Единственные

За своим напором Никола не сразу замечает, что замерший Милуш едва ли отвечает на вторжение в свои уста. И только когда на мягких губах проступает капелька крови, это наконец отрезвляет. Отстранившись, Никола застывает, всматриваясь в раскрасневшееся лицо. В ушах — лишь гул ветра, и ему кажется, что и мира вокруг нет кроме их двоих. В ничтожном расстоянии меж лицами время застывает и растягивается, пока, сглотнув в пересохшем горле, Милуш не укладывает дрожащую ладонь на щеку напротив, и, прикрыв глаза, тянется губами, касаясь робко, едва ощутимо. Мир, разделенный надвое, взрывается искрами, и плавные прикосновения раскачиваясь, как волны на воде, постепенно сменяются пылкими и глубокими, а Никола едва ли чувствует боль в плечах, что сжимают почти до царапин. Но в какой-то момент это неистовство прерывается, и Никола, полностью потерявшийся в ощущениях, с удивлением обнаруживает уже себя лежащим на земле. — Т-с-с, — Милуш нагибается, ложась телом на тело и накрывая приоткрытые уста пальцем, — тихо! «Не хватало, чтобы нас тут застукали таких! Еще и Нурсул!», — думает он, утыкаясь в шею Николы. В нос бьет яркий, кисло-сладкий запах спелого крыжовника, а руки обхватывают спину, крепко прижимая к себе. Сердце бьется о сердце, выдавая волнение, они напряженно вслушиваются в постепенно удаляющийся цокот копыт. — Ускакал, кажется… — наконец произносит Милуш, приподнимаясь и осторожно оглядываясь. — Ага, — отзывается Никола, оглядывая сидящего на его бедрах и подмечая раскрасневшиеся от поцелуев лицо. Еще раз оглядевшись, Милуш выдыхает, скатываясь на примятую траву рядом. — Так тихо, — протягивает Никола, ощущая себя в странной прострации, парящим меж высоким, безоблачным небом над головой и твердой землей под спиной. — Сейчас же полдень! Нельзя в поле быть! — восклицает Милуш спустя паузу, резко поднимаясь на ноги. «Не хватало еще, чтобы нас полудницы сожрали!», — крепко ухватив ладонь Николы, он тянет его прочь с поля. Они бегут во весь дух, спотыкаясь тут и там, и не падая лишь от того, что одна рука поддерживают другую. Быстро добравшись до городища, они наконец останавливаются посреди двора, переводя сбившееся дыхание и, словно проглотив все знакомые до того слова, смотрят друг на друга. — Мне к Нурсулу надо, — слабо улыбнувшись произносит Милуш, — я же обещал вслед за всеми пойти и пропал! — Да. Приходи вечером, — ровным тоном отзывается Никола, выразительно, почти до боли сжимая его ладонь. Милуш отвечает кивком и теперь только одним им понятным взглядом, и, встрепенувшись и подобрав подол запылившегося сарафана, быстрым шагом уходит в другую часть двора. «Боги, что ж это такое…», — Никола, проводив его взглядом, обхватывает пылающие теплом щеки, — «Никогда так себя не чувствовал! Будто сам не свой!». Он вполне небезосновательно мнил себя человеком прохладным до чувств, а иные, так же небезосновательно, могли назвать его черствым. Теперь же внутри все прыгало и переворачивалось, пробуждая влечение, равно пугающее и манящее, голова продолжала кружиться, как от браги, а на губах все еще горел вкус чужих губ. — А мы будем сегодня вымачивать крапиву? — от блуждания в облаках чувств Николу отвлекает голос младшего служки, что робко дергает его за сарафан, — или завтра? — С какой стати завтра? — встрепенувшись, Никола одаривает вопрошающего строгим взглядом, — к закату все должно готово быть! Во что одеваться будем, если сейчас станем баклуши бить?! И так столько одежд погорело! Дела занимают его руки, но не разум. Со стороны Николу едва ли можно уличить в чем-то — с неизменно холодным, сосредоточенным видом, он руководит заготовкой волокна, трудится сам, не позволяя и другим отлынивать. Но перед глазами лишь распахнутые небесные очи да заалевшие от его терзающих поцелуев губы. И вечером минуты оборачиваются палачами, растягиваясь в терзающую бесконечность, а Милуша все нет и нет на пороге. «Не уж то…», — подперев подбородок рукой, Никола буравит взглядом дверь, — «Он ведь тоже меня целовал в ответ! Не целуют так, когда совсем все равно!». Вздохнув и поморщившись, он опускает голову на сложенные локти: «Да уж…что за мысли, ничего, кроме него нет в голове…как помешался!.. Пришел?», — услышав скрип двери, он резко поднимает голову, насилу удерживает себя на месте. — Да Нурсул