Единственные

Первым просыпается Никола — слабо заворочавшись, он раскрывает глаза, наталкиваясь на теплый, ласковый взгляд Игоря. Он, обвитый с двух сторон омегами, едва ли может пошевелиться, чтобы не нарушить их покой. Проморгавшись, Никола делает глубокий вдох, и губы помимо воли расходятся в улыбке. — Довольный ты… как кот, что сметаны объелся, — протягивает Игорь, заправляя прядь свалявшихся серо-русых волос на ухо. — Да, — Никола, и правда, точно кот, потирается о ласкающую ладонь. Он чувствует себя легким, почти парящим между смятыми простынями и потолком, счастливым, можно сказать — непозволительно счастливым и легким. Все вокруг пропитано их запахами, и липкая пленка на коже даже не вызывает у него привычного желания поскорее обтереться, а еще лучше, полноценно вымыться, наоборот, хочется выкататься в плотно смешавшихся ароматах. — А ты все переживал, что живешь так, словно у тебя ни одного из мужей нет… — протягивает Никола, выводя кончиком пальца невидимые узоры на груди альфы, — Теперь доволен? — Беру свои слова обратно, — мягко усмехается Игорь, целуя его висок, — вы теперь из меня при всем желании в ближайшее время и капли семени не выдавите. …Замерев, Никола, не отводя взгляда, наблюдает за поцелуем. Время растягивается в сладкую, вязкую патоку — кажется, что даже и нет больше того времени, только двигающееся навстречу губы, льнущие к друг другу ладони, которые он жадно пожирает взглядом, сгорая при том изнутри. — Не уходи… — голос Милуша просящий, с проскальзывающими влажными нотками, он переводит взгляд с лица альфы на Николу и обратно, — не прогоняй его… — Никто его не прогоняет, — мягко усмехнувшись, Игорь касается горящего жаром лба, а после стекает поцелуями на шею, дразня едва ощутимыми касаниями. — Не уйду, — шепчет Никола, опускаясь рядом с омегой, плотно прижимаясь телом к телу, чувствуя, как его дрожь смешивается с чужим жаром, — никуда не уйду, не переживай… — уложив ладонь на лицо Милуша, он разворачивает его к себе, припадая к губам. Нежная, ласковая истома стекает меж их влажных уст, спускаясь по телу покалывающими, пульсирующими мурашками. Оторвавшись от губ, Никола переводит взгляд на Игоря, что наблюдает за ними, устроившись меж разомкнутых бедер Милуша. Ладонь альфы, проскользнув по животу, мягко сжимается сквозь ткань на отвердевшем члене, от чего омега, тихо застонав, прогибается в позвоночнике, комкая простынь меж пальцев. «Я так с ума сойду», — отстранено резюмирует Никола, ощущая, как собственное возбуждение сковывает живот почти болезненным импульсом, а меж бедер становиться тягуче-влажно. — Давай снимем ее, — шепчет он, поглаживая грудь Милуша через рубаху, что так досадно отделяет от сладко пахнущей горячей кожи. Тот, проморгавшись, мотает головой, резко вцепляется в ткань и сводит колени вместе, прикрывая себя от прикосновений альфы. — Ладно, — тут же покладисто шепчет Никола, — не волнуйся только… — До сих пор стесняешься? — мягко усмехается Игорь, поглаживая колени сжавшихся ног. В ответ и так пылающий краской Милуш вспыхивает пуще прежнего, утыкаясь в грудь Николы, скрывая лицо от вкрадчивого взгляда альфы. — Ну-ну, — а Никола живо обнимет его, поглаживая по голове и покрытой испариной жара спине. «У него уже начинается гон», — переведя взгляд на мужа и поймав знакомый блеск горящих карих глазах, он облизывает пересохшие губы, — «Конечно, Милуш так пахнет!..». Игорь, гибким и плавным движением наклоняется к омегам, с лукавой улыбкой касаясь щеки Милуша поцелуем. Тот, сжавшись, прислоняется ближе к Николе, одновременно исподволь кося взгляд на альфу, что продолжал касаться невесомыми поцелуями всего того небольшого пространства лица, что ему оставалось. — Что, может это мне уйти? — дразняще протягивает Игорь, очерчивая кончиком языка ухо и спускаясь к линии челюсти. От этого Милуш, вздрогнув, наконец отнимает лицо от груди Николы, поворачиваясь к альфе с взором испуганным и просящим. — Н-нет… — шепчет он, прикусывая припухлые губы, — О-с-стань… — но договорить робкую мольбу не выходит — уста накрывают глубоким, пылким поцелуем, и попав в эту ловушку он теряет всякую волю, обмякая. Губы касаются щеки, спускаются по шее, захватывая обнаженные разрезом рубахи ключицы. Никола же, находящийся в ничтожной близости от пары, укладывает ладонь на лицо омеги, разворачивая его обратно к себе и захватывая влажно поблескивающие уста. Милуш, зажатый меж двух тел, млеет от мягких прикосновений, разливающихся по коже искрами — пока поцелуи Николы рассыпаются по его лицу и шее, щекочут и покалывают губы, руки Игоря оглаживают грудь, спускаясь к бедрам, смыкаясь на стекающим смазкой возбуждении члене, но касанием легким и мимолетным, заставляющим в изнеможении желать большего. И он, разомлевший, даже не замечает, в какой момент рубаха оказывается скомкана и задрана чуть ли не по горло, а Игорь уже не рядом, а меж его растекшихся по постели коленей. Да и одежды на нем уже нет — та валяется на полу куском ненужной ткани. Замерев, Милуш скользит по крепкой фигуре, оглаживая глазами широкие плечи, мускулистый торс со шрамом, и крепко стоящее