Единственные

Исправно принимаемые Милушем травы помогают лишь частично — в целом, мутит меньше, но родной запах крыжовника все равно продолжает вызывать гадкую, подначивающую силы тошноту. — Такое бывает, — пожимает плечами лекарь, когда они являются за помощью и разъяснением, — когда омеги одним родом живут, кровью близкие, это одно, а когда… — он заминается, коротко поморщившись, — Ты от Игоря носишь, и постоянный феромон чуждого омеги, что находится рядом, будет по природе вызывать отторжение. «Чуждого омеги», — мысленно вторит Никола, никак в лице не меняясь и не выдавая волну холода, окотившую с головы до ног. — Ну, может я каких еще трав попью? — с надежной вопрошает Милуш, сжимая ладонь Николы и исподволь ощущая не проговоренное сетование, витающее в воздухе от пожилого беты — мол, что думали, легко все будет? — Вредно беременному много трав, — вздыхает лекарь, переводя взгляд на второго омегу, — ты можешь подавляющие попить, чтобы запах меньше стал. Если альфа ваш не против того. «Да будто кто-то этого альфу будет спрашивать!», — с досадой думает Никола, молча кивая. В таком же молчании, в которое с каждой минутой пробирается подавленная неловкость, они выходят из лекарской избы. — Все будет хорошо, Милуш, — Никола ловит поволоку влаги в голубых глазах, — Я начну нужные травы пить, зверобоя побольше, и все наладится. «Зачем вообще такому омеге, как я, запах», — внутренне усмехается он, размыкая руки для тянущегося в объятие Милуша, — «Да и от течки толку мало...». — Ну чего ты? — вздыхает Никола, ощущая, как внутри поднимается легкое раздражение, в котором больше усталости, чем злости. — П-п-прости, — обхватив его шею, шепчет Милуш, преодолевая поднимающуюся тошноту и норовящие навернуться на глаза слезы, — прос-сти, мне так жаль, что все так! «Мало того, что я его огорчаю…», — думает он, рвано вбирая в грудь воздух, — «Что не могу обнять толком, приласкать… Так еще и ему из-за меня надо травы пить, а у него и так течка редко!» — Все, я успокаиваюсь, — шепчет Милуш, утирая глаза запястьем, — не плачу! «А то еще и из-за слез моих раздражится…проблема из-за меня, а я же и слезы собираюсь лить…», — думает он, сетуя на собственную слабость. — Вот и не плачь, — слабо улыбается Никола, чмокая кончик покрасневшего носа, — плакса. Кротко улыбнувшись, Милуш тянется к нему, легко касаясь уст и тут же отстраняясь, уже зная, что более близкое соприкосновение вызовет гадкую, мутящую нутро тошноту. Теперь только такими короткими прикосновениями и приходилось довольствоваться Николе, давя поднимающиеся попеременно злость и тоску. И, хотя со стороны казалось, что все хорошо и мирно в их доме, но нет-нет, да укалывало его грудь тревожное, сосущее чувство. — Красивая они пара, — вздыхали сидящие на лавке пожилые омеги, кося взгляд на альфу и омегу, и словно не замечая идущего подле третьего, — хороши друг с другом, ладные… — Да, и дитя ладное будет у них! «Да…красивая пара», — думает Никола, сжимая зубы и проходя мимо зевак с лицом ровным и непроницаемым. Он пытается бороться с поселившейся на сердце тяжестью, но та все равно норовит оплести тонкими, темными путами, колющими всякий раз, когда он видит нежный взгляд голубых глаз, направленный не в свою сторону; подмечает руки, ласково уложенные на округляющийся, подающийся вперед живот. В такие мгновения Николу захлестывает чужеродная неловкость, и он стремится найти повод сбежать, выйти из избы, вопреки ласковым увещеваниям разделить тот или иной момент вместе. То, к чему раньше он сам подталкивал пару, теперь грызет, царапает меж ребрами, оплетая горло ядовитой змеей. И чуткий Милуш это ощущает — едва ли проговоренная словами ревность повисает тут и там, и он стремится сгладить, да получалось не всегда — нет-нет, да и ловит он в родных глазах тяжелый отблеск. В одно из таких утр Милуш сидит на коленях альфы, прислонившись к широкой груди и млея от мягких поцелуев, рассыпающихся по лицу. Желанный запах осоки мягко обволакивает, поглаживающие спину ладони расслабляют, и хочется нежиться в объятии