле жреца; он был тем, кто получил его благословение, и был тем, кто заставил его наблюдать, как эта самая драгоценная клятва медленно трещит по швам. До тех пор, пока на идеально сотканной клятве больше не осталось швов, которые можно порвать. Ком в горле Майка медленно спускается ниже. Он поднимает на Уилла неуверенный взгляд, замечая, как тот все еще оглядывает его — без единого намека на гнев, хотя тот явно присутствовал в пылу их ссоры, без единой толики ненависти, презрения, насмешки, неприязни, отвращения и всего-всего-всего, что Майк часами надумывал, лежа на кровати, такой скованный и отчаянный, абсолютно бесполезный и жалкий. Без всего, что Майк успел себе надумать, теснясь у этой чертовой стены, дрожа от неконтролируемого холода и страха. Глаза Уилла мутнеют, брови сдвигаются к переносице, а рот слегка распахивается, уже вбирая внутрь воздух, стоило ему стать свидетелем самой убогой и унылой сцены за все последние семнадцать лет его жизни. Баланс нарушается, прекрасная симметрия надламывается, рушится в пух и прах, когда он пересекает негласную черту и пододвигается ближе к Майку, обхватывает ладонями его лицо, грубо оттирая большими пальцами выкатывающиеся одну за другой слезы. Майк содрогается, хрипит, срываясь на скулеж, бросает на встревоженное лицо Уилла мимолетные взгляды, будто пытается что-то сказать, но не может. —Майк… — его теплое тело сдавливает холодного Майка, но ему все равно; он готов разучиться дышать, затвердеть в камень или обрамиться в галерее как очередное произведение искусства, если бы это означало остаться в таком положении как можно дольше. —Почему ты все еще не ненавидишь меня? — выдавливает из себя Майк, зарываясь в плечо Уилла, цепляясь за него пальцами, будто бы это его единственное спасение, — Я говорил т-тебе…столько ужасных вещей, сделал тебе столько зла. Какой после этого из меня паладин, если я…если я не смог сдержать данную мной к-клятву? К-как я могу оставаться л-лидером, если не могу быть им даже в твоих глазах? Т-того, кто больше всего верил в меня. Как я могу им быть, если все, что я делаю, это…п-притворяюсь, убегаю, притворяюсь и убегаю, а к-когда дело доходит до п-проявления смелости — веду себя, как последний трус? Ж-жалко оправдываюсь, привираю д-до тех пор, пока не начну нагло лгать человеку в лицо, давить т-тупую улыбку, думая, что она что-то спасет, когда на деле я уже все разрушил. Я идиот. Полнейший кретин. И я даже не заслуживаю прощения, понимаешь? Н-не заслуживаю, п-потому что сам не верю, ч-что такое вообще м-можно когда-либо простить. П-потому что я бы сам такое не простил, но я и н-не имею права так говорить, б-будучи тем, кто во всем виноват. Он вновь срывается на гулкий плач, что расходится по помещению, отпрыгивает от поверхностей, словно под эффектом бесконечного зеркала. Уилл касается чужого затылка, прижимает голову ближе к себе, делает это так, будто бы знает, что так надо сделать, и, о боже, если бы он хотя бы раз ошибся. Уилл никогда не действует преждевременно — его действия всегда обдуманны, аккуратно вырисованы в четкую линию над каждым горизонтом. Он всегда знает, как повести себя правильно: когда вставить слово, а когда промолчать — так считает сам Майк, ведь он, сам то отрицая, всегда следовал его выбору. Даже сегодня, в этом затхлом помещении, полном пыльных коробок и поросших паутинами тумб, стульев и сервантов, когда они стояли посреди всего этого беспорядка, с подобранной с пола лампой, зажженной последней спичкой, и обвиняли друг друга во всех бедах подряд вплоть до ощущения ободранности внутри горла, когда Майк, еле дышащий, искаженный в лице, только и мог, что безысходно добавлять вслед: “Ты ничего не понимаешь!”, хотя сейчас, сидя здесь, в неловких объятиях друга, он наконец соображал, что тот понимал гораздо больше, чем он мог предположить, понимал каждое его нелепое “я не знал, что сказать” или “я не знал, как мне поступить” или “я не знал, что меня ждет дальше” или “мне страшно думать об этом” или его финальное “мне страшно находиться подле тебя” — самое откровенное, болезненное признание, которое он, на удивление, осмелился совершить. Именно в тот момент, когда до него дошло, что он выплеснул все эти мысли, именно тогда, когда он вынес Уиллу на обозрение последнюю, самую противную мысль, лампа в его руках обратилась в бесполезный хлам, лишив их последнего источника света, и они в моменте оказались переполненными всеми пережитыми эмоциями и абсолютно опустошенными, брошенными и преданными друг другом. Сломанными. Майк замолкает, тяжело дыша в чужое плечо, чувствуя, как теплый воздух, выходящий из носа, бьет по щекам, щекочет глаза, заставляя прикрыть их, крепко зажмурить до пульсирующих кругов в сплошной темноте. Его пальцы осторожно высвобождают чужие руки, передвигаются ближе к лопаткам, зажимают куртку в этой зоне — и снова в смертельной, нуждающейся хватке. —Я все еще верю в тебя, — вырванный из всего этого монолога один единственный вопрос, который наконец-то получил ответ, — Смелость — это не только “спасение всех и вся”, знаешь ли. И тот факт, что ты чувствуешь из-за этого боль, что ты осознаешь это, сожалеешь об этом — тоже подвиг. Я понимаю, все гораздо проще воспринимается, когда мы сидим за одним столом и отыгрываем своих персонажей, воображая себя идеальными героями. Я бы тоже, например, хотел бы обладать таким умом, как Уилл Премудрый — предсказывать события наперед, чтобы