Единственные

Вопреки предположению мужа, Никола просыпается засветло, обнаруживая себя в теплом коконе между двух обнимающих тел. Виски гудят легким напряжением, в теле одновременно легкость и тянущая, приятная усталость. Альфа спит крепко, и Милуш тоже еще не проснулся — обвив его грудь ладонью, он тихо сопит, уткнувшись лицом в сгиб шеи. Опустив глаза, Никола замечает на своей груди сомкнутые меж собой ладони. «Мне так повезло с ним…», — развернув лицо к Игорю, он потирается носом о его плечо, — «С ними обоими». Осторожно, чтобы не разбудить спящих, он выскальзывает из постели, тихо сползая к полу, — «Но… это все конечно хорошо, да скоро и его течка будет, а они до сих пор с друг другом как братья…». Он скользит цепким взглядом по лицу омеги и альфы, чувствуя, как сердце щемит нежным волнением. «Не торопится Игорь его брать, и…не удивительно», — вытянув руки, Никола потягивается, разминая затекшее, ноющее тело, растирая кончиками пальцев гудящие виски, — «А Милуш сам никогда и лишнего взгляда не бросит… Да и когда им миловаться?». Хмыкнув, он достает из сундука чистую рубаху, и, прибрав спутанные волосы платком, разжигает печь. И к моменту, когда Игорь и Милуш просыпаются, в избе уже витает теплый запах выпечки, а на столе стоит крынка свежего молока. — Думал, ты до вечера спать будешь, — протягивает альфа, растирая заспанное лицо ладонью. — Оказался неправ, — хмыкает Никола, ловко переворачивая блин, что подскакивает на сковородке ароматно пахнущим желтым пятном, — что, наверняка устали от моих капризов? — В лЮбом сердцу и капризы любы, — улыбается Игорь. «В любом сердцу…», — мысленно вторит Милуш, что приподнявшись на постели, одергивает задравшуюся нижнюю рубаху, прикрывая оголившееся было ноги. — Садитесь за стол, а потом в баню пойдем, я уже затопил, — деловито произносит Никола, выставляя тарелку со стопкой блинов. — Вместе? — шутливо вопрошает Игорь. — По очереди уж, — фыркает Никола. Милуш в этот обмен репликами не вступает, лишь, вспыхнув щеками, отводит взгляд от альфы, и спустившись с печи, набрасывает на плечи платок. «Смущается все еще», — думает Никола, исподволь наблюдая за возлюбленным, — «Такой он робкий… Нехорошо его из дому было выпроваживать, да прав Игорь, он бы не остался, сам бы сбежал…слишком это для него…». Его колеблющиеся размышления приводят к тому, что спустя несколько дней он встает чересчур рано для зимнего утра — на дворе глубокая тьма, и ни в одной из изб еще не горит свет. Тихо поднявшись, Никола почти бесшумно собирается, выскальзывая из дому — так или иначе, дела есть всегда, и он вполне найдет, чем занять себя. Ощутив рядом с собой прохладную пустоту, Милуш, заворочавшись на постели, переворачивается на другой бок, и Игорь, коротко нахмурившись, сгребает его в объятие, притягивая ближе. Так они спят еще несколько часов, прежде чем первые лучи тусклого зимнего света пробираются сквозь ставни. «Ой…», — Милуш, проморгавшись, приподнимает голову, растерянно оглядываясь, — «А где Никола?». — Сбежал, видимо, — с легкой усмешкой Игорь отвечает на не озвученный вопрос. И, хотя зима и была спокойным, домашним временем, лишенным забот об урожае или сложностей ратных походов, едва ли у него была возможность оставаться со своим вторым мужем наедине, и, судя по всему, первый решил представить ему такую возможность. — Ага, — отзывается Милуш, опуская взгляд: «Зачем он так ушел рано?.. Разве что случилось что-то, так и мы бы тогда проснулись, коли бы кликал кто-то…». Но ему и не нужно искать ответа на свое вопрошание, ведь он уже бродит по крови поднявшимся во всем теле теплом. Одна его часть хочет тут же вскочить с лежанки, прикрывшись бытовыми делами — наверняка можно и дров в печь подкинуть, или выгрести золу, или поставить томиться кашу, или наоборот, вынуть ее, проведать скотину в хлеве, занести ведра снега, мало ли их, этих дел? А другая, замерев в трепете, выжидает, растекаясь затаенным предвкушением. В груди поднимается согревающее волнение, и благо что альфа рядом достаточно изучил его, чтобы взять все в свои руки. — Как спалось тебе? — мягко протягивает Игорь, укладывая ладонь на омежью щеку и подмечая, как пылает нежная кожа. — Хорошо, — опустив белесые ресницы, отзывается Милуш. Одна рука Игоря проскальзывает на затылок, мягко зарывается в волосы, а другая ложится на его талию, притягивая ближе. Простое прикосновение, легкий поцелуй — но Милушу кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Становится жарко, терпко, будто тесно