вечно. «Ох…так косу лень заплетать даже…», — он прикрывает глаза, потираясь щекой о плечо мужа, — «Но надо собираться уже…». Из блаженной неги вырывает хлопок двери, и, поймав на себе взгляд Николы, Милуш вздрагивает. — Ты рано убежал так, — торопливо и даже неловко поднявшись с колен альфы, вопрошает он, — хоть позавтракал? — Да, дела есть, — коротко бросает Никола, опускаясь на колени перед сундуком, — не переживай. — Ладно… — едва скрывая огорчение, отвечает Милуш. — Ты чего? — коротко хмурится Игорь, улавливая поднявшееся в нем волнение. — Ревнует он, — вздыхает Милуш, с тревогой провожая резко уходящего Николу взглядом, — И я еще с этой тошнотой до кучи…тяжело ему, а не скажет, не признается, только ощетинился, как ежик… Поэтому лучше нам… — он заминается, ощущая, как по груди расползается терпкое, тяжелое чувство. — Лучше нам что? — приподнимает бровь альфа, — Не миловаться на его глазах лишний раз? — Думаю, да… — вздыхает Милуш, прислоняясь к широкой груди. «Да, как-то проглядел я все это», — думает Игорь, поглаживая разметавшиеся по спине волосы, — «Не думал, что это трогает его вообще… А Милушу мой запах нужен, чтобы доносил хорошо… Да, дела! А ведь видел, что напряженный он, да все скидывал на то, что опасается, как Милуш беременность выносит…». В течение дня он покручивает в голове слова омеги, с досадой находя им то одно, то другое подтверждение. Он, привыкший к смурному, тяжелому характеру Николы, и не приметил за знакомыми колкостями и отстранением то самое грызущее грудь чувство. — Что ты чего, Николушка… — выведав момент и подкравшись к Николе со спины, ласково произносит он, смыкая руки на костлявой груди и прижимая омегу к себе, — Переживаешь, душа моя? — О чем мне переживать? — холодно, с раздражением отзывается омега. Игорь, не первый год живущий со своим мужем, тот тон знал — за ним, как за малой искрой, от всякого неосторожного слова мог разгореться костер еще большего раздражения, не гневливого и яростного, а холодного и отстраненного. Потому он молчит, вместо слов мягко поглаживая напряженные плечи, скользя носом по шее и окутывая омегу феромоном, говорящим ярче и крепче слов. — Так о чем мне переживать, а? — резко обернувшись, с нарастающим тоном вторит Никола, сверкая глазами. Оплетающий аромат свежей осоки ощущается приятно, но одновременно же хочется отторгнуть его, не позволить себе размягчиться. — О всяком переживать можно, — отзывается Игорь, обхватывая его лицо, — Только ты не переживай — ты мой любимый, мой омега, — он целует сначала одну щеку, потом другую, — и все твое при тебе! — и следующее касание уже ложится на губы. «Ага, как же», — внутренне хмыкает Никола, ощущая, как от этих слов поселившаяся под кожей тревога только растет, умножаясь вопреки ласкам, — «Все мое при мне… Надолго ли?». — Все нормально, — так же холодно отзывается Никола, ужом выскальзывая из обнимающих его рук. Все в муже теперь его раздражает, все цепляет, пуще чем бывало перед течкой. И, хотя он исправно принимает подавляющие травы, что через несколько седмиц полностью стирают его запах, легче не становится, скорее наоборот. Попытки Игоря проявить ласку раздражают, и всякое прикосновение к себе Никола отторгает. То же случается и с подаренным альфой гребнем — красивым, резным, украшенным заморским янтарем. — Хах, — хмыкает Никола, небрежно и пренебрежительно отбрасывая подарок в сторону, — для моих трех волосин такой гребень ни к чему. Пусть Милуш лучше заберет, ему подойдет больше. Милуш в тот момент же с растерянностью ощущает себя меж молотом и наковальней — то, что казалось ему точкой упрочнения их семьи, неумолимо норовит обернуться противоположным. — Никола, — следующим утром мягко выпроводив Игоря засветло из избы, Милуш ласково окликает омегу. — А? — Иди сюда, — ласково улыбается он, подхватывая тот самый новоподаренный гребень, — расчешу тебя. — И что, не стошнит тебя от меня? — хмыкает Никола, подходя ближе. «Хотя обнять его могу теперь…», — мрачно думает он, — «А он ко мне совсем не тянется…». — Нет, — ласково отзывается Милуш, потираясь