решил в баню в кои веки сходить, вот, задержался… — с мягкой улыбкой отзывается Милуш, отвечая на незаданный вопрос: «Так странно…все вроде, как и раньше, и все по-другому!», — пока растопили, пока все сделали… На самом деле, перед входом в избу он замер на короткие для постороннего, но бесконечно долгие для себя минуты. «Люб ему…», — тихо вздохнув, Милуш касается лбом дверного косяка, — «Да так видно люб, что страшно немного… Никогда меня так не целовал никто… Да и не то что я со многими целовался… Сказал, приходи вечером…и ясно, что если приду, то…а вот если не приду, то и нет…» И все-таки, его ладонь ложится на ручку, и он, переступая давно знакомый порог, проходит вглубь избы. Николе же кажется, что он не на лавке — на углях сидит. Хочется протянуть руки, сжать запястья, заглянуть в то и дело опускающиеся долу очи. И одновременно — страшно спугнуть, сделать лишнего, и потому он подхватывает начатую Милушем привычную беседу о минувшем дне и дворовых делах. Напряжение, сквозившее меж ними все последние несколько дней перетекает, в иное чувство — терпкое, покалывающее на самых кончиках пальцев. И если до того они будто игнорировали тяжелый пудовый камень, то теперь меж ними витала вязкая, обволакивающая дымка, оседающая на коже сладко-тревожной липкостью. — Ну что ты?.. — едва слышно произносит Милуш, когда, наконец устроившись на ночь на лежанке, они долгие минуты просто молчат, всматриваясь в лица друг друга. Неспокойствие сердца Николы он чувствует почти на физическом уровне, робея сам и едва понимая, что стоит сказать или сделать. — Целовать тебя хочу, — признается Никола, чувствуя себя донельзя глупо и счастливо одновременно. — А что же не целуешь?.. — спустя паузу так же тихо отзывается омега. «Страшно говорить, да понимаю я альф, что по углам его зажать пытаются», — Никола усмехается, укладывая ладонь на щеку Милуша, — «Выходит, ничем я не лучше той степнячки, разве что под юбку не залез пока… Да что со мной такое вообще…и мысли странные, и места мне нет, будто половину разума теряю рядом с ним…». — Боюсь, сбежишь от меня, — насмешливо и легко произносит он, ловко скрывая и смятение, и нетерпение своего сердца. — Пока же не сбежал… — отведя взгляд в сторону отвечает Милуш: «Хотя, может и надо, от глупостей подальше…но», — и, не удержавшись, он вновь возвращается взором к лицу омеги подле себя, так, как робкое, травоядное животное с опаской ступает на доселе неизведанную территорию, — «Не верится даже…», — думает он, вспоминая все случившееся меж ними днем, — «Все будто сон…». — Не сбежал, — кивает Никола, и, опустив голову, осторожно упирается лбом в лоб. Его губы назойливо щекочет незаданный вопрос. Он рвется из самого сердце неловкой, едва оперившийся птицей, да только Никола ее выпускать не торопится — ибо ответ отрицательный ощущается куда хуже неопределённости или всякого отсутствия ответа. «Да будто есть, куда тебе далече бежать… Буду требовать с него ответа, к стенке прижимать — и вправду сбежит ведь…», — он мягко поглаживает щеку Милуша, — «Даже если…если я ему люб куда меньше, чем он мне, пусть так… лучше так, чем никак!». — Когда ты понял? — вопрошает тот, осторожно укладывая ладонь на лицо рядом. — Что понял? — Что люб я тебе, — зардевшись щеками, уточняет омега. — Не знаю, — пожимает плечами Никола, — наверное, в бане тогда. Точнее, еще раньше, от того и стал огрызаться на тебя… — Я же знал, что ты не хотел на самом деле меня обидеть, — губы Милуша расходятся в мягкой улыбке. — А может и хотел, — цыкает Никола, — все-то ты знаешь! — и, не в силах противиться своим желаниям, наконец целует лежащего подле него. «Что-то да знаю…», — Милуш прикрывает глаза, робко отвечая на прикосновения, — «Да только вот…кто мы друг другу теперь? Дружки, полюбовники? Плохо будет, дурно, если узнают! Да и само по себе дурно, но…», — вздрогнувшие кончики пальцев осторожно ложатся на шею напротив, путаясь в блекло-русых волосах. — Ты ушел тогда. Ты ушел, а я уснул… — так же тихо произносит он, когда касание размыкается. Это даже не вопрос, пространное описание событий, но сокрыто в том куда большее. «Я когда пьяный…такой дурной, папенька всегда ругал, стыдил, когда я даже немного…я бы точно ничему не противился, так…сладко было!», — думает Милуш, со стыдом и жаром вспоминая, как бродил