и страшно в собственном теле. — Вот видишь, не так уж и страшно, — протягивает альфа спустя несколько растянутых сладостной робостью мгновений. И, хотя ничто в нем не выдавало ни волнения, ни особого трепета, чувства его были смешаны. Прикосновение к мягким и несмелым, совсем не Николовым губам непривычно, отзывается пощипывающим любопытством, неизбежным при соприкосновении с новым. — Д-да, — кивает Милуш, и, поколебавшись, сам прислоняется чуть ближе, укладывая голову на широкую грудь. «Он ведь и мой альфа тоже…», — и эта мысль отдается чем-то горько-сладким, стекает колкими мурашками по спине, — «Мой муж…». — Когда должна прийти твоя течка? — спустя время вопрошает Игорь, зарываясь пальцами в распустившиеся за ночь косы — тоже мягкие, куда более длинные, чем привычные ему. — Достаточно скоро… — «Последняя ведь осенью тогда была… Да сам не заметил, как прошла, о другом голова болела… Давно я не был с альфой в течку…», — думает Милуш, погружаясь в воспоминания о тревожных днях, когда будущее было туманно и горестно, — через несколько седмиц, наверное. — Переживаешь об этом? — коснувшись его виска поцелуем, мягко вопрошает Игорь. — Немного, — отзывается Милуш, опуская очи долу: «Наверное, в течку все легче будет… Но может стоит до нее хоть раз… Ох, как все это смущает! Вроде уже мужья, а все равно, все так стыдно с ним…даже думать…», — мне стоит…выпить трав? — Каких именно? — Ну… — он заминается, смущаясь еще сильнее, до онемения в горле. Ему и с Антоном в былые годы было непросто обсуждать эти супружеские вопросы, а с Игорем — и подавно. — Подавляющие, думаю, пить не стоит, — но спустя паузу альфа и сам соображает, в чем смысла его вопрошания, — А если ты о тех, что от деторождения, то тут сам смотри. Если не хочешь прямо сейчас, то выпей… «Недолго все-таки мы вместе, может, рановато детей нам… А так, разберемся уж», — мягко усмехается Игорь, — «С ним осторожно, нежно надо, пугливый он… Но и пропускать первую течку тоже не стоит, думаю, он уже достаточно ко мне привык…». Никола, как ни в чем не бывало, является домой лишь к вечеру. Замявшийся, покрасневший от воспоминания о поцелуе Милуш не решается ни задать вопроса, ни поделиться произошедшим меж ним и альфой, подспудно ощущая, что Никола знает и так. — Что, решил заняться сводничеством под крышей собственного дома? — усмехается Игорь на следующее утро, когда Милуш быстро собравшись, убегает к Нурсулу раньше обычного — с наступлением беременности потребность того в слугах значительно выросла. — Вроде того, — а Никола и не отмахивается, отрицая очевидное, а лишь пожимает плечами, — вы ведь мужья, а не братья. — Это верно, — вздохнув, Игорь притягивает омегу за запястье ближе к себе, — и не ревнуешь ты совсем? — А разве это не ты меня к нему ревнуешь? — хмыкнув, парирует Никола: «Уж лучше…иногда лучше взять все в свои руки». — К цыпленку? — Игорь шутливо приподнимает бровь, — Нет, не ревную. Быть может, иные могли бы сказать, что он лукавит, да сам альфа с тем не согласился бы, хотя бы от того, что не полагал свои отношения с мужем равными его отношениям с омегой. И, даже если порой от взглядов, что Никола бросал на Милуша, в его сердце и возникла светлая, легкая грусть, она была мимолетной, и ее быстро замещало удовлетворение от счастья на лице любимого, теплого ощущения мира под крышей дома. — Не вздумай называть его так, — строго произносит Никола, прикусывая и оттягивая губу альфы, — Обидишь только! Игорь ему не возражает — только коротко хмыкает уста в уста, утягивая в поцелуй, крепко смыкая руки на спине и норовя присобрав сарафан, задрать юбку. Милуш же, уже почти добравшийся до господской избы, останавливается, осознавая, что забыл свою корзинку с рукоделием — не бог весь что, да учитывая длинные зимние дни, которые он разделял с Нурсулом, жаль было оставаться без занимающего руки дела. Обернувшись к избе, он поднимается по крыльцу, мельком бросая короткий взгляд в окно и замирая. Сквозь покрытое морозными узорами стекло видно не многое, но достаточное — оголенную покачивающуюся спину Николы крепко обнимают руки Игоря. «Ох…», — Милуш заминается, не решаясь войти и потревожить пару, — «Не буду мешать им…». Стыдливо отведя взгляд от ставней, он быстро семенит обратно в сторону господской избы, смущенный и взбудораженный. По прошествии прожитых вместе месяцев, мысль о том, что он лишний меж ими двумя, уже терзала Милуша не так резко и ярко, и за ней постепенно проступала иное, совершенно незнакомое ему чувство, к