альфье достоинство. — Ах! — вздрогнув и прикусив губу, он опускает глаза, уже готовый стыдливо отстранится. — Т-с-с, — юркой, гибкой змеей Никола укладывает руки на его грудь, не позволяя сжаться и увильнуть, — не закрывайся, дай ему поласкать себя… — шепчет он из уст в уста, накрывая их поцелуем, пресекающим всякие возражения. А там, между ягодиц его бесстыдно и ласково касается язык Игоря, снимая стекающую на постель влагу, очерчивая пальцем чувствительную кожу, мягко толкаясь внутрь. Они долго ласкают омегу, доводя до жалобных, просящих всхлипов, излившегося из неопадающего члена семени, но все только распаляет Милуша — мягкие, нежные ласки лишь дразнят почти что до слез, ему хочется большего, и пальцев и уст альфы мало почти что до боли в животе. Игорь, чутко поймав поднимающееся в омеге чувства, выскальзывает пальцами из влажного, податливого нутра, поднимается поцелуями по животу, дразняще царапает зубами и втягивает в рот припухшие, чувствительные соски. Нависнув над омегами, Игорь окидывает разомлевшие лица хищным, алчущим взглядом. Его влажные пальцы тянутся к губам Николы, очерчивая сладостью, и прикрыв глаза, тот слизывает медовый вкус, втягивая в рот пальцы и игриво их прикусывая. От этого действия зрачки Милуша еще сильнее расширяются, он глухо стонет, и тело помимо воли подается вперед, он трется о бедро Николы, почти что хныча от пульсирующего изнутри желания. — Тише, маленький, не переживай, — ласково шепчет Игорь, оглаживая плечо Милуша, спускаясь ладонью по животу и сжимая ягодицу, обещая то самое желанное, — Перевернешься на живот? И рубаху твою бы снять… — добавляет он, прикусывая мочку уха. Милуш, как завороженный, покладисто подчиняется. Никола, собирая в кулак всю силу воли, готовится отстраниться, но неожиданно омега вновь вцепляется в его запястье, понукая лечь под себя, и Игорь, наблюдающий за этим, не удерживается от бархатной усмешки. — Прямо не отрывается от тебя, — протягивает он, мимолетно касаясь губ одного омеги и игриво прикусывая загривок второго, спускаясь цепочкой поцелуев по позвоночнику, оглаживая мягкие бока. Никола, окончательно одуревший от происходящего, укладывает руки на плечи Милуша, а тот, распластавшись по его груди, прогибается в спине, готовый принять всякую ласку, которой одаривает его альфа. Тот дразня скользит губами по спине, прикусывает мягкие, округлые ягодицы, плашмя проводит по влажной, пульсирующей расселине, вымучивая до последнего, но наконец смыкает руки на его бедрах, притягивая ближе и награждая желанной наполненностью. Звучный, сладостный вскрик Милуша добивает и так перевозбужденного Николу окончательно — он, запрокинув голову, вцепляется ему в плечи, ощущая как между их животов разливается горячая влага. От глубоких, раскачивающих омегу толчков тело скользит о тело, продлевая терпкую истому, лаская плоть о плоть. Сам не помня себя, он тянет лицо Милуша к себе, прикусывая губы, жадно целуя… И то лишь начало — нет конца и края сплетению их тел, рук, и губ, в котором одно чувственное прикосновение перетекает в другое. Сам Никола, сметенный волной распустившихся в жаре феромонов, погружается в дикое, полу трансовое состояние, одновременно не похожее на собственную течку — желания не меньше, но сознание не расплывается, позволяя воспринимать все с предельной четкостью. Разгоряченная гоном и течкой пара так или иначе обладает куда большей выдержкой чем он, и от того Никола, порой пребывая в прострации меж явью и рваной дремой, растянувшись плашмя на сбитой постели, наблюдал за переплетенными в соитии телами. Двигающиеся под повлажневшей коже мышцы альфы, сильные руки, поддерживающие разомлевшего, нежного омегу, доверчиво льнущего навстречу — и кажется, что каждый импульс удовольствия в чужих телах ощущался им как собственный. Свое обещание Игорь сдержал — его действительно хватило на обоих мужей, и Николу даже не особо спрашивали, так ли он хочет получить свое. Засыпали они вместе, переплетаясь руками и ногами, укутанные сверху крепким объятием их альфы. И длилось это безумие ни много ни мало четыре дня, и только на утро пятого стало ясно, что течка Милуша отгорела. — Надеюсь, он тоже доволен, — протягивает Никола, игриво проскальзывая стопой по икре беспробудно спящего омеги. — Пусть отдыхает, — Игорь переводит взгляд в бок, поглаживая прильнувшее к нему тело, — После течки важно хорошо выспаться, это ты в последний раз вскочил зачем-то… — Да, — кивает Никола, вновь потираясь кончиком носа о шею мужа, — я бы и сам еще подремал… — Так засыпай, — улыбается в ответ Игорь, касаясь губами кончика острого носа, — а я вам баню попозже растоплю. — Я люблю тебя, — на выдохе произносит Никола, едва ли не впервые в жизни произнося это легко, без натужного напряжения и колкой неловкости, которую в тот же миг хочется сбросить себя, как капли воды с мокрых рук. По пальцам он мог бы пересчитать признания своему мужу, совсем не счетные обратным признаниям ему. — А как я тебя люблю, Колокольчик мой… — нежно отзывается тот спустя паузу. Услышав нелюбимое, вообще-то, запретное для озвучивания прозвище, Никола слабо