Единственные

— Что, совсем не ждал? — с мягкой, лишенной действительного укора усмешкой, произносит Игорь, когда они переступаю порог избы. — Ждал, — отстраненно отзывает Никола, потирая лоб, — просто не сегодня… «Так, нужно собраться!», — он резко мотает головой, — «В руки себя взять!». — Прости, — обернувшись к альфе, он укладывает руки на плечи, и, приподнявшись на цыпочках, клюет щеку поцелуем, — Там наверняка баню истопили, сходи пока, ладно? А я тут еды состряпаю и чуть приберусь! — Скучал по тебе, — с улыбкой отзывается Игорь, ловко сгребая его в объятие и, сомкнув руки на узких бедрах, прижимая к себе, отрывает от пола, — зазнобушка моя! Обычно Никола отвечал на подобное усмешкой, роняя нечто вроде «а у нас тут скучать времени не было» или вовсе не говорил ничего, поэтому и сейчас альфа едва ли ждет ответа, накрывая уста напротив поцелуем. — Иди, — кивнув, Никола едва ощутимо проскальзывает пальцами по мужнему плечу. «Ух… Да, конечно, не так встречают мужа-воеводу», — усмехнувшись, он скептическим взглядом окидывает избу, пришедшую в определенное запустение. С того момента, как Милуш вернулся в свой дом, собственный мало волновал Николу — важнее было успевать переделать ворох дел и урвать время рядом с возлюбленным. От того в углах обычно чистой и прибранной избы завелась пыль, а нечищеная печь уже приличное время не видела котелка и дров. Спровадив Игоря, Никола не мешкает — сбегав к колодцу, приносит свежую воду, шустро топит печь, а затем приступает к уборке. Распахнутые ставни впускают в избу свежий воздух, из сундуков достаются хрустящие чистотой простыни. «Он не виноват, что я…», — и в этой мысли Никола замирает, не решаясь вынести окончательный вердикт, — «Он хороший альфа, и я его уважаю, люблю тоже…по-своему, наверное… Надо сделать все, как полагается!», — разогнувшись, он растирает затекшую от мытья полов поясницу, — «А потом…надо обязательно найти Милуша! Пока он очередных дуростей не придумал себе!». Спустившись в погреб, он выуживает все запылившиеся запасы — сушеные грибы, квашенные овощи и ягоды. В наскоро растопленной печи томится каша, сдобренная остатками вяленого мяса, и к возвращению альфы дом приобретает привычный, ожидаемый уют. «Так непривычно теперь с ним сидеть…», — думает Никола, наблюдая за мужем и прислушиваясь к внутренним чувствам, силясь отыскать случившуюся или нет в них перемену, — «Но хорошо, что вернулся в здравии… хватит с нас всех траура!». — Вот привез тебе, — посреди трапезы произносит Игорь, выуживая из принесенных в избу мешков небольшой ларец с причудливой деревянной резьбой. «Красивый жемчуг…», — раскрыв его, Никола достает длинную нитку с достаточно крупными бусинами, набранными одна к одной, — «Да на меня что ни накинь, так, как оглоблю украшать …А Милушу хорошо было бы, и к глазам, и к волосам… Ему ведь никто ничего не привез…», — он едва заметно поджимает губы, перебирая пальцами гладкий перламутр — «Да, ему бы пошло… Русалочьи слезы… Как он там вообще, переживает, расстроился, как пить дать, плакса мой…». — Не нравится? — участливо вопрошает Игорь, трактуя выражение лица омеги в собственном ключе: «Надо было еще из каменьев взять, чтобы если уж не одно, то другое к душе пришлось! — Нет, — мотает головой Никола, — красивый жемчуг, крупный, разорился ты только… Надену на осенины, спасибо. И от этой скупой на эмоции похвалы лицо альфы все равно светлеет. «Не уж то он действительно сам не загуливает там…», — размышляет Никола, исподволь разглядывая мужа, — «По три-четыре луны же не бывает их, а то и больше!». А Игорь его взгляд трактует совсем в ином ключе — отодвинув от себя оставшиеся на столе блюда, он поднимается с места, подходя к омеге. Уложив ладонь на острую щеку, он мягко поглаживает кожу, всматриваясь в него теплым, ласковым взглядом, чтобы после наклонится и оставить на устах терпкий, глубокий поцелуй. Едва заметно вздохнув, Никола одаривает альфу ответным неопределенным взором исподлобья, протягивая руки к поясу, скрывающему уже окрепшее возбуждение. К милованью на сеновале и прочим плотско-любовным делам Никола всегда относился спокойно — без отвращения, но и без особой радости, как к одной из обязанностей, составляющих долженствование супружеской жизни. Жаловаться ему было не на что — Игорь, несмотря на не уменьшающуюся с годами тягу к его телу, не был груб или нахрапист. И Никола редко инициировал близость сам, но едва ли когда отказывал в движении навстречу, не без цинизма полагая, что альфы точно скот — стоит недокормить, начнут глядеть не в ту сторону. Распустив льняные завязки, он стягивает ткань, касаясь языком отвердевшего члена. На голову, зарываясь в волосы, ложится широкая ладонь, и воздух пропитывается распускающимся ароматом сочной осоки. Но закончить дело Игорь ему не дает — мягко толкнув в плечо, понукает