которому он едва ли мог пока подступиться. Оно, слабо крепнущее, перетекало в терпкое покалывание в кончиках пальцев, которое он ощущал, ловя на себе взгляд Игоря, или сам задерживая на нем взор на лишние мгновения. Оно же пощипывало всякий раз, когда, обнимая Николу ночью, Милуш соприкасался с ладонями альфы, что теперь все чаще переплетались с его руками. Иные чувства будоражат Николу — ощущая витающее меж альфой и омегой напряжение, он, с одной стороны, чувствовал удовлетворение, которое испытываешь, когда дела идут заведенным тобой чередом, а с другой ловил зудящее в застенках груди волнение, которое успокоилось бы, только если меж ними тремя ничего не переменилось бы. И оно берет верх в один из вечеров, когда, нарубив несколько мисок капусты, они лепят пироги. Точнее, лепит в основном Милуш — Никола, прохладный к кулинарным хлопотам, больше наблюдает за тем, как ловко двигаются мягкие ладони возлюбленного. В конце концов отбросив свою скалку, он подкрадывается к нему со спины. — Такой ты…красивый, когда сосредоточенный, — шепчет Никола, невесомо касаясь шеи Милуша, — и все такое ладное у тебя из-под рук… — Полно тебе, — тот, смущенно улыбнувшись, склоняет голову к плечу, стремясь избавиться от щекочущего ощущения, — Обычные пироги же лепим… Но Никола, уложив руки на талию, увильнуть не дает, крепко вжимаясь со спины телом в тело. «Уже даже в избе одной живем, и не одну луну, а все равно… все время хочу его, видеть, трогать», — думает он, зарываясь носом в сладко пахнущую шею. Здесь, ближе к метке, аромат липы мешался с тонкой нотой осоки, создавая терпкое, царапающее сознание сочетание. — Никола… — укоризненно шепчет Милуш, упорно стремясь продолжить работу, — ну чего ты? Дело надо сделать, вон, как хорошо тесто расстоялось! — Да… — хмыкает Никола, ушло задирая юбку омеги, касаясь обнажившихся ног, — тесто хорошо расстоялось… — Ник-ко, — рвано выдохнув, Милуш прикусывает губу, — Никола, да что же ты делаешь… — Ничего не делаю, — продолжает шептать Никола, лаская шею и сжимая привставший член омеги через нижнюю юбку, — ты раскатывай тесто, раскатывай…пироги только вкуснее будут… Милуш, прикрывает глаза, уже почти готовый уступить напору ласк, но раздавшийся скрип открывающийся двери заставляет вздрогнуть всем телом. Распахнув глаза, он видит Игоря, что стоит с охапкой дров в руках. — Что, сегодня на ужин пироги? — улыбается альфа, захлопывая за собой избу толчком ноги. Взгляд его скользит по его оголившимся ногам, оглаживает скрытые смятой юбкой бедра. «Ох!», — Милуш, и до того смущенный донельзя, ощущает, как коленки предательски смягчаются, — «Зачем смотрит так!». — Да, — Никола, сверкнув лукавым взглядом, совсем не торопиться разжимать своих объятий, выпуская омегу из своих рук, — лепим. И, не отрывая глаз от наблюдающего за ними Игоря, он откровенно, почти что провокативно касается губами шеи Милуша, сначала целуя, а после и вовсе прикусывая почти что в метку. Ощутив, как по телу в его руках бегут мурашки, Никола продолжает одной рукой сжимать ткань юбок Милуша, задирая еще выше, обнажая молочною белизну округлых бедер, а другой — подхватывает подбородок, разворачивая лицо для поцелуя. — Ты…ты чего! — вздрогнув, шепчет омега, почти сразу разрывая это касание. — Ничего, — оскалисто улыбнувшись, Никола таки разжимает руки, позволяя взбудораженному, почти что испуганному Милушу отстраниться. Тот, пылая от кончиков ушей до самых пяток, пытается вернуться к готовке, да только перед глазами стол едва видно, а сердце колотится так, что в ушах поднимается гул. Вцепившись в скалку, как утопающий в спасительную ветку, он раскатывает тесто не поднимая глаз, хотя то и так уже вот-вот порвется. Альфа за его спиной кладет пару поленьев в печь, Милуш слышит скрип заслонки и половиц, надеясь, что их вновь оставят одних, и он сможет наконец справиться с нахлынувшим смущением. Но нет — Игорь становится прямо за его спиной, по затылку скользит внимательный взгляд, и сердце замирает, пропуская удар. «Даже шея покраснела у него», — думает альфа, коротко улыбаясь. Увиденное не могло не взбудоражить, и сейчас он бы затруднился ответить, что было более сладостно — дерзкий, бросающий вызовов взор Николы, или расслабленное, покрытое поволокой возбуждения лицо Милуша, столько резко сменившееся стыдливым смущением. Наклонившись к омеге, что упорно продолжал смотреть исключительно в стол, Игорь укладывает руку на его талию, касаясь губами шеи — и это уже совсем не тот целомудренный