носом о его шею, которая теперь едва ли пахла чем-то, и всякий проходящий скорее счел бы ее обладателя бетой, чем омегой. Окинув его взглядом с ног до головы, Никола, поджав губы, садится на лавку с видом таким, словно совершает великое одолжение. Во многом он, стремясь все реже бывать дома, сам стал причиной потери их привычных, ласковых обрядов, но Милуш с мягким упорством норовил восстановить их — вместе заплетать волосы, ходить в баню, разбираться с кухонными делами и выкраивать короткие минуты прогулок наедине. Расчесав волосы и заплетя косу, Милуш не торопится отстраниться, а укладывает ладони на жилистые плечи, мягко поглаживая и массируя. «Такой он…стал еще более колким и ядовитым», — с грустью думает омега, — «Как будто травы эти подавляющие плохо на него влияют…да, конечно плохо! На кого вообще хорошо…а все ради меня их пьет, бедный…». Обойдя омегу и уложив ладонь на его лицо, Милуш ласково целует, а после опускается рядом на пол, поглаживая острые колени. Улыбнувшись и потупив глаза, он забирается под подол рубахи, оглаживая икры, прислоняясь ближе. Никола, ощутив, как в паху укалывает теплом, окидывает омегу напряженным взглядом. Живот у Милуша растет быстро, еще слабо заметный под широкими, теперь не подпоясанными одеждами, но отчетливо прослеживающийся под тонкой и короткой домашней рубахой. — Скучаю по тебе, — тихо произносит омега, укладывая голову на колено, — Лето суетная пора, дел много, в одной избе живем, а почти не вижу тебя… «Пропадает где-то днями… Игорь на гуляние звал его, не пошел…», — с грустью думает Милуш. Огладив худые лодыжки, он прислоняется ближе, проскальзывая рукой вверх, к бедрам и паху. — Не надо, — резко прерывает его Никола, укладывая ладонь на плечо и отстраняя от себя. — Не хочешь? — растерянно переспрашивает Милуш, заправляя прядь волос за ухо. «Это он не хочет…», — поджав губы, думает Никола, поднимаясь с лавки, — «Так, заставляет себя!». — Просто не сейчас, — коротко бросает он, касаясь лба Милуша едва ощутимым поцелуем, — пойду я, дела есть, да и тебя Нурсул ждет. «Ну вот…», — с огорчением думает Милуш, ощущая, как грудь заполняет пульсирующий стыд, а к щекам приливает краска, — «Что-то не то сказал или сделал…или…». «Да что со мной такое», — выйдя на крыльцо, Никола растирает лицо ладонями, — «Веду себя… как ребенок ведь… Ребенок…будет ребенок, и Милушу до меня совсем дела не станется…» — тряхнув головой, он продолжает путь по двору, отпугивая служилых мрачным выражением лица, — «Весь в нем будет… Всегда когда младший рождается, так бывает…так будет…». Предстоящие перемены давили неумолимостью, и он с отчаянием силился найти в них место для себя, ощущая, что оно, вроде бы и никем не отбираемое, утекает сквозь пальцы. Пробегают дни, и они наконец переселяются в новую избу, занимая положенное Игорю по праву воеводы. — Надо будет найти хороший дуб, — почти что мечтательно протягивает альфа, когда, разложив добрую часть вещей, они садятся за обед, — И выточить маленькому колыбель. — Сам хочешь сделать? — поджимает губы Никола, что к столу не присоединился, а упрямо продолжал копаться в сундуках, — Попроси лучше Игната, он толковый плотник. — Да, он хороший плотник, — отзывается Игорь, отламывая ломать ароматного хлеба, — но я сам хочу выточить, первенец все-таки… «Да, первенец», — мысленно вторит Никола чувствуя давящий укол в груди. — Вот именно, первенец, — хлестко усмехается он, — и колыбель нужна добротная, а не абы какая! — Я был бы рад, если бы Игорь сделал, — мягко отзывается Милуш, переводя взгляд на альфу и ободряюще улыбаясь, — И от рук отца оберегом будет ведь… — Сделать-то он сделает, да все равно переделывать придется, ведь руки не из плеч, — фыркает Никола, обернувшись через плечо на смотрящую друг на друга пару, — Из тебя плотник, как из меня — первый омега на деревне. — То есть прекрасный? — Игорь шутливо приподнимает брови. — Отвратительный, — серьезно произносит Никола тоном таким, каким говорят с дитем, не понимающим простой сути вещей, — не майся дурью, сами мы с колыбелью