улечься на лавку, задирая сарафан и оглаживая тело. Россыпь ласковых поцелуев по шее отдается в теле слабо-щекочущим теплом, Никола откидывает голову назад, стремясь не сравнивать ощущения с теми, что рождались, когда он сам ласкал Милуша. Ладони скользят по впалому животу и узким бедрам, оглаживают пах, спускаясь и дальше между ягодиц. — Твердо тебе на лавке будет, — прикусив мочку уха, шепчет Игорь, подхватывая его на руки и перенося вместе с собой в запечный угол. «Всякий альфа все-таки собственник», — внутренне хмыкает Никола, чутко улавливая желание мужа и отведя голову, обнажает пространство шеи для покусывающих поцелуев, — «Только дай волю…». Он покладисто переворачивается на живот, прогибаясь в спине. Над ухом раздается удовлетворенный, тихий рык, и от аромата осоки совсем никуда не деться — он окутывает, покрывая собой. Стягивается одежда, стекая на пол ненужной преградой. Крепкие руки оглаживают, ласкают, язык скользит по позвоночнику, поцелуи спускаются ниже и ниже, альфа не торопится брать его, дразня и будоража. «Да, легче было бы если загуливал…малодушный я, ни дать ни взять», — вздыхает Никола после, когда, наконец насытившись, Игорь обтирает его истомленное тело влажной тканью, — «Могли бы Боги ему и получше мужа послать…». — Задумчивый ты какой-то… — с улыбкой произносит альфа. — Да нет, — как ни в чем не бывало отзывается Никола, пожимая плечами. «Разное ведь это…кого любить, за кем замужем быть…», — он опускает голову на плечо опустившегося подле мужчины, что тут же сгребает его в объятие, — «Его не расстроит то, о чем он не узнает…шептаться, конечно, будут, да он все равно поверит мне, найду, что сказать…да и смешно омегу к омеге ревновать! Милуш…он точно расстроился», — и Никола не может сдержать тихо вздоха, — «Убежал ведь… Расплакался небось, такой он плакса…». «Устал он тут за всем смотреть», — с нежностью думает Игорь, скользя носом по шее, теперь украшенной следами от пылких поцелуев, — «Конечно, терем погорел, дел невпроворот стало, даже за избой не успевал присмотреть…утомился!». — Расскажи, как ты тут был без меня, — ласково шепчет он, касаясь губами метки. «Ох, тебе этого знать не стоит», — усмехается Никола, разворачиваясь лицом к мужу, — «Меньше знаешь, лучше спишь…» — Да как обычно, — отмахивается он, — гонял служилых, зима тяжелая будет… Ткани ведь погорели, утварь, часть припасов и казны…вот и бегаем теперь как свиньи, с накрученными хвостами, подчищаем за предателями! — Фекл и Богдан, значит? — нахмурившись, Игорь приподнимается на локте, — Кто бы вообще мог подумать… — Ага, — хмыкает Никола, — пожар такой был, дым до самого неба! Чудом никто почти не пострадал… — Рассказывай уж с самого начала, — ласково усмехается альфа, и, протянув ладонь, оглаживает его щеку — Мне сказали, что это ты Фекла царю на чистую воду вывел! — Я, — не без удовлетворения кивает Никола, — я уже давно подозревал, что он водится с кем-то, да все пытался понять, с кем, и от чего так скрыть пытается, все ж он вдовец, еще и без детей, мог бы и не прятаться по углам… В итоге они говорят долго, делясь с друг другом описанием прожитых в разлуке дней, пока Игорь, лукаво блеснув глазами, вновь не утягивает омегу под себя. — Мало тебе было? — хмыкает Никола, приподнимаясь на локте и наблюдая за тем, как сильные руки мягко разводят его бедра в стороны. — Говорю же, соскучился по тебе… — улыбается альфа, забрасывая его худосочную лодыжку на плечо и целуя выступающую косточку, — дюже сладко пахнешь! «Да что там сладко, кислый крыжовник недоспелый…но теперь и я понимаю», — вздохнув, Никола прикрывает глаза, — «Когда с тем, от кого голову теряешь, то без конца и края миловаться охота…». А в другой избе Милуш тоже едва ли смыкает глаз, но совсем по иной причине, чем его любовник. Простая, всеми ожидаемая картина, пронзила его точно ядовитый клинок с ржавым лезвием. Игорь обнимал и целовал своего омегу с полным правом, а он только и мог, что, замерев, смотреть. А когда, спустя мучительные мгновения, наконец, вздрогнув, огляделся, то наткнулся на внимательный взгляд в свою сторону со стороны любопытствующих младших служилых. И в тот миг Милушу кажется, что все, абсолютно все взоры устремлены именно на него, и выносить это невозможно. «Какой…какой позор…стыд…», — он едва видит, что и кто перед ним, позорно переходя на обличающий всего его чувства бег, — «И все на меня смотрят, мол, что сделаю или скажу! Любовничек!!!». Захлопнув дверь избы, Милуш медленно стекает по ней на пол, закрывая дрожащими руками лицо. А сколько закрывай, не закрывай, перед глазами — все одно. Двоилось, мешалось — в самых отчетливых красках он вспоминал, как заглянув за угол избы, увидел мужнюю спину, обнимаемую чужими руками, ощутил родной запах, смешавшийся с чужим возбуждением, в миг осознав собственную