руками по чужому телу, отвечая на ласки и прикосновения. — Да, я вышел…голову проветрить, — и тонкие, длинные губы Николы изгибаются в усмешке. «С ним совсем не так, как с альфами», — выдохнув, Милуш опускает голову на грудь Николы, — «Все…по-другому». — Устал сегодня, да? — тихо вопрошает тот, поглаживая прильнувшие к нему плечи. — Ага… — Спи, — едва заметно улыбнувшись, Никола скользит губами по виску омеги, — утро вечера мудрее. И утро наступает, и при свете дня, а тем более на людях, меж ними меняется немногое — каждый несет свою службу, волею судьбы разведенную по разным частям двора. Но теперь Никола позволяет себе куда более откровенные объятия, позволяет уткнуться поутру в мягкую шею, обвив Милуша руками со спины, вдыхая сладкий запах липы и прижимаясь телом к телу. А ночью, ночью наступает иное время — медленно распускаемых кос, пальцев, скользящих по коже, мягкого соприкосновения губ, в котором робость и неуверенность переплетаются с разгорающимся все ярче желанием. Спустя несколько седмиц этих прикосновений и ночных поцелуев, Никола ловит себя на том, что больше не в силах довольствоваться малым. — Хочу поласкать тебя, — прямолинейно произносит он, перебрасывая ногу через бедра Милуша: «Поцелуи, это конечно хорошо, но в паху от них уже горит и яйца звенят!» — У меня никогда не было с омегой, — только и может выдавить из себя тот, сжимая пальцы на покрывали и заливаясь краской стыда. Целомудренность их близости с одной стороны, его более чем устраивала, а с другой — тело, пробужденное чувственностью и истосковавшиеся по нежности, отзывалось на ласки, пугая и будоража. — У меня тоже, — фыркает в ответ Никола, — но… — он наклоняется, почти ложась телом на тело, — дурное дело не хитрое, разве не так? Милуш же, ощутив, как поцелуи спускаются по шее вниз, жмурится, путаясь в собственном смущении и трепете. — А ты хочешь? — продолжает вопрошать Никола, забираясь руками под рубаху и мягко процарапывая ногтями кожу, — Что бы я тебя поласкал? — Не знаю, — шепчет Милуш, прикрывая глаза, пока прохладные руки касаются бедер и живота — я… — А как тебе вообще нравится? — а Никола, подначиваемый разливаемым в крови жаром, спускается ниже и ниже, норовя одновременно задрать скомкавшийся подол сарафана омеги под собой, — Мм? — Не знаю я! — восклицает Милуш, закрывая пылающее лицо руками, — Не знаю! «Да что он выспрашивает!» — и звук биения сердца отдается в ушах, кажется, что он сейчас не то провалится сквозь пол куда-то в глубины земли, не то взорвется, сжавшись до предела, — «Пусть уже делает, хоть что-то! Что хочет!» «Сожрать его хочется в такие моменты!», — тяжело выдохнув, Никола поднимает глаза к пылающему лицу, — «Он же вдовец уже, а будто и вовсе не троганный!». — Милуш? — он касается губами оголенного, замершего живота, — чего молчишь, словно язык проглотил? Если не хочешь — просто скажи, не съем же я тебя… Ответа не раздается, и, поколебавшись, вместо того, чтобы проскользнуть ниже, вновь коснуться слабо окрепшего возбуждения, он поднимается к лицу омеги. — Ты чего? — подхватив узкие запястья, Никола стремится заглянуть глаза в глаза. — П-п-п-прости, — и даже в сумерках ночи видно, как Милуш побледнел, — прости! «Сам виноват», — Никола в досаде поджимает губы, опуская задранный подол ночной рубахи — «Будто не знаю, что он никому ни в чем не откажет!». — Это ты прости, — вздыхает он, стекая с замершего тела и ложась рядом, — не хочешь, не будем. — Ты злишься на меня? — едва слышно вопрошает Милуш, пылая стыдом и с трудом осознавая, что испугало больше — вспыхнувшая решимость Николы, собственная неспособность выразить сомнения, или то, что от поцелуя над пупком тело прострелило тянущим жаром. — Нет. А за что должен, по-твоему? — и бровь Николы выразительно приподнимается, — Думаешь, я только тебе под юбку залезть хочу? — Я так не думаю! — качает головой омега. — Думаешь, — фыркает Никола, — иначе бы не состроил такое виноватое лицо! — Оно не виноватое! — вспыхивает Милуш. — А какое? — усмехается в ответ Никола. Немногое в своей жизни Милуш выбирал сам, можно сказать, что ничего — к почившему мужу сосватали родители, а он и не возразил. Службу при дворе терпеливо нес ту, которую дали, не пытаясь выбить места получше, пока сама судьба царской дланью не приставила его к Нурсулу. И собственным