разберемся и остальным приданным тоже. Делами лучше займись в гриднице — совсем своих распустил, шарятся почем зря по двору! Милуш с огорчением наблюдает, как блеск в карих глазах гаснет, и, ничего не сказав, Игорь коротко вздыхает. «Вот зачем он…обижает его попусту», — вздыхает Милуш, переводя на Николу взгляд, преисполненный мягкого огорчения. Никола этот взгляд ловит, ничуть от того не смягчаясь, напротив — раздражение множится, ширится в теле. Опасаясь вылить бурлящие чувства на омегу, он резко поднимается на ноги, выходя из избы во двор. — Кажется, пару вещей забыли, — бросает он, не оборачиваясь на сидящих, — скоро вернусь. «Хах, конечно, ему приятно было бы… Ему каждое слово и каждая улыбка его дурацкие по нраву!», — с раздражением думает Никола, проходясь по двору и мельком оглядываясь в поисках недочета, за который можно было бы отчитать младших служилых, — «Колыбель для первенца…». Быть может, он бы и выгулял свое раздражение, вернувшись к ночи домой в условно-приемлемом расположении духа, да альфа нашел его раньше сам. — Вот чего так себя ведешь, а? — вздыхает Игорь, подходя к стоящему у одного из дальних хлевов Николе, — я понимаю, непросто сейчас, но ведь ты и подступиться к себе не даешь! — А чего я такого сказал? — фыркает Никола, даже не поворачиваясь к мужу: «С чего он взял вообще, что мне непросто!», — правду сказал только лишь, и все. А непросто мне только от идей глупых, что суету добавляют! — Значит, царский терем строить могу, а колыбель своему ребенку сделать ума не хватит? — приподнимает бровь альфа. — Так ты там бревна таскаешь и пилишь, — отмахивается Никола, — а для колыбели не сила нужна, а руки из плеч! «Язва злобная», — вздыхает Игорь, подхватывая узкое запястье и притягивая к себе, — «Какую седмицу по мне топчется, да не насытится никак! Правда, что как перед течкой, да куда до нее, не пахнет даже теперь…» — Чего ты хочешь, зазноба, а? — шепчет он, касаясь холодной шеи горячими губами, — Что сделать для тебя, что твоему сердцу хочется? Ты скажи только… — Ничего я от тебя не хочу, — поджав губы, Никола стремясь отвернуться, — хочу, чтобы шею перестал мне слюнявить! «Ревнует… Да, видно, что ревнует, только кого к кому?», — с досадой думает Игорь, — «Едва ли меня… Как Милуш забеременел, с каждым днем все хуже становится, он ко мне тянется, а Николе видно то не по нраву… Хотя зимой в течку он совсем не против был на печи втроем лежать!» — Я ведь ради тебя замуж Милуша позвал, — тихо произносит он, вновь касаясь холодной кожи, — Только ради тебя. — Спасибо что напомнил, — шипит Никола, — пусти меня! — А если я не хочу тебя отпускать? — продолжает шептать Игорь на его ухо, не торопясь отпускать, удерживая крепко, но не болезненно. — Олух, если пускать не хочешь, — фыркает омега, дергая плечами, — если не хуже! — Олух, значит? — Да, — выпаливает Никола, ощущая, как раздражение внутри закручивается в тугую пружину: «Ради меня он Милуша замуж позвал, посмотрите-ка!», — какой вообще альфа будет лезть к омеге, который так к нему относится? Другой бы давно меня осадил, а ты все проглатываешь, — его губы расходятся в жесткой усмешке, — Даром что мужики над тобой посмеиваются! — И как так вышло, что ты за меня такого-рассякого замуж пошел? — протягивает Игорь, и в тоне его пробегают первые мрачные нотки. — Да будто ты не знаешь, зачем я за тебя замуж пошел, — злорадно подхватывает Никола, — не от любви уж точно! — А что тогда сейчас так бесишься? — хмыкает альфа, приподнимая бровь, — Не от того ли, что Милуш меня олухом не считает? «Ох, промолчать надо было», — мелькает в Игоревой голове, когда в ответ лицо Николы дергается, впрочем, тут же вновь замирая в отстраненно-холодном выражении. — Ум — не самое главное достоинство Милуша, — хмыкает он, пытаясь выдернуть свое плечо из-пол альфьих ладоней, — так что не обольщайся его чувствами! «Его и ревнует…», — резюмирует Игорь, давя рвущийся из груди вздох, — «Да раньше ведь не ревновал! Но и Милуш раньше ко мне так не тянулся… Но как он может не тянуться-то? Меченный, беременный… А