ненужность, чуждость и бессилие. А теперь и сам он был любовником, чей-то постыдной тайной, и быть предающим оказалось ничуть не легче, чем преданным. «Как я…как я посмел вообще…», — рыдания, рвущиеся из груди, душат, не позволяя сделать вдоха, — «О чем думал… Ведь не можем быть вместе с ним…омега с омегой… Игорь… Игорь его любит… Он альфа…его альфа… его муж…перед Богами…а я…а…я». Все, что исподволь мучало его, ковыряло сердце и ум, все, что вызывало тревоги и сомнения, омрачая расцветающее в сердце ответное чувство, обрушилось неприглядной правдой. «Ничтожество», — Милуш даже не пытается утереть обжигающие щеки слезы, — «Гулящий, вот что обо мне говорят, и разве не правы!». На дрожащих ногах он добирается до стола, но даже налить воды не выходит — кувшин выскальзывает из рук, разбиваясь и вызывая еще один приступ слез. «И чего мне себя жалеть…сам виноват…сам…», — за пеленой слез ему уже и не видно ничего толком, — «Разве не знал, как все обстоит! Разве не понимал! А все равно…все равно сделал…», — он оседает вниз, спрятав лицо в руках, — «П-п-получается…они правы…с-с-сначала А-а-а-руса, я в-в-едь не с-с-смог прогнать ее…», — он ложится на лавку, сворачиваясь клубком, — «Потом Н-н-икола…». Милуш чувствует себя так, словно окунулся в вязкое, топкое болото, и тину и грязь теперь не отмыть, она покрывает волосы, тело с головы до пят, проникая под кожу и глубже, в самую кровь, — «К-к-кто вообще теперь…кому я буду н-н-нужен…» Слезы продолжают течь из глаз бурными потоками, он почти задыхается, и, мысль о том, сколь жалок его вид со стороны, добивает, порождая еще один болезненный импульс. «Как…как я посмел просто…», — притянув колени к груди, — «Я ведь все понимал… Нельзя…нельзя так…» Этим вечером он больше не выходит из дому. Никола же, несмотря на почти бессонную ночь, просыпается засветло, и, окинув спящего подле альфу беглым взглядом, тихо выскальзывает из постели. Прибрав стол и оставив спешно скроенный завтрак, он торопливо собирается, выскальзывая из дома. И едва переступив порог избы возлюбленного, Никола с досадой подтверждает свои худшие опасения. Казалось бы, все в доме омеги по-прежнему, все знакомо, как в своем, да только в воздухе витает прогорклая тяжесть, а сам Милуш сидит на скамейке сгорбившийся, словно лишь за одну ночь осунувшийся. И залегшие на обычно румяной, светлой коже синяки явственно выдают бессонную ночь, ровно как и не переодетый со вчерашнего дня сарафан. — Как ты тут? — ласково вопрошает Никола, подходя к омеге. «От него…осокой пахнет», — осознает тот, и от этой мысли по всему телу прокатывается волна бесплодной горечи, только упрочняющая все ночные терзания. — Нормально, — едва слышно отзывается Милуш, избегая встречаться со своим любовником взглядом. «Ага, конечно, рассказывает он мне!», — Никола в досаде поджимает губы, садясь рядом на лавку, — «Утро уже, а вон синяки какие, не спал, заплаканный…косы не причесаны…». Он протягивает руки, заключая омегу в объятие, с нарастающей тревогой подмечая, как тот деревенеет, замирая от его прикосновений пуще прежнего. Клюнув Милуша в щеку, он отстраняется, не желая давить: «Обиделся, наверное…но не мог же я Игоря не встретить…это было бы странно и подозрительно!». — Давай помогу собраться тебе, — Никола подхватывает лежащий на столе гребень, подмечая осколки разбитого кувшина, — Ты голодный, ел что-то? — Я собираюсь уехать в родную деревню, — слабо подавшись назад, Милуш отводит тянущиеся к его волосам руки, — К родителям. — Что? — Никола замирает на месте, ощущая, как кончики пальцев мгновенно леденеют, — Ты о чем вообще? — Так будет лучше, — бесцветно отзывается Милуш. Он думал об этом всю ночь, выжигаемый стыдом, мечущийся в клетке не перевариваемых чувств. И после часов бесплодных, выматывающих рыданий, это казалось единственным возможным выходом. — Лучше кому?! Игорь ни о чем не подозревает, — пылко возражает Никола, отбрасывая гребень и активно жестикулируя руками, — не думай об этом вообще! — Да все уже знают! — голос Милуша срывается, а пальцы до заноз впиваются в лавку, одаривая всполохом боли, которую, впрочем, он едва чувствует, — Все всё понимают! — И что с того? Помалкивать будут, будто мы первые на этом дворе гуляем! — возмущенно фыркает Никола, — Пусть за собой лучше смотрят! Да и что они знают-то?! Никто нас никогда за руку не ловил, а что кто там додумал- придумал — их проблемы! Милушенька, что же ты, — с тревожной досадой произносит он, накрывая ладонью ладонь подмечая, как холодны руки омеги, — Да, я понимаю ты…расстроился, но не мог же я мужа при всем честном народе оттолкнуть, вот так было бы разговоров! А так ничего и не происходит плохого! — Ничего не происходит…делать вид, что ничего не происходит… — опустошённо произносит Милуш, поднимая к лицу собеседника раненный, вновь увлажнившийся