поцелуй, которым он частенько награждал темя или лоб Милуша, желая выразить положенное как мужу покровительство и заботу. — У тебя тут мука была на затылке, — поясняет он, подмигивая притом Николе и как ни в чем не бывало проходя к выходу из избы. Тот провожает альфу внимательным, цепким взглядом. Он мог бы помыслить свои чувства банальным ревностным собственничеством, но нет, было в них нечто иное кроме досады о том, что Милуш не может принадлежать ему одному. «Ох! Да что они оба!», — отбросив скалку, Милуш закрывает пылающее лицо дрожащими руками. — Ты чего? — отмерев, Никола переводит свой взгляд с двери на стоящего рядом омегу. — Ничего, — едва слышно шепчет тот сквозь сомкнутые стыдом губы, — Не делай так больше! Не надо! — Как так? — Никола протягивает к нему руки, — И вообще, это Иг… — Ты…ты первый начал! — восклицает Милуш, почти что всхлипывая, продолжая закрывать пылающее лицо ладонями, — не надо…не надо так делать больше! Мне…мне… в общем, не надо! — Хорошо, — Никола быстро идет на попятную, чутко улавливая в родном голосе нервные нотки, — не расстраивайся только! — он обнимает Милуша, осыпая сомкнутые на лице руки утешающе-целомудренными поцелуями, далекими от соблазнения, — Не переживай, Лушенька, ничего такого ведь не было, ничего не случилось… Пироги в итоге доделывают, да только Милушу они в горло не лезут, хочется провалиться куда-то под лавку и еще дальше, хотя ни Игорь, ни Никола, ни словом, ни взглядом не напоминают о случившемся. «Неправильно все это!», — думает он, ночью отодвигаясь к самой стенке и стремясь закутаться плотнее в одеяло, словно в защищающий кокон, — «Неправильно…ох, мысли такие… Он ведь специально при нем продолжил все делать! И юбку выше задрал, и целовал!», — воспоминания слишком живые, вспыхивающие в голове так отчетливо, что сводит живот, — «А тот смотрел…ох, я такого его взгляда и не видел еще!» — Обиделся? — тихо шепчет Игорь, не вполне успешно стремясь понизить тон, чтобы Милуш не услышал. — Не знаю, — вздыхает Никола, кося взгляд через плечо на отстранившегося омегу, что с головой завернулся в одеяло, — вроде нет… «Взгляд у него такой был у самого…», — он переводит на Игоря недовольный взгляд, — «Аж глаза ярче лучины сияли! Мука видите ли на шее была!» — Робкий он, будто сам не знаешь, — вздыхает тот: «И как с ним в течку будем…хотя…испугаться-то испугался, а кожа сладко пахла…». — Будто это ты сам не знаешь, что он робкий, — не без раздражения фыркает Никола. «Шепчутся что-то…», — тихо вздохнув, Милуш крепче кутается в одеяло, ощущая как неуютное, прохладное чувство щекочет горло, — «Обсуждают…да ясно что…», — и к этому ощущения примешивает терпкая, разливающаяся постыдным теплом тревога, — «Может, я слишком резко отреагировал? Испортил что-то…». Что было бы, если бы он не вывернулся из рук Николы? Сколько бы альфа мог смотреть за их откровенным, бесстыдным поцелуем, что переходил в еще более откровенные ласки? И чтобы он мог сделать дальше? «Нет, это все…слишком», — Милуш утыкается лицом в подушку, ощущая как горят щеки. На следующее утро каждый из них предпочитает вести себя так, будто ничего и не было, и Милуш чувствует от того облегчение, но вместе с ним отчетливо ощущает, что заискрившееся напряжение никуда не делось — лишь на время затаилось, словно заметенные под половик крошки, что покалывают ступни даже через ткань. И то правда — ведь произошедшее из головы Николы не лезет, к тому же норовя обрасти не случившимися деталями. Воображение рисует, как руки Игоря задирают сарафан Милуша, оглаживают бедра, сминают, лаская чресла. И в фантазиях, коварно пробирающихся в его голову, Милуш доверчиво запрокидывает голову на плечо стоящего сзади альфы, прикрывает глаза, позволяя уверенным, сильным рукам забираться под юбку, оглаживать пах, заходить дальше и дальше. Острое, томительное, даже немного злое возбуждение прыгает в крови, Никола мерцает между мыслями о том, как это могло бы закончиться иначе. Хотел бы он сам быть на месте Игоря, или все же продолжать наблюдать, видеть со стороны, как родное и любимое лицо преломляется в томительном возбуждении? «Да уж…», — хмыкает Никола, в конце концов поддаваясь искушению и вытирая его следы с рук о нижнюю юбку. «Размечтался я… И главное, не понятно, о чем… Интересно, думает ли о том Милуш? Да думает наверняка, но, если спрошу, только снова смущу его… И так разозлился почти что на меня, а я злым его никогда не видел, только расстроенным…». Выйдя из хлева, в котором уличить его чувственные