желаниям он потакал редко, почти всегда ставя потребности окружающих выше своих. Но теперь, всматриваясь в поблескивающее карие глаза, он с множащимся волнением ощущал, что именно от его слова или его отсутствия зависит, что и как будет дальше. — Я…я хочу, — произносит Милуш так, будто с разбегу ныряет в ледяную воду, когда держащий его в объятиях уже и не ожидает никакой реплики, — но…давай не будем раздеваться, ладно?.. И, не дав огорошенному Николе ничего ответить, он касается губами губ, впрочем, не решаясь ни на что иное. Но этого достаточно, чтобы омега рядом с ним ловко подхватил это касание. Тело льнет к телу, руки сплетаются с руками, ткань путается с тканью, возбуждение ласкает возбуждение, пока наконец не взрывается оглушающей вспышкой, не стекает терпкой влагой меж переплетенных пальцев. «Фух!», — откинувшись на лежанку, Никола поворачивает голову к пылающему лицом Милушу, — «И не охоч ведь никогда был до дел этих постельных, а с ним… Всего хочется сделать!». — Не говори ничего, пожалуйста, — тихо и нежно шепчет тот, утыкаясь во взмокшую шею, сладко пахнущую крыжовником. Никола ничего не говорит, только едва заметно, сыто усмехается, млея от того, как кончик носа потирается о кожу, да прижимает прильнувшее тело к себе крепче. Но, как и в прочих удовольствиях, раскрываемых впервые, каждый следующей шаг влечет за себя большую жадность. — Ты… ты что творишь! — распахнув глаза, восклицает Милуш, когда, спустя несколько дней, закончив с утренней трапезой, Никола лисьим шагом приближается к нему, опускаясь на пол на колени. — Ничего, — хмыкает тот, облизываясь, и, запустив руки под сарафан, щекочет поджавшиеся в напряжении икры, проскальзывая выше, — Тебе что, Антон не делал никогда? — Т-т-т-олько я ему… — испуганно отзывается, Милуш, вжимаясь в стену, да дальше деревянного бруса не сбежишь, — Никола! Хватит! — Смущаешься, — на выдохе произносит тот, укладывая ладони на бедра омеги, — Я бы…я хочу тебя вылизать, — наконец выпаливает он, — всего. Везде! — Все! — вздрогнув, Милуш пытается свести колени, прикрывая пылающее лицо рукой, — Прекрати! Вскочив с лавки, он подхватывает полотенце, и, несильно замахнувшись, огревает Николу по плечу. — Как от мухи назойливой от меня отбиваешься? — смеется тот, приподнимая брови и, не желая отпустить Милуша от себя, смыкает руки на его коленях. — Пусти! — восклицает омега, вновь замахиваясь полотенцем, — Стыд потерял! — Потерял, — удовлетворенно отзывается Никола, норовя прихватить зубами мягкий живот прямо через ткань сарафана. Милуш, проявив определенные усилия, все-таки выскальзывает из цепких рук. Но, повинуясь игривости, что пробивалась в нем, как первая трава после долгих, суровых зимних заморозков, у самой двери он оборачивается, окидывая Николу выразительным взглядом из-под ресниц, а после выскакивает на крыльцо с сердцем бьющимся, как у загнанного зайца. И все же, беря в напарницы темную безлунную ночь, свое Никола получает. Пальцы смыкаются на покрытом испариной бедре, он ласкает и себя, и любовника, дурея от своей смелости и желания, опьяненный запахом медовой липы. «Снова плачет», — утерев рот, отстраненно резюмирует Никола, оглушенный растекшимся по его телу удовольствием, что томно зудит нетронутой влагой меж собственных ягодиц, — «Он наверное за всю жизнь всамделишную реку слез выплакал…». — Все нормально? — вздохнув, он поглаживает сбившиеся волосы, целует взмокший от напряжения висок. — Д-д-а, просто… — Милуш обхватывает его шею, — просто… «Страшно…страшно и странно…», — он зажмуривается, чувствуя и облегчение, и горечь от того, что перешел очередную черту, — «И…хорошо…так хорошо…». Он отвечает своему любовнику поцелуем, движением телом навстречу телу, стыдясь и радуясь тому, что Никола не требует от него словесных признаний. Собственные чувства были для Милуша не столько смутными и неясными, сколько терзающими своей неприглядностью, заставляющими ставить под сомнение все знакомое и правильное. «Интересно, он…скучает по Игорю?», — поутру размышляет Милуш, прибираясь в, кажется, теперь почти что общей избе и бережно складывая постиранные ткани в сундуки, — «Он ведь хороший альфа…никогда не слышал, чтобы он его обижал…», — он прикусывает губу, осторожно касаясь дожидающихся хозяина рубах, после одергивая руку, как от горячей