взгляд, — И ждать, пока Игорь снова в объезд уедет? А потом и своего мужа обманывать? Я так не могу… — он едва заметно качает головой… — Не можешь значит… — спустя паузу тихо вторит Никола, ощущая укол раздражения: «Я значит, могу, а он нет! Хах! Будто ему тут тяжелее всех! А ведь это мне лгать Игорю в глаза надо!» — Да разве разрешат тебе уехать?! Ты Нурсулов любимый служка, думаешь, отпустит он тебя?! Как просить-то будешь, подумал?! — Думал… — Считаешь, тебе тут тяжелее всего? Сбежать просто решил? — Никола нехорошо сощуривается, — А обо мне подумал?! «Как ему подобное вообще в голову пришло!!!», — думает он с нарастающим возмущение, что лишь маскирует поднявшуюся волну тревоги, — «Да и кто его ждет там в родной деревне уже, кроме родителей! Да и те не ждут, замуж как выдали, так омега отрезанный ломоть, все это знают!» — У тебя есть Игорь… — шепчет Милуш, прикусывая губы до разливающегося во рту вкуса металла. — Да, у меня есть Игорь… Это тебя только сейчас смущать начало? — шипит Никола, крепко сжима ладонь в ладони, — а когда со мной ночь за ночью проводил и миловался, не смущало?! «Неправда!», — с отчаянием думает Милуш, рвано, задушено выдыхая и пытаясь вырывать свою руку из-под касания, да держат его мертвой хваткой, — «Неправда… Да он все твердил, ничего мол…а я поверил… Обмануться был рад, но теперь… Сам виноват, знаю, да от того не легче!». — Думаешь, тут слезами делу поможешь? — усмехается Никола, наклоняясь к самому лицу. Милуш дергается, словно от удара, и голубые глаза действительно мгновенно наполняются влагой. — Отпусти меня, — из последних сил стремясь не разрыдаться шепчет он, отворачивая голову в сторону, не выдерживая цепкого и колкого взгляда. Никола же с места не сдвигается — всматривается в пухлые подрагивающие губы, налившиеся слезами голубые глаза. «Да сколько можно реветь! Слезами делу не поможешь, да и была бы большая проблема!», — с нарастающим гневом думает он. Все, что было в Милуше любо, сейчас обращалось осложняющими и без того непростое положение проблемами: «Так ведет себя, будто не знал, что Игорь рано или поздно на пороге покажется! Как дитя малое!». — Значит так, — выпрямившись, Никола в досаде растирает переносицу, — Ты таким поведением только больше слухов породишь, и вот тогда действительно придется думать, что делать! А нам наоборот надо не привлекать внимание к себе, — шумно выдохнув, он стремится взять себя в руки, подавить пульсирующее раздражение, — и слезы тут ни к чему, все нормально, Игорь ни о чем не подозревает и не будет! Я все улажу! — Не в этом дело, — качает головой Милуш, из последних сил стремясь не дать слезам скатиться по щекам: «Он совсем меня не слышит…» — неужели ты не понимаешь?.. «Это он не понимает, что говорит!», — набрав в грудь воздуха, Никола уже готовится разразиться следующий тирадой, но его отвлекает раздавшийся за спиной голос. — Там это… Нурсул… — посыльный мальчишка смотрит на них с откровенным любопытством, — Кликает Милуша. — Чего пялишься? — резко произносит Никола, смиряя вошедшего злым взглядом, — Тебя с первого раза услышали, иди дальше, куда шел! — А-ага, — попятившись назад, кивает служка. — Да, мне к Нурсулу надо, — порывисто произносит Милуш, резко вскакивая с лавки и бросаясь вслед за пришедшим за ним. «Сбежал…», — выйдя на крыльцо следом, Никола провожает спотыкающегося на своем пути к господской избе омегу, — «Даже непричесанный, без платка ушел!». Обернувшись, он прибирает осколки, а затем возвращается уже в свой дом, попутно заглядывая в хлев к коровам. — А я уже думал, куда убежал, — Игорь встречает его улыбкой, — с самого утра. — Хотел молока тебе свежего набрать, — коротко бросает Никола, ставя на стол крынку, — к хлебу. «И этот…явился, когда не надо, подождал бы Нурсул, не переломился бы!», — навесив на лицо благодушное выражение, скрывающее раздражение, Никола садится за стол к мужу, — «Чего он вообще удумал, а!». Но, когда волна злости сходит на нет, на ее место приходит поглощающая тревога на грани со страхом. «Что я…что я такое наделал…наговорил ему…», — и волнение холодной, ядовитой змеей сковывает горло, жалит нечто в самой глубине груди, — «Только все хуже сделал! Конечно, он переволновался, что ж, я его не знаю! За что злюсь ведь, за то же и люб он мне! Разве мог он иначе?.. Думал, что сможет… Надо успокоить его, приласкать!». Он пытается найти Милуша во дворе, но едва ли выходит — омега явно стремится не попадаться ему на глаза, держась в толпе других служилых. И тревоги становится только больше когда, в который раз проходя мимо господской избы в попытке столкнуться с Милушем, Никола замечает, что омеги, стоящие рядом с Нурсулом, разом замолкают, увидев его, а после шепчут что-то на ухо. «Плохо дело, Нурсулу уже что-то наплели…он меня и до того терпеть не мог, а теперь…но…», — и