цыкает, но сейчас он готов спустить с рук Игорю и это, и тот этим беззастенчиво пользуется, утягивая в протяженный поцелуй. — Отдыхайте, — приподнявшись с постели, альфа накрывает одеялом прильнувшего к Милушу Николу. Счастливо выдохнув, тот обвивает спящего омегу руками, утыкаясь носом в пшеничные волосы и глубоко вдыхая плотно смешавшийся в единое запах липы, осоки и крыжовника. Просыпаются они только к вечеру, почти одновременно заворочавшись в постели в попытке размокнуть слипшиеся ресницы. — Ну ты чего? — ласково вопрошает Никола, поглаживая Милуша по заспанному лицу. — Я… ничего, — с задержкой отзывается тот, осознавая, что его наготу не прикрывает ничего кроме смятого одеяла, — н-ничего, — и взгляд его словно не фокусируется, расплываясь одновременно по всем предметам вокруг. «Не отошел еще наверное», — думает Никола, поджимая уголки губ, — «Еще бы, четыре дня с постели не поднимались!» — Тело болит? — он нежно касается плеча. — Немного, — опустив очи долу, тихо отзывается Милуш, — В баню сходим, распарим, легче станет, — участливо произносит Никола, мягко поглаживая его предплечья. «Да, конечно из меня хозяин так себе… Милуш к моей течке столько всего приготовил, а я нас оставил на подножном корме! Пол погреба выели…», — с досадой думает он, ставя себе мысленную зарубку впредь не повторять подобной оплошности. — Хочешь еще поспать? — Да нет… — сев на постели, Милуш проскальзывает взглядом по полу, на котором беспорядочно валяется смятая одежда. — Волосы тебе надо расчесать, — шепчет Никола, целуя припухшую со сна щеку, — Спутались совсем… Но лучше в бане, с маслом. Голодный? — Да нет, — слабо отзывается Милуш, спускаясь с печи и подхватывая в руки свою рубаху. Чувствует он себя странно, но мягко-тянущее чувство в пояснице не сильно тревожит, скорее, тяжело осознать и вместить в себя прошедшие дни. И, прежде чем Никола успевает задать ему следующий вопрос, раздается скрип двери и в избу входит альфа, принося с собой свежий морозный воздух. — Как себя чувствуешь? — сбросив валенки и тулуп, с улыбкой произносит Игорь, подходя к омегам: «Да, кто бы мог подумать, что он в течку настолько отзывчивый да охочий будет… А сейчас как прежде будто бы стал». — Нормально, — отзывает Милуш, опуская глаза вниз. Было бы лукавством сказать, что дурман течки затуманил его память, стерев пылкие и бесстыдные картины из памяти. О нет, он помнит все отчетливо, даже слишком — сплетение трех тел, в котором его ласкали четыре руки, целовали двое уст, а он льнул навстречу. Помнит он и свои звучные, просящие стоны, то, как покорно размыкал бедра, открываясь и откликаясь на всякое движение своих любовников с тем бесстыдством, что сейчас ощущалось критически немыслимым. — Точно нормально? — протягивает Игорь, приподнимая его лицо и поглаживая щеку кончиком большего пальца. — Да, — тихо роняет Милуш, получая на это едва заметную усмешку. Нагнувшись к нему, альфа касается губ, от этого по позвоночнику бежит живая дрожь — словно холодной водой окатили. «Больше не целует в лоб…», — замерев, сердце делает кульбит, проваливаясь в поджавшийся живот, — «Ох!» «Так…это так странно, но…», — думает Никола, наблюдая за парой, — «Хорошо? Приятно? Красиво?..», — и не в силах найти подходящего слова, он просто смотрит за тем, как щеки Милуша стремительно краснеют, а пальцы красноречиво сжимаются на крае печи. — Ну смотри, — протягивает Игорь, отрываясь от омежих уст, — коли что не так — скажи. Я вам баню растопил, уже можете идти. Благодарно кивнув, Никола спрыгивает с печи и подойдя к сундуку, деловито выуживает все нужное — свежие рубахи и простыни, травы, которые стоить запарить. На самом деле, ему хочется обсудить произошедшее, хочется до зуда под ногтями, но по Милушу без всяких слов видно, что делать этого не стоит, и до бани они идут молча. «Когда выйду…все всё поймут, и запах…», — думает омега, пока они обмываются, но тонкий и глубокий, обновленный аромат, покрывающий его тело, едва ли сходит, — «Да уже поняли все, никто из нас пол седмицы из избы носа не казал… Ох…», — он прикусывает опухшие губы, — «Хорошо, что сейчас зима…платком можно завернуться… Как же я…так…». Никола, сидящий за спиной, медленно обтирает его тело вымоченной в успокаивающем отваре мягкой мочалкой. «Как же это было… Никогда в жизни такой течки не было, а ведь она даже не моя была!», — думает он, скользя взглядом по нежной коже, тут и там покрытой следами от пылких поцелуев, что расцвели россыпью малиново-розовых пятнышек. … Сильные руки впиваются в ягодицы, разводя в сторону, язык Игоря дразняще оглаживает его влажную, пульсирующую расселину, порой проходясь цепляющими движениям по яичкам. «Какой…какой он красивый…», — думает он, впиваясь взглядом в покачивающемся на члене альфы Милуша. На щеках явственно выделяются пятна румянца, нежная, бледная кожа почти что светится, украшенная полукружиями поцелуев и прикусов. На очередном, особенно глубоком толчке Милуш, распахнув глаза, глухо стонет, сталкиваясь с ним взглядом. Проморгавшись, омега склоняет голову, и копна пшеничных волос ниспадает с плеч, и Никола жадно втягивает