метания могла только скотина, он зачерпывает горсть снега. «Он нежный, с ним нельзя так», — вздыхает Никола, растирая горящие щеки стремительно тающим холодом — «Все эти желания… Вполне могут остаться в моей голове. А вот Игорь… Игоря ему надо перестать бояться, это уж точно! Течка ведь с седмицы на седмицу придет…». Следуя за этими размышлениями, спустя пару дней он вновь выскальзывает из супружеской постели засветло, и, остановившись на пороге и бросив протяженный взгляд во тьму избы, выходит на улицу, оставляя утром даром для двоих. — Смотри-ка, наш муж снова от нас сбежал, — проснувшись, улыбается Игорь, приподнимаясь на локте, — Слишком смутили мы тебя тогда, да? — не дождавшись ответа, продолжает он, протянув руку и поправив упавшую на лицо омеги прядь волос. — Немного, — кивает Милуш, потупив глаза: «И сейчас смущает… Наш муж…хотя, разве действительно не так?..». — Постараемся больше так не делать. Ну чего ты? — Просто… — наконец отзывается он. — Просто что? — хмыкает альфа, и, подвинувшись ближе, нависает над Милушем. Тот, замерев дыханием, поднимает глаза к его лицу. Теперь уж и не договорить фразы, не объясниться, не попробовать выразить все ту бездну чувств, которую он испытал в тот вечер. А может, и не надо ему объясняться ничего — ведь глаза Игоря смотрят тепло, понимающе, и немного лукаво, и от этого взгляда все его существо замирает в трепете. «Ох…», — робко сжав ладони на предплечье альфы, Милуш прикрывает глаза, размыкая уста под плавными, но уверенными прикосновениями. И поцелуй этот длится дольше предыдущего, заставляя сердце трепыхаться взволнованной птицей. — Не против? — шепчет Игорь, плавно спускаясь поцелуями по шее, едва ощутимо надавливая клыками на прижившуюся аккуратным следом метку. Милуш, зажмурившись, коротко кивает, ощущая, как вся протяженность его тела приятно придавливается к постели крепким и сильным телом. «Неужели мы с ним сейчас действительно…», — затаив дыхание, он чувствует каждое прикосновение к шее и губам во всей полноте, поцелуи медленно опускаются ниже, касаются ключиц, руки мягко оглаживают грудь и живот сквозь ткань рубахи. «Не обязательно все и сразу…», — размышляет Игорь, поглаживая бедра омеги и плавно задирая ночную рубаху, — «Такое чувство, что он вообще впервые с альфой…поласкаю его немного, может, хоть чуть расслабится…» — Я не сделаю тебе больно, — улыбается он, касаясь поцелуем внутренней стороны оголившейся коленки . Но отчего-то в ответ на эту фразу уголок губ Милуша дергается. … — Ты так вкусно пахнешь, — дурманящий шепот льется прямо в уши, обжигая и царапая кожу, — красавец. Он едва замечает, как изящные пальцы расплетают косу, зарываясь в гладь рассыпавшихся по спине волос. — Т-с-с, — предупреждая следующий всхлип, Аруса запечатывает его поцелуем, — я не сделаю тебе больно, — она улыбается, подхватывая его тело на руки и перенося в запечный угол, опуская на лавку, укрытую соломенной лежанкой…. — Что-то нет так? — протягивает Игорь, уловив перемену в лице омеги. — В-все в порядке! — тот еще шире растягивает губы в замершей улыбке, стремясь не выдать пронзивший тело холод. — Точно? — Игорь приподнимает бровь, окидывая Милуша вкрадчивым взглядом: «Сжался так… И взгляд будто остекленел…». — Да, — он кивает, сжимая простынь в кулак. «Это он, это не она…», — думает Милуш, пытаясь преодолеть желание сжаться в точку, но тело стремительно немеет, откидывая его куда-то вглубь себя, туда, где все ощущения притупляются, заволоченные липкой, серой дымкой, — «Все нормально, все в порядке…». … Он стоит на коленях перед альфой. Одна ее рука сгребла в кулак волосы, плавно, но уверенно направляя движения, другая в томной истоме опирается на стену избы. Милуш, опустив глаза, покорно держит рот раскрытым. Его охолодевшие ладони лежат на собственных бедрах, он едва чувствует, как ноет челюсть — все тело онемело, будто не принадлежит теперь своему хозяину. Время расплывается вокруг, пространство распадается на отдельные куски, в ушах звучит мерный гул. Откуда-то сквозь толщею воды доносится хриплый, звучный стон, обхватив его лицо обеими ладонями, Аруса толкается бедрами, в горле становится еще теснее и горячее, и Милуш едва успевает ощутить терпкий вкус стекающего по глотке семени. Изящная ладонь оглаживает щеку, позволяя наконец отстраниться. «Она…она же сейчас уйдет?», — утерев мокрый рот, он сворачивается клубком на смятой лежанке, уже пропитавшейся острым запахом чужого возбуждения— «Она же все…все взяла, что хотела…да…», — Милуш