досада множится, сковывая холодной тревогой, — «Да что такое вообще! Я все неправильно сделал! Разозлился так от его слов…али испугался, кто разберет! Дурак! Нужно было приласкать, успокоить, и все нормально бы было! Отговорил бы его от этой дурной затеи в два счета! Как ему вообще такое в голову пришло! Со двора уезжать! Смешная, нелепая идея! Не может он в серьез этого хотеть!». Промаявшись целый день, Никола все равно упускает тот момент, когда омега, закончив дела, проскальзывает в избу мимо его носа, заперев дверь. — Милуш! — и ему не остается ничего, кроме как обескураженно стоять на пороге, — Я же знаю, что ты там! Открой, пожалуйста! — однако призывы остаются без ответа, — Что за глупости, давай поговорим! Прости, я резок был! — он, чувствуя себя последним дураком, вынужден говорить громче и громче, привлекая лишнее внимание любопытных ушей и глаз, — Не глупи, открой! «Нет», — глотая слезы, Милуш накрывает голову подушкой, сворачиваясь клубком в углу за печью, — «Нет…только хуже будет…хуже…ничего иного, чем сказал, я не скажу… Только разозлю сильнее… Он и так уже злится… А сколько не говори, главного не изменить… Я не хочу в любовниках ходить…не могу...пусть клянет меня, как хочет, прав он, прав…», — он сжимается, и в который раз в спертой груди становится больно, — «Ненавидеть меня будет, и будет прав, все лето любил, а сейчас оттолкнул…да как не оттолкнуть… Не мой он, а я не его!..». Никола еще долго стоит под его дверью, бесплодно убеждая открыть, а после просто молча ожидая, что сердце омеги все же дрогнет. Но вечереет, на небо выходят звезды и луна, плечи постепенно покрывают мурашки холода, и в конце концов, поднявшись на затекшие ноги, Никола бредет к своему дому, в котором уже и лучина не горит. Проскользнув на постель, он сворачивается клубком, отворачиваясь к стене. — Давай не сейчас, — резко произносит он, сбрасывая потянувшуюся было мужнюю ладонь с плеча, — устал. — Ты поздно сегодня, — протягивает Игорь в ответ. — Дела были, — так же коротко бросает он, не поворачивая лица. — Ладно, Николушка, — скрыв досаду, Игорь едва ощутимо касается плеча поцелуем, — отдыхай. Но сон Николе не идет, он ворочается с боку на бок, пожираемый тревогой. В конце концов досадливо цыкнув, он поднимается на ноги и, даже не набросив на плечи платка, выходит во двор, доходя до колодца. «Да что ж это такое…будто нигде мне места нет…», — он растирает холодную воду по лицу, — «Из кожи вылезти охота, как к нему хочется, дураку!», — прикусив губу, он бросает взгляд в сторону Милушевой избы, — «Что он выдумал вообще, зачем, почему!.. Все же было хорошо у нас!». Поколебавшись несколько мучительных, царапающих душу мгновений, омега все же направляется в сторону своего дома. «Сна ни в одном глазу…поштопать можно было бы, да лучину зажгу, Игорю спать мешать буду…», — с тоской думает он, оглядываясь в сумраке дребезжащего рассвета. Никола тихо проскальзывает на лежанку, надеясь не потревожить мужнего сна. Тихо выдохнув, он прикрывает глаза, но спустя несколько мгновений на талию ложится рука, притягивая к себе, и альфа проскальзывает по его шее, делая глубокий вдох. «Надо будет что-то сказать ему», — сглотнув, думает Никола, ощущая, как сердце пропускает удар, — «Что-то сказать…что бессонница?..». Не придумав внятного оправдания своему поведению, поутру он стремится быть ласковым с мужем, переводя разговор на заботы и тревоги дружины, но все мысли его с другим и о другом. Он насилу дожидается момента, когда, собравшись, Игорь уходит в гридницу, и бросается из дома следом. Но Милуша уже нет в избе — в этом он убеждается, сначала заглядывая в окно, а после дергая ручку незапертой двери. В итоге, плюнув на все запланированные дела и многозначительные взгляды проходящих мимо, Никола просто садится на крыльцо, намереваясь подкараулить Милуша во что бы то ни стало. «Не может же он от меня вечно бегать», — мрачно думает он, буравя двор покрасневшими от бессонной ночи глазами, — «Спать-то уж домой явится…а если нет, найду его и уж вытяну на разговор! При все честном народе вытяну, хуже будет!». И Милуша он-таки дожидается — увидев его издалека, тот сначала замирает, сжимаясь в растерянности. И все же, собравшись с силами, он подходит к своему крыльцу, ощущая тревожное покалывание во всем теле. — Прости меня, — вскочив на ноги, сразу начинает Никола, — прости, Милушенька, прости, — он подхватывает холодные руки, зацеловывая их, — У меня язык — жало ядовитое, я не хотел обидеть тебя! Прости родной! Милуш, оглядевшись, молча открывает дверь избы, пропуская омегу внутрь и сразу запирая за ними дверь: «Не могу же я вечно бегать от него по всему двору…он прав в том, что так только больше внимания привлекаю… Все уже шепчутся, что как мы поссорились аккурат как Игорь вернутся… Прав он, я сам только больше внимания