опередить опасность, но…в реальности все всегда работает не совсем так, как мы хотим, — Уилл слегка высвобождается из объятий, кладя руки на плечи Майка, — Однако между всем существуют определенные точки соприкосновения. И в нашем случае — между реальностью и выдумкой — мы всегда можем найти способ двигаться дальше. Это, наверное, звучит очень глупо– —Нет-нет-нет, Уилл– —Я верю в тебя, хорошо? Ты прекрасный человек, Майк, — Уилл проходится ладонью по его волосам, возвращается обратно к плечу, слегка смущенный этим действием, — И не менее прекрасный лидер, пусть ты и не считаешь, что достоин звать себя таковым. Я не думаю, что в этом мире существует что-либо, способное заставить меня разочароваться в тебе, потому что я знаю, что ты не тот, кто будет пытаться сделать это намеренно. Поэтому, Майк… Хватка пропадает, Уилл скрещивает руки на груди. —Больше не неси все это один. Не неси все это один тогда, когда понимаешь, что одному тебе не справиться. Разве ты не помнишь основные принципы нашего скаутского движения? —Уилл, это глупость, — фыркает Майк, встречаясь с теплым взглядом, таким же стеклянным, таким же верным, — Мы играли в скаутов, когда нам было лет по десять… —Какое было наше первое правило? — с прежней непоколебимостью продолжает он. —Всегда быть опорой друг другу. —Как бы плохо тебе ни было, — добавляет Уилл. —Будь готов помочь ближнему, и будь готов, что помогут тебе. —Будь честен. —И правдив. —И никогда не падай духом. Ты нарушил целых три принципа, Майк. —И ты тоже. Это значит, что мы больше недостойны быть скаутами. —Мне кажется…— Уилл глупо улыбается, и эта улыбка заражает Майка, отчего через пару секунд они сидят, как подожженные фитильки, что вот-вот достигнут пика и создадут мощный взрыв, разразятся самым громким и счастливым смехом, — У нас еще есть шанс вместе вернуться в отряд. Хотя у меня шансов больше, потому что первый принцип я не нарушал. —Еще как нарушал! Ты намеренно убегал из дома, когда у нас начиналась генеральная уборка! В итоге я работал за нас двоих. —Я…понятия не имел. —Врун! Не нарушай священные принципы скаутов. Уилл выдает тихо “пфф”, перед тем как рассмеяться — так по-живому, так по-настоящему, что Майку хочется записать этот звук на какой-нибудь портативный проигрыватель и, возможно, вставить себе в глотку, лишь бы его голос был способен передать всю ту искренность, что излучает голос Уилла. —Знаешь, я сказал, что в Хоукинсе никогда не бывает холодно. Я думаю, это не только из-за того, что там теплые зимы. —Я знаю, — Уилл понимает его; он понял его тогда, когда тот признался, что “Хоукинс без него не тот”, понял его тогда, когда тот, напуганный и расшатанный, выпалил свое– —И когда я сказал, что мне страшно быть рядом с тобой… —Я знаю. Всегда. Уиллу неприятно находиться в Хоукинсе — это очевидно. Не тогда, когда здесь ему в затылок дышит сам Векна, когда сдавливает все страхи внутри его черепушки, заставляя кричать, рыдать и биться в агонии. Но лишь здесь он ощущает теплоту. Потому что именно здесь он встретил своего самого драгоценного друга — того, кто тащил его к себе домой на спине, под конец пути не чувствуя ни ног, ни рук, ни легких, поскольку Уилл, по всей видимости, сломал ногу (что, к счастью, оказалось неправдой, и он отделался ушибом); того, кто делился с ним чуть ли не всей своей шоколадкой, оставляя себе ничтожные крохи, несмотря на то, что эта сладость его любимая; того, кто был готов часами трещать по поводу нарисованных Уиллом животных, придумывая, как задействовать их в новом приключении в “Подземельях и Драконах”; того, кто держал его за руку, ни капли не сомневаясь, что Уилл способен противостоять любому злу и даже использовать его силы в свою выгоду. Хоукинс работал, как купол — делал их заточенными во всех этих моментах. И хотя в этом маленьком городке их то и дело сопровождали осуждающие лица, все это растворялось в добрых голосах, песнях птиц в теплый весенний день, шелесте листьев и ударах капель о крышу в пасмурную погоду, утренних лучах солнца, заставляющих тебя невольно разжать глаза… Да, Хоукинс определенно любит их всем сердцем. Уилл толкает Майка в грудь, перед тем как снова зажать его в объятиях, куда более крепких, куда более чувственных; перед тем как махнуться с Майком ролями и уткнуться тому в плечо, отомстив за свою мокрую куртку. —Ты больше не мерзнешь, — хрипло подмечает он следом, когда Майк без промедления обхватывает его за туловище. —У меня больше нет на то причин, — шепчет Майк в ответ; он сдавливает Уилла, точно как ребенок любимого плюшевого медведя и довольно прикрывает глаза. Признаться честно, он бы так и уснул в этой позе; так бы сидел и сидел, пока все конечности не затекут, не превратятся в никчемный груз, который намертво примагнитится к граниту. Тогда, через некоторые сутки, они покроются той же самой изнаночной пылью; голубой свет, падающий из окна, отпечатает их длинные тени по всему периметру пола, весь изнаночный Хоукинс застынет, подобно стрелке на часах, остановится вместе с их последним выдохом. И возможно тогда, когда все это настигнет их, когда больше не придется бесцельно мчаться по линии судьбы, спотыкаясь о свои моментально отросшие ноги, не замечая, как лицо все еще имеет привычный детский оттенок, появится возможность сделать перерыв, остановиться, обернуться, повернуть стрелку назад и вернуться к началу, возобновив естественный ритм под другим направлением.