обхватывает колени, прикрывая глаза и ощущая, как влага меж бедер засыхает холодной липкостью, — «Сейчас она уйдет…уйдет…». За спиной раздается скрип половиц, звук льющейся из кувшина воды, и, замерев, он мечтает услышать, как с тихим шуршанием с пола поднимается одежда. Скрипят половицы, шаги блуждают за спиной, пока наконец прохладные руки вновь не ложатся на его плечи. — Что, красавец, отдохнул? — голос Арусы раздается над ухом, заставляя вздрогнуть. Его болезненно пощипывающее горло скованно немотой, он не выдавит из себя и слова, да и разве это важно, если степнячка не поймет его? Точнее, может и поймет, да захочет ли услышать? — Какой ты красивый, — цепкая рука подхватывает за подбородок, разворачивая в сторону, — глаза как сапфиры сияют, — Аруса окидывает его темным, полным глубинного вожделения взглядом, — понятно теперь, какую красоту русичи скрывают и берегут в своих деревнях! — П-п-ожалуйста, … — шепчет он одними губами, но эти слова — будто слабый шелест ветра. — Такого сладкого совсем не хочется оставлять, — мурчит альфа, укладывая ладонь на его живот, разворачивая к себе и понукая лечь на спину, — давай теперь я тебя побалую, мы же только начали… — Хочешь продолжить? — из пелены воспоминаний его вырывает голос Игоря. Милуш, онемев, пытается хотя бы кивнуть, но и этого не выходит. Проходят секунды, но ответа альфа так и не получает, и мягкое поглаживание покрывшейся мурашками голени делу тоже не помогает. — Я был бы не против продолжить, — оперевшись на локоть сбоку от омеги, Игорь нависает над его лицом, заглядывая во влажно поблескивающие глаза, — но только если ты скажешь, что не так. Милуш, ощутив, как предательски подрагивают губы, лишь отводит взгляд в сторону. Разве он может сказать, в чем действительно дело? Ведь, с одной стороны, правда о нем и так известная, не только Игорю, но и всем прочим на этом дворе, а с другой — рот будто скован вязкой, горькой смолой, все в нем замерло, пронзенное холодом и стыдом. — П-прости, — в итоге шепчет Милуш, утыкаясь в грудь альфы и стремясь не всхлипнуть, — п-п-прости. — Да за что извиняешься-то? — подавив тягостный вздох, Игорь перекатывается на бок, обнимая подрагивающие плечи. «Если так и продолжится…может, ему и стоит выпить подавляющих трав», — думает он, нахмурившись, — «Так сильно боится… Наверное, не готов он действительно с альфой быть…». Неопределенность и робость Милуша не вызывала у него раздражения, лишь чувство легкого утомления, которое испытываешь, осознавая, что маячившее вдалеке так и остается далеким, и предстоит немалый путь, чтобы до него добраться. — Мороки много со мной, — спустя паузу выдавливает из себя Милуш, крепче смыкая руки на сильных предплечьях. Эта реплика отзывается в альфе досадой: «Такой он… И слова лишнего не скажет ведь, не поймешь, что у него на душе на самом деле!». — Эй, — мягко протягивает он, чуть отстраняясь, чтобы подхватить подборок омеги и поднять его лицо к себе, — посмотри на меня. Тебе не обязательно проводить со мной течку. Не думай, что ты должен или обязан, и вообще… — Н-н-ет! — Милуш резко мотает головой, — Я…я х-хотел бы, прос-с-сто… — он запинается, не в силах связно выразить собственных чувств и страхов. Теперь ему отчаянно неловко и за нахлынувшую слабость, неспособность справится с эмоциями и отогнать сковывающие воспоминания, и за само постыдное прошлое. «Иначе…иначе я так и буду бояться всего», — Милуш сглатывает распирающий горло ком, — «А он…такой спокойный, с ним не будет страшно! С ним я смогу!» — В течку легче будет, — произносит он, утыкаясь лицом в плечо Игоря, — а потом, я думаю, и так с-смогу… «Не хочу и его бояться», — он делает глубокий вдох, пропуская внутрь ровный, внушающий спокойствие аромат осоки, — «Хочу доверять ему…». И в продолжении своих слов Милуш еще крепче прижимается к альфе. — П-п-прости, я… — судорожно шепчет он, — все было нормально, это я… — Не оправдывайся, не за что тебе извиняться, — мягко произносит Игорь, и, прежде чем Милуш успевает что-либо сказать, он касается его губ легким, успокаивающим поцелуем, — давай-ка лучше встанем тогда, там с вечера ягоды сушеные остались, и баранки, хочешь? — Д-да, — украдкой стерев навернувшиеся слезы запястьем, Милуш кивает. «Да что я за омега такой…», — с горечью думает он, чувствуя собственное тело неиссякаемым источником проблем — оно, манкое, искушающее альф, теперь цепенело и замирало даже в руках того, кому он был готов довериться. И еще горше было от того, что Игорь