и привлекаю, но!..» — Ты все правильно сказал, — безлико отзывается Милуш, разводя губы в слабой улыбке, — Ты прав, сам с тобой гулял все лето, и нечего мне…оправдываться. Но не может так продолжаться, ты Игорев муж, а я… — и его ладони выскальзывают из пылающих рук. Он проходит вглубь избы, замирая через несколько шагов, точно с трудном осознавая, где находится. «А я ничейный», — и горло сковывает болью до невозможности вздоха, — «И кто меня уже такого возьмет? Степнячкой попорченного, с омегой загулявшего… На люд глаза не поднять, хорошо хоть, Нурсул пока не знает…вроде бы, хотя, так смотрел сегодня, точно знает, только не спрашивает пока…», — стыд, неизменный спутник, душит, выжигает до самых костей, — «И с альфой я быть не могу…как юродивый теперь, с какой стороны ни глянь… Только в родительском доме вековухой и доживать…» — Не важно, чей я муж! — Никола, подскочив к нему, смыкает объятие со спины, — Прости милый, прости, — он беспорядочно зацеловывает напряженную шею, — Это я виноват, разве я не знал, какой ты у меня, мягкий, все к сердце берущий… Прости, груб был, да растерялся от твоей дурной идеи, не сразу понял, как ты расстроен, что даже такую глупость удумал! «Да что же он молчит!», — с нарастающим отчаянием думает Никола, вжимаясь телом в тело. — Как же ты уедешь? У тебя место при дворе хорошее, теплое, кто его в здравом уме терять будет! — шепчет он прямо в ухо Милушу, продолжая покрывать замершую шею поцелуями, — А мы с тобой осторожны будем, не станем никому глаза мозолить, ты вдовствуешь вообще, кому какое дело, — а руки его беспорядочно поглаживают одеревенение предплечья, — Молю, только не переживай ты так! — Ты мне люб, Никола, — шепчет Милуш, развернувшись, — хорошо мне с тобой так, как не было ни с кем, тепло, ласково… Но я не могу так, правда, не могу… Виноват, что сразу не прекратил, не отказал, слабый я! — «Любви хотел…и не такой, как с Антоном было… Вот и получил!», — он прикусывает дрожащую губу, — Мы с тобой дурное дело сделали, так давай остановимся на том! Не смогу я так…по двору пройти, глаз не поднять, мимо гридницы не пройти, не дай бог с Игорем столкнусь…я не умею притворяться, не смогу так! Ни перед твоим мужем, ни перед… «Своим, да был бы он», — Милуш издает нервный, почти истерический смешок, — «Не думаю, что будет уже…да и как мне за альфу пойти, не буду ведь любить его!». — Хочешь, я уйду от Игоря? — сглотнув, решительно произносит Никола, — Если так, то уйду! Скажу все как на духу! И если все уж знают все, так чего толку! И он пусть узнает, а остальные хоть провалятся! — Нет, — Милуш вздрагивает всем телом, резко мотая головой и отступая на шаг назад, — ты с-с-слышишь себя?! Нет! Не позволит тебе никто! От мужа только к пращурам и уходят! — Да мне не нужно ничье позволение! — пылко возражает Никола, ухватываясь за талию омеги и вновь утыкаясь носом во взмокшую от волнения шею, жадно вдыхая приглушенную тревогой липу, — Уйду и все, коли дело такое! «Обезумел…», — Милуш замирает, вздрагивая всем телом, — «Кто его от альфы к омеге отпустит! Да нас за волосы оттаскают народу на потеху и все! Если не хуже! А ему еще больше достанется, чем мне! Вдруг его высекут при всех! Нет!!». — У-у-ходи, Никола, — едва слышно шепчет он, чувствуя, как щеки вновь царапает соленым, — и-д-ди. И ты ведь и сам понимаешь…не можем мы вместе быть… От мужа только в могилу ведь…а я не хочу, — он нервно икает, — ч-ч-тобы т-т-ебя… — Как же я могу уйти от тебя? — шепчет Никола в ответ, обхватывая его лицо ладонями, — Когда ты так плачешь? Милуш, пожалуйста!.. Ну кто тебя там ждет! — Уходи, Никола, — Милуш изнеможенно прикрывает глаза, слабо мотая головой, — мы с тобой с самого начала виноватые… Не надо было нам… Прости меня, это я виноват… Уходи, — вторит он, пытаясь сделать шаг в сторону. — Не уйду, — мотает головой Никола, перехватывая его запястье не желая отпускать, — не уйду! — П-п-пожалуйста, если люб тебе, уйди, не мучай!.. — шепчет Милуш, мотая головой, и, не имея иной возможности отстранится, медленно сползая на пол. — И что, я просто смириться со всем этим должен?! — отчаянно и жестко шепчет Никола, подхватывая сарафан и притягивая омегу к себе за грудки. Заплаканное лицо Милуша вызывает колющее, болезненное чувство, в котором отчаянье мешается со злостью и бессилием. — Прости… — накрыв своими руками держащие его ладони, бессильно шепчет Милуш, — я знаю, я виноват, не надо было мне… — Не надо было что, а? — сверкнув глазами, перебивает Никола, — поздно после свадьбы кулаками махать, слышал про такое?! Эта реплика ударяет по Милушу, точно вымоченные в воде розги, порождая новый болезненный импульс в груди. — П-п-прости, я не могу… — он мотает головой, — думал, что смогу…но увидел с ним тебя и п-п-понял, что не могу, п-п-прости…я у-у-уеду, и все у-у-успокоится, забудется… «Вот