печи, — «Но, выходит, он ему совсем не люб? Или люб? Можно ли вообще двоих любить?..» … — Вот ведь бывает так, а! — в сердцах восклицает стоящий подле него омега, отбрасывая от себя мокрый, тяжелый ком ткани и бросая завистливый взгляд вдаль, в сторону стоящей на дворе пары. — Как, так? — отзывается он, едва отрываясь от своего корыта. — Ни рожи, ни кожи у него, а муж в рот смотрит, на руках носит! — Зато мозги на месте у него, — отзывается третий занятый стиркой омега, — без него Игорь бы вторым в дружине не стал… — Да будто за мозги мужа в дружине место дают потеплее! — Игорь простодушен больно, рубаха-мужик, а Никола знай ему верное нашептывать, что иной раз сказать или сделать… Видимо, за то его и ценит! «Ни рожи ни кожи… Да разве в том дело, но Никола и характером строг…», — молчаливо размышляет Милуш, привычным образом, не вступая в диалог и продолжая заниматься своим делом. Тогда он и подумать не мог не то что о дружбе, но даже о том, чтобы лишним словом перемолвится с язвительным старшим служкой. А теперь меж ним и Николой был секрет, постыдная, но сладкая тайна, мучавшая и ласкающая в равной степени. Да только шила в мешке не утаить — нет-нет, да бросали на них выразительные, оценивающие взгляды, подшучивали, что, дескать, и не нужно уже Милушу возвращаться в свою избу. И в отличии от молчаливого неодобрения окружающих, его терзания Никола игнорировать уже не мог, цепко примечая в глубине голубых глаз то и дело мелькающую печаль и тревогу. — О чем ты задумался? — протягивает он, пока они, выкроив свободный час, сбежали к реке подальше от всех глаз и ушей. — О том, что нехорошо все это… — отзывает Милуш, розовея щеками и одергивая скомкавшуюся юбку. Вокруг витает теплый запах приближающегося серпня, смешанный с вспыхнувшими ароматами липы и крыжовника. — Все это? — приподнимает бровь Никола. — Чем я теперь лучше Федора? — спустя паузу, все же произносит Милуш, ощущая тянущую тяжесть на сердце. «Стыдное у меня счастье…чужое, украденное получается!», — и мысли его проступают в блеске глаза так же отчетливо, как рябь на речной глади, — «Я же… сам плакал в подушку, что муж от меня гуляет, а теперь!», — сглотнув в отяжелевшем горле, он переводит увлажнившийся взгляд на Николу, — «Любит ли он Игоря? Могу ли я спросить о таком, имею ли право? И что мне с этим ответом делать, каким бы он не был?!» — И чем я лучше Антона? — усмехается Никола, протягивая ладонь и укладывая ее на заалевшие щеки. — Этого я не говорил, — тушуется Милуш, обхватывая колени руками: «И ведь это я…» — Не мучайся попусту, — качает головой Никола, расцепляя его ладони и притягивая к себе, не позволяя закрываться и сжиматься, — Это другое, — и, не желая услышать возражение, он накрывает уста устами. «Да от чего же оно другое…», — прикрыв глаза, думает Милуш, робко отвечая на поцелуй, — «Разве что, от того, что мы омеги… Да только понравилось бы ему, что Игорь с альфой связался? То-то и оно…» — Не мучай свое сердце, Милуш, — Никола прижимает его к себе, крепко смыкая объятие, — меня если что и тревожит — так это. А придет осень — там разберемся! «Да и в конце концов…в подоле друг от друга не принесем уж, кому какое дело!», — он, уткнувшись в шею Милуша, не удерживается от короткой усмешки. В знаком запахе чутко различается теперь и слабая перемена, и медовая липа горчит, выдавая волнение и тревоги. Наивностью Никола никогда не страдал, не хуже Милуша понимая их положение, разве что, от него не терзаясь. «Надо его хорошо замуж сосватать», — размышляет он как-то ночью, всматриваясь в свернувшегося клубком омегу, — «Как раз осенью год пройдет, как вдовствует…да только за кого?». Кончики пальцев скользят по мягкому плечу, прикрытому лишь тонкой рубахой, поднимаются к шее, проскальзывая к лицу. «Мужиков-то у нас поубавилось… кого казнили, кто с границы не вернется… Андрей…нет, Андрей молодой больно, зеленый… Егор даже свататься думал к нему, но нет, любитель за воротник закладывать, не нужно такого! Юрий больно старше, негоже со свадьбы о втором вдовстве думать, да и детей чужих воспитывать…хотя щедрый альфа, сильный, да староват… Мишка? Нет, скупой больно! Еще не дай боже на цацки да сладости выпрашивать, фу, унижаться! Паша? Хм…в целом…нет, он больно вспыльчивый, еще начнет руку поднимать! Анька? Да нет, едва ли он