совсем не злился на него, не выражал досады от его непоследовательности и робости, с легкостью переводя тему и отвлекая его разговором о дворовых делах и новостях. — Я снова все испортил, — протягивает Милуш позже, когда они с Николой остаются наедине, садясь за пряжу. — В смысле, испортил? — приподнимает бровь Никола, откладывая свое веретено в сторону. На самом деле, о чем шла речь он прекрасно понимал — Игорь, подхватив его на дворе, успел рассказать. — Вспомнил не те вещи не в тот момент, — спустя паузу отзывается Милуш: «А ведь он такой был осторожный, ласковый…и Никола тоже, уходит ни свет ни заря, а ведь зима… возятся оба со мной, а я…». — Что ты, любимый? — подхватив омежьи ладони, Никола с тревогой заглядывает в голубые глаза, в которых потемневшими озерами расплескивалась грусть, — Нет в том ничего плохо, ничего ты не испортил! Я ведь вас оставляю не за тем, чтобы вы обязательно… — он заминается, ловя в теле напротив напряжение, — а чтобы просто лучше к другу привыкли, побыли наедине просто-напросто… — Да, — улыбнувшись, Милуш качает головой: «Не хочу никого расстраивать… Веду себя как блаженный какой-то, всего смущаюсь… Они ведь хотят ребенка… Да и я хочу, еще тогда, с Антоном хотел…», — Все хорошо. — Я очень тебя люблю, ты же знаешь это? — прислонив одну его ладонь к своей щеке, Никола мягко зацеловывает другую, — Прости, тогда как-то…заигрался я. «Дурак я», — с досадой на себя думает Никола, — «Ту степнячку почем зря кляну на каждом углу, а сам…испугали мы его тогда, может поэтому и не выходит у них…». — Да, — вторит Милуш, смущенно опуская глаза, — я тоже тебя люблю… Потянувшись к Николе, он заключает его в объятие, прикрывая глаза и утыкаясь в шею, туда, где запах крыжовника смешивается с осокой. Безмолвное, не проговорённое и свернутое напряжение меж ними продолжает жить своей жизнью, лишь затихая и затаиваясь до поры до времени. И та пора наступает совсем скоро — спустя седмицу, когда становится очевидно, что течка Милуша придет со дня на день. От того он с трудом просыпается по утрам, оставаясь сонным и днем, вяло передвигая ноги и желая поскорее вернуться в родную избу. Мучавшие его тревоги и сомнения неизбежно притупляются, словно припорошенные толстым слоем свежего снега, что покрывает собой улицу. — Ты чего, соня? — сев на край постели, в один день Никола ласково треплет его по щеке, — Будешь вставать? Там за тобой уже кликали к Нурсулу…на печке тебе оставил еды, теплая как раз. — Да, — он поднимается в постели, растирая заспанные глаза, — Конечно! «Интересно, как к течке омежий характер ярче становится», — размышляет Игорь, наблюдая за притихшем, разморенным Милушем, что медленно натягивает на себя юбку, забыв даже стыдливо повернуться к нему спиной, — «Никола все больше ярится почем можно и нельзя, а он наоборот, затихает пуще прежнего…». — Он стал ярче пахнуть, — резюмирует он, когда омега выходит за порог, едва поклевав и крошки из своей тарелки. — Да, — кивает Никола, ощущая, как от этого обмена репликам где-то вдоль позвоночника закручиваются тугие тонкие канаты. Несколько мгновений они молча всматриваются друг в друга. — Пусть сам решит, как будет, — протягивает Игорь, подводя итог тому обсуждению, что им и озвучивать не надо было. — Ему самому решать непросто, — хмыкает Никола, подхватывая полотенце со стола и отбрасывая, в угол, к комку вещей, которых он никак не собрался постирать, — сомневается всегда, сам порой не знает, чего и как хочет… — Недооцениваешь нашего цыпленка? — поднявшись с лавки, Игорь подходит ближе к нему, — Если уж замуж решился пойти, то с течкой точно разберётся. — Нашего? — приподнимает бровь Никола. — Хочешь, чтобы только твоим был? — мягко усмехается Игорь, укладывая ладони на худосочные ягодицы и притягивая омегу еще ближе, — а ведь говорил, что не ревнуешь… «Да мало ли чего я хочу уже», — поджав губы, Никола укладывает голову на плечо альфы, прислоняясь крепче. И пусть слова его едва ли выражали просьбу об опоре, Игорь мог считать то без слов, вопреки, холодному тону и выражению лица, — «Я и так получил больше того, на что имел права так что… теперь важно, чего хочет Милуш». — Я не ревную, — в итоге произносит он, поднимая голову и одаривая мужа глубоким взглядом. «Нормально все будет», — усмехается Игорь, мягко касаясь темно-русых волос с серым отливом, — «Разберемся, пару денечков есть еще… Если что, себя удержать в руках я смогу, а это главное». Но случается все куда быстрее, чем он предполагал. «Жарко…», — уже