сгустившийся, сладкий запах медовой липы, смешанный с терпкой осокой. Прикусив губу, Милуш плавно опускается на торс Игоря, оказываясь прямо напротив паха омеги. Облизав губы, он поднимает глаза к лицу Николы, окидывая помутненным, чувственным взглядом. «О Боги», — только и успевает мелькнуть в его голове, когда Милуш, взмахнув ресницами и заерзав бедрами, опускает глаза, накрывая ртом головку его члена. — Ах… — не сдержав чувственного, гортанного стона, Никола вцепляется в пшеничные волосы, и колени его разъезжаются — только руки Игоря и удерживают, и по всему телу растекается горячее, пульсирующее наслаждение… Не выдержав, Никола отбрасывает мочало, пропитанное отваром трав, в сторону. — Я так люблю тебя, — порывисто шепчет он, укладывая голову на мягкое плечо и прислоняясь к Милушу со спины: «Какой-то он…странный, конечно, после течки еще… Но…разве ему не было так же хорошо?..». «Любит…», — мысленно вторит омега. — А почему ты любишь меня? — наконец отзывается он, оборачиваясь к Николе, который уже успел встревожиться от его молчания, — Почему ты любишь меня, Никола? А тот, замерев, скользит взглядом по лицу Милуша, пытаясь разгадать, что кроется за тихим выражением лица — смущение ли, печаль, огорчение? Или тонкая, чувственная нежность? — Потому что ты самый красивый омега, которого я видел, — спустя паузу произносит Никола, тут же сетуя на то, что этого едва ли достаточно, чтобы объяснить всю полноту чувств, что прогрызли его грудь, надежно в ней укоренившись. «Красивый…», — уголок губ Милуша едва заметно дергается, — «Да…разве не в этом всегда дело?». — И глаза у тебя самые красивые, самые добрые, — продолжает Никола, — на самую худую тварь посмотрят, и все равно в ней хорошее увидят! И песни твои самые красивые, нежные, и терпеливый ты, даже Нурсула способен вынести, да и я не сахар… И руки у тебя самые нежные, все в них ладится, все спорится, и рукоделие, и стряпня…как можно не любить такие руки? — и вслед своих слов он притягивает к себе ладони омеги, зацеловывая каждый палец по очереди, — которые только к голове прикоснуться — и боль пройдет… Как же я могу не любить тебя? Чего ты, Лушенька, — ласково шепчет он, подмечая как голубые глаза наполняются блестящей влагой, — иди сюда, любимый! «Просто переволновался», — думает Никола, выдыхая и нежно поглаживая обнаженную спину крепко прильнувшего к нему омеги, — «Слишком много эмоций от такой течки, конечно… Он же нежный у нас!». — Я тоже тебя люблю, — уткнувшись в грудь Николы, едва слышно шепчет Милуш. — Отдохнуть тебе надо, — сетует тот. — Все завтра будут смотреть на нас, — бубнит омега, крепче смыкая руки на его спине, — посмеиваться… А может и спрашивать… — Всех спрашивающих ко мне отправляй, не стесняйся, — Никола нехорошо усмехается, — а что смотреть будут… Пусть за собой лучше смотрят! «Завидовать будут», — хмыкает он, оставляя эту мысль при себе. На следующее утро они выходят из избы вместе, и спокойный и уверенный Николов взгляд, что мгновенно тяжелел при всяком косом взоре, явственно демонстрирует, что любопытство к отсутствию их троицы на дворе будет иметь последствия. Однако от Нурсула Милуша он спасти не мог, но тот, завидев на пороге своего слугу, шумно втянул воздух, ограничиваясь лишь широкой и выразительной улыбкой, которую поддержали молчаливые переглядывания остальных служилых. «Ничего», — думает Милуш, опуская очи долу, и сглатывая комок в пересохшем горле, — «Ничего…ну, пообсуждают, поговорят… Ничего…». Отгоревшая течка погрузила его в робкое состояние, сходное с тем, что он испытывал в первые дни после свадьбы. Однако, в общем и целом, все идет своим чередом, разве что с Игорем Милушу стало особенно неловко, особенно, когда он понял, что альфа стал к нему мягче и внимательней. Впрочем, тот к его стыдливому отстранению и упрямому желанию оставаться на постели с краю, Игорь относится спокойно, оставляя мягкие подтрунивая о том, что скромность Милуша между течками сообразна силе жара в ней, лишь для ушей Николы. И даже возникает ощущение, что ничего кардинально и не изменилось, не пошатнулось, не встало с ног на голову в их семье. Но эта иллюзия неизбежно надламывается в тот вечер, когда, придя домой глубоко затемно, Милуш не может привычным образом проскользнуть к своему месту у стены — его уже занял Никола. — Что, замучил тебя он? — протягивает он, наблюдая как повернувшись к ним спиной, Милуш переодевается в ночную рубаху. И, хотя с течки Милуша едва минула седмица, конкретно в нем разожжённый ею жар не угас, лишь притих, блуждая между плотью и духом, оседая сладким, не истлевающим послевкусием. — Да нет, — качает головой Милуш, проскальзывая в свободное место между альфой и омегой и стремясь не выдать смущения, — двоих же носит, тяжело ему… Живот больно быстро растет. «Капризный», — Никола закатывает глаза, — «А сейчас из царя в два раза больше веревок вить стал, еще бы, беременеет как кошка! Нарожает целый двор узкоглазых да чернявых!». Милуш же, скосив взгляд за плечо, улыбается Игорю, и, натянув одеяло повыше, устраивается на подушке. Оказаться посредине вновь странно, а если честно — немного будоражаще. — И чего ты лицо куксишь? — приподнявшись на локте, хмыкает Игорь, наклоняясь к плечу Милуша и оставляя на нем мимолетный поцелуй сквозь рубаху, — пора смириться, что он теперь царь над вами тоже. Не так уж дурен степняк, Святославу верен, за мужа постоял, когда надо было! — Да кто спорит, — фыркает Никола, придвигаясь ближе к смутившемуся на мгновение Милушу, — да все равно — раздражает! Он переводит взгляд на омегу, и, выдохнув обвивает его руками, укладывая голову на плечо. Милуш, улыбнувшись, обнимает его в ответ, поглаживая по спине и постепенно тоже расслабляясь: «Вот из чистого упрямства он его не принимает до сих пор…». Уткнувшийся в его грудь Никола делает глубокий вдох, и спустя несколько минут отстраняется. Их глаза сталкиваются, в повисшее молчание прокрадывается тонкое, щекочущее напряжение, и Милуш лопатками чувствует заинтересованный взгляд альфы, наблюдающего за ними. Руки Николы постепенно поднимаются по талии вверх, и, едва заметно усмехнувшись, он тянется к приоткрытым устам. «Ох!», — Милуш замирает, едва отвечая на прикосновения, ощущая, как по всему телу от затылка до пят стекает горячая волна, — «Да что же…тут же Игорь!». Но Николу его смущение не останавливает, и, обхватив его лицо руками, он только углубляет поцелуй, на мгновение раскрывая потемневшие от желания глаза. «Вот как…», — хмыкает альфа, поймав взгляд Николы через плечо Милуша, — «Такой ненасытный стал…». Придвинувшись ближе к омеге, он мягко укладывает руку на его талию, поглаживая свозь рубаху. Но Милуш, вздрогнув, резко отстраняется, почти что подпрыгнув на постели. Его взгляд мечется между замершими в молчаливом вопрошании омегой и альфой, и, рвано выдохнув, он почти что скатывается с печи, бросаясь к двери. — Ты куда?! — Стой, — нахмурившись, Игорь ловко подхватывает запястье стремящегося кинутся следом Николы. — Да он же даже шубу на плечи не накинул! — восклицает тот, — куда на мороз побежал! — Давай лучше я схожу, — хмурится альфа, слезая с печи: «А то сейчас с горяча скажет ему что-то, буду потом обоих ловить по двору до утра…». «Может и лучше…», — замерев, Никола оседает обратно на постель, наблюдая, как Игорь натягивает валенки и набросив на плечи зимний тулуп, выходит за дверь, — «Да что такое-то!» Как тот и ожидал, Милуш далеко не уходит — едва отойдя от крыльца, растерянно и рассеяно замирает посреди двора, зябко поеживаясь на холодном ветру. Когда руки Николы легли на его лицо, а Игорь, уложив руки на талию, прижался сзади, в сознание яркой, живой вспышкой возникла картины минувшей течки. …Он стоит на коленях, распластанный, распятый между двумя горячими телами, откинувшись на грудь альфы, что ритмично и глубоко толкается в его нутро, сомкнув ладони на бедрах. И ему хорошо, ужасно хорошо — он обвивает руками шею Николы, потирается животом о живот, а потом и вовсе обвивает его поясницу, позволяя одним рукам сжимать свои ягодицы, глубоко проникать плотью в плоть, а другим — ласкать его спереди. Губы зацеловывают его шею, плечи, грудь, торс, нет места, где бы его не коснулось пылающее, нежное вожделение любовников, разделенное с его собственным. И тела его как будто нет, и одновременно — только тело от него и осталось, разомлевшее, распавшиеся на мельчайшие части, чувственное до предела. И настает момент, когда непривычно пылающий щеками Никола касается его подрагивающими от волнения руками, прислоняясь в немом вопрошании, а он, улыбнувшись, кивает, обвивая шею руками и разводя колени в сторону, сам двигаясь навстречу. Это иначе, чем когда в него проникает альфа, мягче, Никола зацеловывает все участки кожи, до которых может дотянуться, они переплетаются руками, прижимаясь к друг другу всей протяженностью пылающих тел. А затем по спине Николы скользят губы и руки Игоря, пальцы смыкаются на бедрах, и их движения сливаются воедино, соединяя неразделимо, переливая одно пылающее желание в другое… «Они все…все чувствуют, как я теперь пахну», — Милуш, не замечая, как мороз колет покрасневшие щеки, сжимает околевающие пальцы на рубахе, — «До сих пор пахну ими обоими…». …Ему очень хочется, чтобы альфа, что покровительственно поглаживает его затылок, мягко перебирает волосы, снова похвалил его, сказал что-то нежное и ласковое, и обязательно продолжал смотреть вот так-вот, внимательным, потемневшим от наслаждения взором. Но сосредоточиться не так просто, как кажется — ведь внизу, меж его разомкнутых, мокрых бедер, Никола ласкает его с куда более изощренным умением. Обхватив ртом член, двигается внутри пальцами — дразня, не позволяя поймать хоть какой-то ритм. Это то мягкие, покачивающие волны, сочетающиеся с чувственными, посасывающими движениями языка и губ, то глубокие, сильные точки, заставляющие сжимать бедра, ерзать в изнеможении по сбитым простыням, теряя всякую возможность себя контролировать. Наконец, член альфы окончательно выскальзывает из его рта, и, запрокинув голову назад, Милуш коротко вскрикивает, пропуская через себя очередную вспышку, разливающуюся по крови терпким жаром. Поджавшийся живот очерчивает дорожка поцелуев, что не оставляет