теперь к женщине-альфе захочет…» Милуш, заворочавшись во сне, поворачивается на бок, и слабо заплетенная коса рассыпается золотым полотном. «Не хочу его никому отдавать», — усмехается Никола, — «Как свинья голодная, что к корыту не подпустит…», — он придвигается ближе к спящему, — «Но ведь плохо ему без альфы будет, и ребенка он наверняка хочет», — мягкий, теплый липовый запах щекочет нос, отдаваясь сходным чувством в сердце, — «Он ведь не пустоцвет, как я…» — Выйдешь замуж и забудешь про меня… — едва слышно шепчет Никола, касаясь губами не прикрытого косой клочка кожи на шее, — И про лето это в одной избе, и про поцелуи, и про все остальное… «Вернется Игорь — посоветуюсь с ним», — решает он, прикрывая глаза, и смыкая на спящем крепкое объятие, — «Смешно это все, конечно…». Однако мысли о сватовстве с красивым и покладистым омегой закономерным образом приходят не только в его голову. — Тебя Андрей на ярмарку звал? — словно невзначай роняет Никола, оставшись с возлюбленным наедине. Вопрошать на самом деле было ни к чему — ответ он знал, как и то, что Милуш в очередной раз отказал. «Да как я…гулять с альфой буду, а ночью с ним миловаться…», — внутренне усмехается Милуш, привычным образом закидывая косы на плечо. — Ты не глупи, — вздыхает Никола, лицом стремясь не выдать и толики кусающей изнутри ревности, — Конечно, коли не по нраву тебе Андрей, то и нечего надежду давать, но, если по нраву… — фразу он предпочитает не заканчивать — мысль о том, что нужно будет выпускать, Милуша из своих рук на прогулки с женихами поднимает зудящее раздражение. — Я… — наконец отзывается омега, спотыкаясь на самом начале фразы. — Что ты, а? — вздыхает Никола, обхватывая лицо того руками и мягко понукая наконец посмотреть глаза в глаза. — Мне теперь как-то слишком тревожно с альфами наедине, — выдавливает из себя Милуш, — даже денно гулять. И, запах когда чувствую их…страшно. «Значит и не надо ему альфу пока», — с облегчением думает Никола, прислоняя к себе Милуша и поглаживая по голове. — Не ходи сегодня в баню, — тихо продолжает тот, желая переменить тему и заодно наконец сказать то, что мучало с самого утра. — С чего это? — приподнимет бровь Никола. — Или давай я не пойду, в другой день схожу, — Милуш отводит взгляд в сторону, теребя пальцами косу. — Смущаешься? — осознает он, ощущая как по теле разбегаются жаркие, щекочущие мурашки. — Да, — признается омега, пуще прежнего рдея щеками, — если ты на меня смотреть будешь, я себе места не найду! Да даже если не будешь! «Смешной…», — усмехнувшись, думает Никола, нежно обхватывая заалевшие щеки. — Что, будешь думать о том, как я тебя целовал? И не только в уста твои сахарные? — протягивает он, касаясь уголков пухлых губ, — Или о том, как сам… — Хватит меня смущать! — вспыхнув щеками, Милуш мотает головой, — бесстыдный! — А я хочу, — шепчет он, сжимая руки на округлых, пышных ягодицах и зацеловывая шею, — хочу тебя смущать! Милуш, нахмурившись, пытается выскользнуть из объятий, но это не так-то просто — Никола стремится удержать его на месте, а он, вывернув ладони, защекотать ребра, надавив на слабое место. В итоге, не удержавшись на ногах, они со смехом сваливаются на пол. — Люб ты мне… — пылко шепчет Никола, вовлекая омегу в своих руках в поцелуй. — И ты… — едва слышно отвечает тот, зажмуриваясь от сказанных слов и чувствуя, как сердце заливает горячим теплом. Но одновременно и где-то в застенках что-то тоскливо и тонко сжимается. Но неизменное Милушево смущение подтачивает подступившая спустя несколько седмиц течка. Никола почти всамделишно грызет локти от того, что не может отринуть все дела и проваляться все дни подле омеги, у него есть только утро и ночь, от чего под глазами залегает синева сладкой бессонницы. Даже притупленная травами течка делает Милуша разморённым, сонным, и куда более сговорчивым на самые разообразные ласки. Наконец он сам с готовностью обнажается, отбрасывая обычно стыдливо оставляемую одежду, тянется за поцелуями и прикосновениями, вцепляясь в волосы Николы, пока тот смыкает зубы на припухшем соске. Жар и влага липы кружат Николову голову, а от волнения руки холодеют, и ему приходится украдкой растирать ладонь о собственное бедро, прежде чем впервые проникнуть дрожащими от возбуждения пальцами в раскрытое перед ним тело. «Такой