следующей ночью Милушу особенно тяжело уснуть, он ворочается с боку на бок, стремясь не разбудить других, — «Наверное, натопили слишком… Душно… Оконце бы открыть, да Никола замерзнет…». Поднявшись и обведя дом мутным взглядом, Милуш гибким ужиком выскальзывает из рук Николы. Потеплевший живот тянет, пульсирует горячим теплом, что совсем скоро распустится в пылающий огонь. Подойдя к столу, он наливает кружку воды, залпом ее опустошая, следом — еще одну, осушая и ее до дна. «Кажется, началась…», — вяло думает он. Мысли и чувства словно притупляются, уступая место постепенно распускающемуся в крови жару. Подойдя к лежанке, Милуш, вместо того, чтобы вернутся на свое прежнее место с краю, замирает, а после, нахмурившись, вклинивается между спящими. Заворочавшись Никола отодвигается к стенке, а он устраивается ближе к Игорю, притираясь телом к телу, утыкаясь в плечо и глубоко вдыхая запах осоки. Но чего-то все же не хватает — подхватив руку Николы, Милуш укладывает ее на свое бедро, и, наконец, блаженно выдохнув, прикрывает глаза, быстро погружая в дрему, призванную сберечь и накопить силы. Утром Никола просыпается от тихого копошения рядом, и того, что колени неприятно и непривычно упираются в стену. Поморщившись, он поворачивается, приподнимаясь на локте и замирая. В нос ударяет сладкий, сгустившийся запах липы, он видит, как Игорь нависает над замершим Милушем, скользя носом по шее. От его объятий и молчаливо-молящего взгляда Игорь и проснулся, обнаружив перемену в их привычном расположении на постели. На омеге была его метка, и сейчас заинтересованно поднявший голову внутренний зверь живо потянулся к сладко пахнущему, комкающему пальцами простынь Милушу. Никола же осторожно садится, пятясь спиной назад. Милуш пахнет упоительно, аромат липы кружит голову, а знакомый, усиливающийся в ответ запах осоки отзывается томительными мурашками, скатывающимися от самой макушки до пяток. «Я…ох…думал, это будет легче», — он прикусывает губу, ощущая, как что-то в груди тревожно ойкает, — «Надо было еще вчера поговорить про это… Но трав он так и не выпил, а значит, хочет остаться с ним…», — он шумно втягивает воздух, наблюдая за тем, как Милуш, облизнув пересохшие губы, робко укладывает ладонь на предплечье Игоря, неловко ерзает на постели, сбивая под собой простынь, — «Боги, как же он пахнет!». Николов взгляд мечется между двумя фигурами, живот стягивается тугим узлом, он пытается сдержать рвущуюся жадность, что еще пару дней назад рисовала в его воображении картины, что вот-вот должны были стать реальностью, да только вот не для него. Но, едва Никола силится подняться, как его останавливает вцепившееся в запястье рука. — Не уходи, — шепчет Милуш, одаривая влажным взглядом с поволокой и отстраняясь от альфы с видом почти что испуганным, — останься… пожалуйста! «Остаться…с ними?», — Никола замирает, ощущая, как по всему телу бегут щиплющие мурашки, — «Провести течку…вместе? Втроем?». Он переводит взгляд на Игоря. Инстинкты обостряются, волосы на затылке встают дыбом, все путается в причудливой смеси ароматов. Он хочет этого омегу, хочет этого альфу, их обоих вместе? Ждет ли разрешения от Игоря или пытается решиться на что-то сам, перейти границу, размышление о которой толком и не позволял себе? Меж столкнувшимися взглядами вспыхивают искры, отдающиеся по телу сладкой судорогой, и мягко усмехнувшись, Игорь приподнимается, протягивая руки к его лицу и притягивая к себе. — Оставайся, ему страшно без тебя, — шею обдает горячий шепот, а вытянувшиеся клыки выразительно надавливают на метку, порождая гряду мурашек вдоль позвоночника, — а меня на вас двоих хватит. — А-ага, — сглотнув в пересохшем горле, Никола оседает обратно на постель. Удовлетворенно улыбнувшись, Милуш отнимает руку от его запястья, на котором остается легкое покраснение от крепости хватки. Убедившись, что Никола действительно не собирается никуда уходить, он переводит взгляд на Игоря. Сознание уже размягченное, размытое расцветающим в крови желанием — очень давно Милуш не позволял своей течке разгораться в полную силу, и сейчас, в окружении родных запахов она накрыла поглощающей волной. Он хочет, даже жаждет, чтобы этот альфа коснулся его, и не тем самым целомудренным поцелуем в лоб, но одновременно боится этого. Оставшись в изголовье постели, Никола замерев наблюдает, как Игорь медленно наклоняется к лицу Милуша. Губы встречаются с губами, тихо застонав, омега разводит бедра в стороны, обхватывая прислоняющегося ближе альфу.