вниманием и соски, и огладившись телом о тело Никола гибкой кошкой оказывается у его надломившегося в наслаждении лица. — Давай помогу, — почти-что мурчит он, наклоняясь к приоткрытым в истоме губам. Прикрыв глаза и подавшись навстречу, Милуш ощущает собственный терпкий вкус на чужих устах, и от того живот вновь сводит в сладкой судороге. Вдоволь насладившись его губами, Никола наконец отстраняется, окидывая Игоря игривым, мутным взглядом исподлобья. И прикусив распухшие от поцелуев и ласк губы, Милуш наблюдает за тем, как обхватив основание члена альфы рукой, Никола накрывает его ртом, сразу пропуская глубоко в горло. А блестящие глаза смотрят на него игриво и лукаво, явственно предлагая присоединиться, и это срывает с Милушевых губ протяжный, глухой стон. То и дело их языки, очерчивающие головку и ствол члена, соприкасаются, пальцы, скользящие на влажной плоти, переплетаются с друг другом, и порой отвлекаясь от ласк для альфы, они сливаются в поцелуях, и это отзывается удовлетворенным рыком сверху. Хочет ли он всего этого вновь, но разве может ли, разве теперь у него есть оправдание? Разве он и так не слишком сильно отпустил себя, если не сказать, распустил? — Ты что, не знаешь, что цыплята мерзнут на морозе? — протягивает Игорь, смыкая руки на талии омеги и прижимая к себе, чтобы тот наверняка не бросился бежать дальше, — Еще и в лаптях, ноги же околеют… — Я…я… — Милуш ловит холодный воздух, и тот обжигает горло, — просто… Никола и я…и ты…мы… Разве это не…п-п-плохо? «Я…Я действительно просто распутный омега, если я…если мне…все это… Если я даже с омегой, как с альфой…», — он замирает, невидящим взглядом буравя темноту безлунной ночи, — «И поэтому с Арусой все так и получилось…». …Милуш впархивает в избу — на душе легко и весело, и ничто не тревожит его маленькое, заходящееся в радости сердце. — Это что? — но тут же его локоть одергивает дед, окидывая при том колким и пристальным взором. — Что? — испуганно вторит Милуш. — В руках у тебя что?! — Ромашки… — Сам набрал? — поджимает губы уже седовласый омега, — а ленту откуда взял? — С-саша подарил, — еще более робко отвечает Милуш. — Ясно. В отца своего пошел, — цедит сквозь зубы омега, с брезгливостью отнимая руки, — такой же вертихвост! Осажденный Милуш прячет букетик за спину, опуская голову под строгим взглядом. И, хотя он едва ли понимает, что сделал не так, чувство стыда пылает на щеках, собирается горошинами слез в уголках глаз. — Папуля, — тихо вопрошает Милуш позже, — а что такое вертихвост? — Кто тебя так назвал? — вздохнув, омега подхватывает его на руки, нежно целуя в лоб. — Дедуля… — отзывается Милуш, обхватывая родителя за шею и утыкаясь носом в родной и любимый запах. Папа всегда пах очень приятно, взбитым сладким сливочным маслом, и не абы каким, а на самых жирных сливках. Лицом Милуш пошел в него — такой же светловолосый, голубоглазый, унаследовавший всю красоту и стать. Рос он в крепкой, зажиточной семье — и скота было вдоволь, и утвари, и на ярмарке отец никогда не отказывал им в сластях и украшениях. Папа был много моложе отца — вышел вторым браком за вдовствующего воеводу, и теперь окромя родного сына, воспитывал двух подрастающих пасынков-альф. И все бы ничего, да только свекр второй брак сына не одобрил, полагая, что тот отдал слишком большой выкуп за слишком уж красивого, нежного омегу, тогда как дом требовал твердых, работящих рук да сильного характера. И годы не смягчали старшего в семье, скорее наоборот, и кротость нового омеги погоды не делала, в ней свёкр видел лишь попытку умаслить да крутить как хочется падким на красоту и молодость альфу. — Омегу украшает скромность, — вечером Милуш украдкой подслушивает обсуждение старших, — а за ним надо следить во все глаза! Принесет еще в подоле! От горшка два вершка, а уже подарки от альф в дом таскает! То ли еще будет! — Да это же просто пара цветов! — в сердцах восклицает папа, что пытается защитить его, но нарывается на злой и колкий взгляд свекра, под которым неизменно опускает голову, — Он совсем еще ребенок! О том, что такое принести в подоле Милуш тоже еще не знал, но ребята на улице быстро объяснили. «Ох…наверное действительно нехорошо», — с грустью думает он, поглаживая лепестки ромашек, которые со слезами на глазах вынес из дома к околице, лишь бы дедушка больше не злился, — «Но Саша же не имел в виду ничего плохого…». Подначенный недовольным взглядом деда, он постепенно сводит дружбу с маленьким альфой на нет, стараясь не подавать поводов для раздражений и склок. И чем старше Милуш становится, тем больше у деда копится вопросов и претензий, и всякий раз, когда соседи восхищаются его красотой, кто с завистью, а кто и с добродушным любованием, тот цыкает с недовольством. — С лица воды не пить, — цедит он, опираясь на палку, — не то в омеге важно! — Так он у вас и домовитый! — Да, — кивает дед, поджимая ссохшиеся от лет губы, — домовитый. Сподобились Боги, да и мы в строгости воспитываем, не балуем, чтобы не зазнавался от своей красоты… На одиннадцатую весну Милуша приходит первая течка, и этот неизбежное событие множит тревоги и раздражения