он…», — и подняв глаза к иступленному в неге лицу, Никола сам едва может удержаться от хриплого, сдавленного стона, — «Красивый!». — А у тебя…тоже скоро, наверное, будет? — опустив очи долу, вопрошает Милуш, когда дурман отступает: «Ему наверное со мной не так хорошо будет, как мне с ним…я всего стесняюсь, хотя куда уже…». — Нет, — коротко бросает Никола, смягчая невольную жесткость тона последующим мягким касание ладони к лицу. Милуш отвечает ему ласковой, понимающей улыбкой, и вопросов больше не задает. «Я вообще не помню, чтобы он течной был…», — думает он, едва заметно нахмурившись и утянув Николу в свое объятие, в котором тот сразу устраивается, уткнувшись в его шею и глубоко вдыхая аромат распустившейся липы, что утешает нахлынувшее огорчение. Течки у него действительно были редко, два раза в год, а то и один. И чего Никола только не перепробовал — и обильно пил горькие, гадкие на вкус отвары, и почти что со злыми слезами на глазах давился салом с маслом, припоминая недовольны цык лекаря и сетования на его худые кости. Но ничего не менялось, и в конце концов он махнул рукой, смирившись и прекратив попытки наладить свое омежье здоровье. Летят летние дни, и, к хорошо сокрытому неудовлетворению Николы, царская семья наконец покидает дом Милуша, переселяясь в срубленную для них избу — временное пристанище покуда не построят новый терем. Вместе омеги осматривают новоприобретённое жилище, явно требующее хозяйской руки. — С утра уйдут, — отмахивается Никола, когда вечер уже перетекает в ночь, а они едва ли переделывают половину дел, — надо же помочь тебе здесь все убрать! — Будто ты лишь убирать мне помогать собрался, — вздыхает Милуш, вновь отжимая тряпку в ведре. — Хорошего же ты обо мне мнения, — фыркает омега, выставляя руки в боки и изображая притворно-обиженное выражение лица. Но и на ночь в свою избу он разумеется, не уходит, обставляя это как само собой разумеющееся. «Так привык с ним ночевать», — думает Милуш, укладывая голову на плечо рядом и тихо вздыхая, — «Но нельзя, и так…и так все поглядывают, но хоть оправдание было, живем же в одной избе, а теперь…». Он тянется к своему тайному полюбовнику так, как тонкая и нежная лоза тянется к крепкому дереву, в тени которого можно расти в безопасности. И было Милушу радостно от того, что он мог видеть на лице Николы ту улыбку, в существование которой иные служилые и не поверили, и от того, что, пусть и фыркая в мнимом недовольстве, тот позволял в меру сил заботиться о себе — расчесывать и заплетать свои небогатые косы, угощать только для него состряпанными яствами, слушать для него одного украдкой спетые песни. За летние месяцы Милуш даже успевает вышить для Николы рукава праздничного, редко доставаемого из сундуков сарафана. — Тебе нравится? — он робко улыбается, — А то я заметил, что ты так и не дошил обережных знаков, а я еще немного колосьев и цветов добавил… — Да, — искренне произносит Никола, правда смотря не на аккуратную, стежок к стежку вышивку, а в глаза омеги, — Нравится! Но и то, чего Милушево сердце так страшится, в конце концов настигает, бросая тень на нечаянно обретенное счастье. — Что, закончится скоро твоя с Николой вольница? — словно невзначай роняет Федор, пока они переносят выстиранные простыни, согретые солнцем, во временные кладовые. — Что? — замерев, переспрашивает Милуш, ощущая, как по телу скатывается волна склизкого холода. — Ну, говорят, со дня на день вернутся дружины, что были на границе со степью и воевали с иберцами, — щелкнув ногтем, с улыбкой протягивает омега, — в том числе и Игорева. — Хорошо, что вернутся, — выдавливает из себя Милуш, ощущая себя мышью под взглядом голодного кота, — Их долго не было. — Да, хорошо, — вторит Федор, одаривая своего собеседника взглядом столь выразительным, что деваться некуда. Весь оставшийся день все валится из рук, Милуш сам не свой настолько, что это замечает и Нурсул. — Ты чего? — Ничего, — спустя паузу отзывается он, даже выдавливая из себя улыбу. — У тебя жар что ли? — хмурится омега, подходя ближе и укладывая ладонь на лоб: «Два раза надо ему повторить, чтобы услышал, обычно такого не бывает!» — Бледный… Отдохни иди лучше, а то если сляжешь, плохо будет, не дай бог Олеся заразишь! Молча кивнув своему господину, он уходит в свою избу, рассеяно оглядывая