как он думает!», — и сбивчивая речь ничуть не умоляет разжигаемый в крови Николы огонь, — «Забудется, хах! Такое не забывается!». — Ты чего это удумал…уехать, сбежать…не смей забирать себя у меня! Не смей! — он смыкает ладони на подбородке Милуша, наклоняясь к его лицу, — Не смей… Я же люблю тебя…люблю! Распластавшийся по полу омега силится отползти, но в нависающем над ним просыпается какая-то злая, отчаянная сила. — Я тебя не отпущу, понял?! Никуда ты не уйдешь! — свернув глазами, Никола перехватывает запястья Милуша, впиваясь губами в губы. Милуш же, сдавленно пискнув, пытается отстраниться, вывернуться, но едва ли выходит — Никола, сжав его руки, наваливается всем телом, вгрызаясь кусающими поцелуями. И Милуш с ужасом осознает, что совсем как тогда, все в нем деревенеет, замирая, лишая возможности сопротивляться. Он, будто соломенная ярморочная кукла, расплывается по полу, подавленный напором Николы. — Не отпущу я тебя! — скалится тот, оставляя особенно сильный укус в основании шеи. Это заставляет Милуша сдавленно вскрикнуть, и этот тонкий звук, рассекший напряженный воздух, наконец отрезвляет Николу. «Он…я же просто его сейчас…», — отстранившись он, замирает, осознавая, что происходит, — «Я же все еще хуже сейчас делаю! Напугаю его!» — Прости, Милушенька…прости, — он наклоняется к зажмурившемуся, сжавшемуся в комок омеге, пытаясь обнять, — прости родной, прости… Но это делает только хуже — Милуш пуще прежнего сжимается, заходясь в беззвучных всхлипах, и это заставляет Николу отдернуть дрожащие руки. Оглядевшись, он поднимается на ноги, и запнувшись, добегает до стола, набирая кружку молока из крынки. Милуш тем временем успевает лишь отползти подальше, и когда Никола протягивает ему кружку, только и может, что нервно и резко отрицательно мотнуть головой. — Н-н-ненадо, — одними губами шепчет он, едва понимая, чего именно просит не делать, — п-п-пожалуйста. — Прости, прости! Я не знаю, что на меня нашло, гнева не удержал! — Никола все же впихивает кружку в руки Милуша, — выпей, я воды не нашел на столе… Вот, так лучше…успокоился? — насколько возможно ласково и спокойно произносит он, получая в ответ лишь дерганный кивок, — Давай я уйду сейчас, ты отдохнешь, успокоишься, а мы потом снова поговорим, хорошо? В ответ Милуш икает, мотая головой, и кружка почти выпадает из его дрожащих рук. — Ладно…ладно… — криво улыбнувшись, Никола поднимается, отступая на шаг назад, — только не плачь…я уйду…уйду… «Ничего, он успокоится…поплачет и успокоится…все же так…», — на негнущихся ногах, едва замечая как, он доходит до своего дома с перекосившимся, замершим в оцепенении лицом. Кто-то пытается окликнуть его, и Никола даже что-то отвечает, раскалываясь на две неравных половины, едва слыша и осознавая и свои, и чужие реплики. Он проходит весь двор с высоко поднятой головой, и прикрыв за собой дверь избы, медленно оглядывает дом, что резко кажется чужим и до отвращения неприятным. Смешение родных запахов ударяет нервной дрожью, оставленная на печке для стирки мужняя рубаха царапает глаз. «Нет…он…да, успокоится, но…», — он нервно потирает неожиданно горячий лоб, — «Он…он прогнал…меня…уехать хочет… да кто его отпустит… Нет, Нурсул его не отпустит от себя!» — Никола нервно усмехается, — «Конечно не отпустит! Кто ж вместо него будет?!». И тут же ядовитой змеей к нему вползают иные мысли — о том, что степняк уже хорошо прижился ко двору, и что пусть и нуждается в Милуше, но вовсе не так как раньше, и вполне может обойтись кем-то другим. С Николовых уст слетает тихий рык. Пройдя к лавке, он подхватывает в руки валяющуюся рубашку, намериваясь сложить ее и прибрать для стирки. Обычно, когда что-то раздражало или злило, так он и поступал — находил дело, занимал руки, а после с холодным умом обдумывал, что стоит сказать или сделать. Но сейчас все было иначе. Собственноручная вышивка на льне царапает пальцы, еще не выветрившийся запах осоки вызывает прилив бессильного раздражения. И Никола сам не замечает, как сцепив зубы, тянет полотно в разные стороны, разрывая рубаху на две половины. Несколько мгновений он с непониманием всматривается в результаты своего труда, а после, усмехнувшись, с еще большим остервенением рвет ткань, пока от рубахи не остаются упавшие к ногам лоскуты. Затем взгляд цепляется за стоящий на столе кувшин — и, подхватив ручку Никола запускает его прямо в стену. Такая же судьба настигает кружки и плошки, скатерть стягивается со стола, он пинает лавку так, что так с грохотом переворачивается. Разгромив почти половину собственного дома, Никола, просто садится на пол, облокотившись на стену и обхватив колени руками. Текут минуты за минутами, и его тяжелое дыхание постепенно выравнивается, но то мнимое спокойствие, за которым скрывается лишь притаившаяся на мгновение