старшего омеги. — Пусть в баню идет! Нечего ему тут оставаться, подле Юрки и Димки! — Они же братья! — хмурится папа, бросая на отца просящий взгляд — разве не должен альфа вступиться за младшего? — И раз уж на то пошло, пусть они пару дней в гриднице проведут! — Не единоутробные же! — живо возражает дед, сощуривая морщинистый взгляд, — а он пахнет больно сладко! Случится что — позора не оберемся на все селение! Так что пусть лучше подальше отселится, чтобы лиха не было! Милуш, сгорая от стыда, опускает глаза в пол, под который хочется провалится, лишь бы домашние не ссорились, не спорили из-за него, и его такой неудобной семье омежьей сущности. И, хотя папа и объясняет ему, что течка составляет естество всякого омеги, стоит лишь соблюдать определенные предосторожности, из бани Милуш выходит со странным чувством, что он сделал что-то плохое и постыдное, то, о чем следует умолчать, то, что следует скрыть ото всех глаз, запрятав подальше. Это чувство только усиливается, когда, проходя по двору, он замечает, как теперь и старшие альфы стали провожать его куда более пристальными взглядами, оценивающим взглядом скользить по фигуре, что уже лишалась мальчишеской угловатости и стремительно обретала мягкие омежьи округлости в бедрах… — Да разве плохо то? — из воспоминания его вырывает звучный голос Игоря, — Ты мне муж, Никола мне муж, и меж собой вы давно милуетесь, так почему тогда… «Да, не то что-то сказал» — с досадой думает он, когда в ответ омега всхлипывает, пряча лицо в ладонях, — «Не угадаешь порой, что его расстроит и почему…» — Полно, Милуш, — накинув на дрожащие плечи свой тулуп, он прижимает омегу к себе, — замерзнешь, пойдем домой. Несколько мгновений они стоят посреди двора, обнявшись, и когда Игорь мягко тянет Милуша в сторону избы, тот покорно следует, опустив голову. Никола тем временем едва может найти себе место, но, когда дверь отворяется, его тревога едва ли уменьшается — лицо Милуша бледное, а плечи, накрытые тулупом альфы, тоскливо сгорблены. — Я лучше на лавке сегодня лягу, — произносит он, не поднимая глаз. — Да чего ты, — восклицает Никола, ощущая, как сердце падает к пяткам, — там задувать будет от двери, замерзнешь! — Ничего, — переведя взгляд от одного омеги к другому, протягивает Игорь, — одеяло лишнее из сундука возьмем. В ответ на это Никола бросает на него тяжелый, почти что уязвленный взгляд — так смотрят на того, от кого ожидают поддержки, а получают нож в спину. Но Милуш на предложение альфы живо кивает, и, так же не поднимая взора, быстро сооружает себе отдельную постель на лавке, куда и укладывается, отворачиваясь к стене и накрываясь одеялом с головой. И Николе ничего не остается делать, как, погасив разожжённую было лучину, лечь на печи вместе с альфой. «Лицо такое…», — хмыкает сохраняющий спокойствие Игорь, что в отличии от своего мужа не мнил происходящее катастрофой, — «Будто у пса, который утягивал мясо со стола, а его поймали да отлупили» — Утро вечера мудренее, — лишь произносит он, мягко касаясь сжатых в тревоге губ, — Дай ему самому с собой побыть. «Вот тебе и жизнь с двумя омегами…», — вздыхает Игорь, поглаживая острые позвонки, и ощущая, как в родном запахе крыжовника кислой нотой разливается всамделишная тревога, — «Всего в два раза больше, и слез, и радости…». «Ощущал же…что он словно пришибленный все еще, и нет, все равно полез…», — тем временем думает Никола, зарываясь носом в мужнюю грудь и жадно вдыхая успокаивающий и утешающий запах осоки, — «Только испортил все… Дурак! Да что такое со мной, будто отрок, что буйства в паху удержать не может! Конечно, конечно, он застеснялся! Так в течку кувыркались, что только не вытворили с друг другом! А до того ведь по углам прятались! А он ведь чувствительный, робкий! Чем я думал!». — Ну-ну, — Игорь ласково поглаживает его плечи, — все нормально. Никола едва ли готов с этим согласится — особенно, когда по утру обнаруживает что Милуша уже и след простыл, одеяла убраны обратно в сундуки, а на столе их с Игорем дожидается истомившаяся в печи каша. — Вот куда он ушел, а? — вяло водя ложкой по тарелке сетует он, — Еще и так рано! — К Нурсулу пошел, — пожимает плечами Игорь, нарываясь на злой взгляд исподлобья — это и так очевидное объяснение омегу совершенно не устраивает, как и его спокойствие. — Тебе вообще все равно что ли?! — фыркает Никола, с раздражением отбрасывая ложку в сторону. Та перекатывается по столу, размазывая по дереву молочные капли каши. — Нет, — ровным тоном отзывается Игорь, — но что сделано — уже не воротишь. Придет — будем говорить, а по мне так, надо его в покое оставить. «И то верно…», — Никола поджимает губы, в раздражении царапая стол ногтями и едва ли заботясь о том, чтобы не загнать занозу под ногти, — «Не полез бы я к нему так рано…» — Чего? — огрызается он спустя паузу, когда ловит на себя задумчивый взгляд мужа. — Ничего, — качает головой Игорь, небезосновательно полагающий что высказывать свои мысли не следует: «Злится…потому что считает, что виноват». Закончив трапезу в молчании, они расходятся каждый по своей службе. Весь день Никола не находит себе