обстановку. Разобравшись с ужином, что занял руки и мысли лишь ненадолго, Милуш просто садится на лавку, утыкаясь в стол пространным взглядом. — Говорят, возвращаются дружины, — роняет он, едва Никола переступает порог его избы, чтобы привычным образом разделить на двоих вечернюю трапезу и то, что следует за ней. — Возвращаются, — пройдя к столу, вторит тот, едва заметно нахмурившись, — к концу седмицы, наверное, будут. — Ага… — бесцветно отзывается Милуш. «Конечно, все поняли все давно…», — он нервно прикусывает губы, комкая пальцами передник, — «Глупо было надеяться и думать, что не поймут! Ох, а я так забылся, что не замечал ничего!» — Все нормально будет, — твердо произносит Никола, — не думай ни о чем! — Ты не боишься, что Игорь узнает? — тихо отвечает Милуш, переведя на него взгляд. — Никто ни о чем не скажет, — пылко продолжает он, укладывая руки на сомкнутые на коленях ладони Милуша, — а коли скажет — пожалеет! «Я в этом дворе найду каждому как на роток накинуть платок!», — мрачно думает Никола, — «Пусть только попробуют!». — Ну что у тебя за лицо такое, а? — вздыхает он, обхватывая пылающие щеки и притягивая лицо омеги к себе, — Что ты там себе надумал? — Ничего, — качает головой Милуш, едва удерживая дрожащие уголки губ, — ничего. Он ощущал себя заплутавшим в лесу, что сошел с правильной дорожки, и сам не заметил, как влекомый любопытством и жаждой, зашел в глубокую чащу, увяз в болоте, теперь едва ли имея возможность выбраться. И все тревожные терзания, что Милуш с разной степенью успешности отгонял от себя, норовили с необратимостью обрушиться на голову тяжелым, выжигающим изнутри стыдом и виной. «Я же знал, что плохо, дурно, а все равно…так хотелось», — он выдергивает из стройно заплетенной косы прядь за прядью, — «Тепла хотелось, нужным кому-то быть, любить, вот и поделом мне теперь!» — Ты об чем тревожишься на самом деле, а?! — продолжает Никола, — О слухах — говорю, не думай об этом, даже если пойдут, придумаю, как заткнуть! Да, придется скрываться получше, не сможем так много вместе быть…но найдем, как свидеться! И об Игоре не думай — даже если что не так пойдет, то моя забота! — К тебе муж вернется, я почто тебе… — едва слышно отзывается Милуш, с трудом скрывая нарастающее отчаяние в голосе. — Ты дурак? — не удерживается Никола, сверкнув глазами. — Да, — пухлые губы вздрагивают: «Коли не был бы дураком, смог бы сладить сам с собой, не оказался бы…в такой ситуации!». Досадливо цыкнув, Никола прислоняет его к себе, зацеловывая влажные глаза. — Милуш, что ты… — шепчет он, поглаживая едва вздрагивающую спину, — в порядке все, все хорошо! Чего ты так разнервничался! От того, что Игорь вернется, ничего меж нами не изменится, — и это утешение, наоборот, только раззадоривает рвущийся из Милушевой груди плач. «Еще пару денечков есть», — думает Никола, покидая избу омеги только спустя много часов, когда ночь уже клонится к рассвету, — «Разберемся уж как-нибудь! Чувствительный он такой, слишком близко к сердцу все…». Но пары денечков у них нет — уже к следующему закату солнца народ вываливается из изб, приветствуя порядком задержавшиеся дружины. Никола с замершим сердцем наблюдает за отворяющимися воротами городища, что с шумом и гомоном впускали уставших воинов домой. На другой стороне дороги он замечает Милуша, и, поймав его взгляд, коротко кивает, с тревогой подмечая побледневшее лицо возлюбленного. А муж его, следующий впереди своей дружины, ловко спешивается с коня, сразу находя взглядом единственного нужного себе среди всей толпы дворовых. — Вот ты где, Николушка! — широко улыбнувшись, Игорь решительным шагом выступает из рядов альф, подходя к Николе и сгребая в крепкое объятие, с легкостью отрывая от земли. «Ох!», — только и мелькает в голове омеги, когда уста накрываются устами. Вырываться из мужнего объятия он себе не позволяет — прикрывает глаза, и, проявив некое усилие, укладывает ладони на широкие плечи. Игорь целует его пылко, ничуть не смущаясь окружающих взглядов, обволакивая терпким ароматом осоки. По телу помимо воли бежит жар, в котором тревога неотделимо смешана с трепетом, колени слабнут, но сильные руки не выпускают, прижимая к себе и поддерживая. Когда Николе наконец удается отстраниться и вновь бросить взгляд сквозь окружающую толпу, Милуша он в ней не находит.