буря. «Ладно…ладно… Надо…взять в руки себя…все нормально…я немного разозлился…сказал не то…сделал…» — он едва ощутимо раскачивается из стороны в сторону, — «Нужно взять себя в руки, действовать правильно, с холодной головой, как обычно, и все снова будет в порядке…в порядке… Я ведь обычно…куда лучше справляюсь… Сейчас уберусь…надо пару дней не трогать его…а как не трогать… Боги, он же испугался меня! Зачем я его укусил! Еще и в шею!.. Надо убрать рубашку, пока Игорь не заметил…и что там спрашивали у меня? Не помню… Он не может…он не может уехать! Бросить меня!.. Надо осколки убрать...». От пелены мыслей его отвлекает звук открывшейся двери, впускающий поток свежего воздуха. — Никола? Чего тут стряслось?! — в два быстрых шага Игорь оказывается рядом, с тревогой склоняясь над ним, — Что такое, Николушка?! — Николушка… — вторит он, не в силах удержаться от болезненной, злой усмешки: «Так раздражает…будто с ребенком с малым… Николушка, хах!» — Ничего не случилось. Уберусь сейчас, — голос его звучит бесцветно и блекло, почти мертво, — нормально все. — Да какой нормально-то?! — хмурится Игорь, бегло оглядывая приведенное в беспорядок пространство, — кто ж разозлил тебя так?! «Кто разозлил…», — мысленно хмыкает омега, — «Другого омегу спросили бы, кто его так расстроил, все-таки знает он меня…даром что ли столько лет прожили…а толку…». — Дурной я тебе муж, вот и все, — одними губами произносит Никола. — От чего же дурной, а?! — альфа протягивает ладонь, стремясь притянуть Николу к себе, — Что стряслось-то?! Но тот, резко взбрыкнув плечами, не поддается, стремясь остаться на месте и лишь одаривает его тяжелым, потемневшим взглядом исподлобья. Нахмурившись, Игорь всматривается в глаза омеги, пытаясь найти там ответ. — Загулял, пока меня не было, получается? — спустя долгую паузу тяжелого молчания пугающе ровным тоном произносит он. Как бы прост он не был, да не заметить перемены в любимом не мог. Никогда его омега не славился лаской и нежностью, а все ж таки, нечто переменилось меж ними. Запустевший дом, тревожная нервозность, которую Никола не мог скрыть, ночные отлучки, поздние возвращения, а ко всему этому — неоднозначные перегляди среди прочих омег, и, наконец, устроенный погром. — Получается, — бесцветно и равнодушно отзывается Никола, нервно усмехнувшись: «Эка как быстро сообразил…даже не похоже на него…». — Но с кем, Никола? С кем? — уложив пяту на голову омеги, Игорь сгребает волосы, стремясь заглянуть в глаза. «Никогда его ни с кем на дворе не видел из мужиков… и никто не доносил, здесь же все глаз да глаз друг за другом», — и пока в его груди расцветает скорее недоумение и растерянность, нежели гнев, — «Разве что…с кем-то из совсем младых дружинников?» — Кто он? — жестче вторит Игорь, силясь разглядеть в любимых глазах хоть что кроме поглощающей пустоты, — Скажи сам лучше, с кем! — С Милушем, — наконец отзывается Никола, промаргиваясь и фокусируя взгляд на лице мужа. — С Милушем, — эхом отзывается Игорь, разжимая пальцы. Серо-русые, тонкие пряди проскальзывают, отзываясь искрящим покалыванием. «Эва как…», — оторопело думает он, оглядывая бледное лицо омеги, — «А я-то думал… И подумать не мог никогда…». Никола роняет голову обратно на локти. В какой-то степени, ему даже хочется, чтобы альфа разозлился, быть может, сделал больно, сделал хоть что-то, что перебило бы ощущение тянущей, бездонно сосущей пустоты в груди. Но муж его не касается, а до ушей доносится скрип половиц. — Ты мне просто с рук это спустишь? — хрипло вопрошает Никола, приподняв голову и обнаруживая что альфа уже стоит в дверях. — А что я должен с тобой сделать сейчас? — отзывается Игорь, оборачиваясь через плечо. «Он…», — и от взгляда, наполненного не то разочарованием, не то болезненной печалью Никола впервые ощущает укол чувства, похожего на вину, — «Просто уйдет?..» Скрип закрывающейся двери оставляет в одиночестве, отзываясь в висках гудящей, цепкой болью. «Что я за тварь такая…он ведь меня никогда…ни в чем не обидел…», — Никола издает громкий, болезненный смешок, и, не желая вновь услышать этот звук, до боли вгрызается в ребро собственной ладони, — «С худым приданным взял, тощего и плоского, детей даже родить не могу» — поднявшись на некрепко держащие ноги, он доходит до стола, — «Да как бы хорош не был… не чувствуя к нему такого, как к Милушу… Уважаю, признаю…да не люблю…думал, что любил, а просто не знал, что это такое, притерся, научился быть хорошим мужем…и того разучился…я не люблю его…не как Милуша…да кому это важно…никому… Никому!!! Даже ему…все равно…». Лицо Николы искажается в болезненной гримасе, он оглядывает стол, покрытый осколками разбитой посуды. «Он меня бросил…бросил…а я…что я вообще сделал?», — кровь разливает во рту вкус металла, отяжелелые виски гудят, а перед глазами все мутнеет, — «Что я сделал?!..».