места, порываясь бросить все и найти Милуша, да из последних сил сдерживает себя, опасаясь сделать хуже. Но, когда к вечеру они возвращаются домой, омега уже там, и бегло оглядев избу, Никола подмечает, что Милуш и порядок навести успел. — Простите, — тихо произносит он, когда пара садится за стол, — Я вчера…глупо повел себя. Он хочет добавить еще что-то, но слова комкаются в горле, поэтому он просто опускает глаза, смыкая пальцы на примятой юбке. — Все хорошо, — тут же отзывается Никола, ощущая волну облегчения — хотя он и знал, что деваться от них Милушу в общем-то и некуда, весь день прошел для него в тревожном волнении, опасливых мыслях о том, что омега предпочтет следующую ночь и вовсе провести не дома, прикрываясь господскими поручениями и капризами. И сейчас Никола тут же подскакивает к лавке, опускаясь перед возлюбленным на пол и подхватывая его ладони. — Прости… — шепчет Милуш одними губами, — Я не хотел…тебя обидеть. — Ты меня совсем не обидел, Милуш, о чем ты вообще! Если не хочешь, то… — Никола заминается, крепче смыкая холодные пальцы в своих ладонях, — я никогда не буду делать то, чего ты не хочешь! «Да…я конечно обрадовался, что всегда так будет, но ведь…», — он прикусывает губы, — «Может, это слишком для него, а в течку просто голову потерял…» Милуш ничего не отвечает, пытаясь справиться с вновь нахлынувшими чувствами. Целый день он провел в размышлениях, рассеянным и прогруженным в себя, и от того даже нарвался на в чем-то отрезвляющее раздражение Нурсула. Он искал причину, по которой не мог найти себе места, которая не позволяла выдохнуть, и не находил никакую, кроме самого себя, своей сути. «Игорь прав», — размышлял он, покладисто выполняя очередную просьбу Нурсула, которому на округлившийся живот не подходили уже вторые штаны и пятая юбка, которые ему предстояло перекроить уже во второй раз, — «Он мой муж, мой альфа, и Николов альфа… И с ним мы полюбовники. Разве, рано или поздно это все равно бы не случилось? И разве…это так уж плохо?.. Даже если и плохо...можем ли мы уже иначе?..» И постепенно маятник внутри качнулся в другую сторону — поспешив закончить все дела, он вернулся домой, желая успеть раньше Николы и Игоря, желая загладить теперь отчетливо ощущаемую вину за свое отстранение. «Если б за каждую его слезу давали копейку, мы бы уже золотой терем себе отстроили вперед царского», — думает Игорь, удерживая рвущийся из груди вздох и продолжая наблюдать за омегами. — Дело не в т-том, что я не хотел тогда, или мне не н-н-нравилось, — выдавливает Милуш из себя, поднимая-таки на Николу увлажнившийся взгляд. «А в том, что хотел», — не находя сил озвучить, мысленно продолжает он, — «А ведь у меня даже течки нет сейчас…». Никола, опасаясь сказать и сделать лишнего, не решается даже задать уточняющего вопроса или выразить предположение, замирает, сжимая руки Милуша. Хмыкнув, Игорь делает шаг к омегам, становясь рядом с лавкой. — Хочешь сегодня как обычно лечь рядом с нами ? — мягко произносит он. — Д-да, — отмерев, кивает Милуш, поднимая глаза на альфу, — хочу! — Вот и хорошо, — улыбнувшись, Игорь гладит его по голове, нежно прислоняя к своему бедру. Прикрыв глаза, Милуш выдыхает, стремясь отпустить вновь сковавшее тело напряжение, успокаиваясь от покровительственного тона альфы, поглаживаний ладоней Николы. «Они моя семья», — думает он, ощущая, как глаза слабо щиплет, — «И я хочу быть с ними, я уже с ними… И пусть все думают, что хотят…». — Опять вкусного нам наготовил, — произносит Игорь, переводя взгляд на стол, на котором дымилась пахнущая мясом каша, стоял расстегай с капустой, — когда успел только-то? — Вот успел, — со слабой улыбкой отзывается Милуш, чувствуя, как в груди распускается сложное чувство, в котором нераздельно сплетены облегчение и мягкая горечь, — вы любите с капустой… — и, потянув руки Николы на себя, он усаживает его рядом с собой на лавку. «Вот, и стоило Николе так переживать об этом», — думает Игорь, с улыбкой устраиваясь напротив омег и ловя взгляд и тихую улыбку Милуша. Взгляд этот робкий, немного извиняющийся, и все же, он не похож на тот, которым омега мельком, почти украдкой окидывал его после течки. Они разделяют трапезу, и холодное напряжение постепенно растворяется, оборачиваясь робостью, когда настает время лечь в постель. — Иди сюда, — мягко протягивает Игорь, подмечая промелькнувшую в глазах Милуша робость. — Вы не злитесь на меня? — на выдохе произносит он, прислоняясь к его груди: «Даже не объяснил ведь им толком ничего…» — А ты на нас? — шутливо парирует Игорь, касаясь темени омеги губами: «Такой он…будто дитя порой, действительно цыпленок…» — Нет, — Милуш качает головой, — нет… Никола, что обнимает его со спины, осторожно касается губами шеи прикосновением легким и невесомым, выражающим скорее нежность, чем вожделение. Поймав взгляд Игоря, он едва заметно кивает альфе, и, их руки, смыкающие объятье на Милуше, переплетаются с друг другом. «Так или иначе, теперь все по-другому будет…», — думает Никола, прикрывая глаза и вдыхая общий запах, сплетенный из трех нот, — «Надо теперь просто и к этому привыкнуть».