Никола теперь ко мне не как к мужу, а к сопернику стал относится, ну курам же на смех!» — Никола… — он наклоняется ближе к омеге, — так и ты его чувствами ко мне не обольщайся, Милуш и тебя любит, — но эти слова едва ли находят отклик в лице напротив, — я же переживаю за тебя, за него, и мне тоже непросто… — Пфф, — громко фыркает Никола, показательно закатывая глаза: «В том-то и дело, что я не обманываюсь ни в чем!». — А на то, что я чувствую, тебе все равно что ли? — приподнимает бровь альфа. — Да, мне все равно! — сжав губы в тугую нить, цедит Никола, — до тебя мне вообще никакого дела нет и не было никогда, и ты это знаешь! — Дела никакого тебе нет до меня? — сощурившись, вторит Игорь. — Именно так, — почти рычит Никола уста в уста, — сдох бы — и слезы не проронил бы! Да пусти же ты меня наконец! И, не выдержав бурлящего внутри напряжения, он резко подается вперед, и, клацая зубами, болезненно кусает подбородок мужчины. Но того становиться мало — он кусает вновь, проходясь и по губам, мстительно и неистово. — Врешь ты, — шепчет Игорь, слизывая выступившую кровь, — Врешь Никола, себе врешь и мне врешь! — обхватив острое лицо, он вновь припадает к яростным устам, целуя. «Осадить его надо, значит», — думает он, ощущая, как жилистые руки смыкаются на его плечах, притягивая к себе и почти разрывая рубаху по швам, — «Значит, осажу, коли хочет!». Близости меж ними не было давно, и теперь все накопившееся взрывается, так, как от мимолетной щепки в знойный день разгорается пожар. Поцелуи Николы — колкие укусы, но прижимающий его себе альфа ощущает, как в живот упирается отвердевшее возбуждение, а руки, что с усилием царапают спину, едва ли отталкивают. Зарычав, Игорь подталкивает омегу к стене, задирая подол сарафана, оглаживая худые бедра. Устав от болезненности укусов, что теперь перетекли с губ на шею и плечи, он разворачивает Николу спиной к себе, и, перехватив запястья в одну руку, другой толкается меж повлажневших ягодиц. Никола же, извиваясь всем телом, подается навстречу растягивающим его пальцам, одновременно поворачивая голову назад и стремясь клацнуть зубами. Игорь отвечает ему выразительным укусом в шею, прямо в метку, прокалывая до выступающей крови и одновременно толкаясь в разгоряченное тело. От того Никола протяженно, громко стонет, царапая ногтями стену, норовя загнать занозу. Пик наслаждения накрывает их быстро, спустя всего десяток движений, но Игорь не отстраняется, наоборот, с глухим, гортанным стоном вжимается в разгоряченное тело пуще прежнего. «Повязал, сука», — с яростью думает Никола, ощущая, как узел проталкивается глубже в его тело, принося вспышку острого, расходящегося по всему телу удовольствия. Кожа горит, и сила, с которой альфа вжимает его в стену, желанна и отвратна одновременно. Ладонь Игоря скользит по члену от корня до головки, лаская, умножая искрящееся, растекающееся в крови наслаждение — острое, на грани невыносимого. — Я люблю тебя, — изнеможенно шепчет он, целуя взмокшую шею, лишенную сейчас родного запаха крыжовника, — Никола, я же так тебя люблю… и не важно мне, плодный ты или нет… Эти слова должны были принести утешение, но холодная, колкая тьма, что поселилась в сердце не может их принять, ощетиниваясь, ощущая скорее ядом, чем лекарством. Сцепив зубы, Никола зажмуривается, ощущая как по телу словно помимо воли духа прокатывается еще одна волна удовольствия, приносящая отторжения к плоти, столь легко возжелавшего ненавистного сейчас по мнению разума мужа. Еще несколько минут они проводят в сцепке, и только лишь ощутив, что хватка слабнет, Никола резко дернувшись, оборачивается к альфе лицом. — А я тебя — не люблю, и никогда не любил, и гребни твои, шубы, мне поперек горла, — выплёвывает он, морщась и ощущая, как груди болезненно сдавливает: «Да дела мне нет, плодный я или нет! Все равно вообще!», — Надо было тебе еще тогда спиться дать и никаких проблем не было бы, был бы свободный, жил бы, как хотел! Вылетевшее слово не воротить, да и в тот миг он того не желает, и даже вздрогнувшее лицо напротив не умаляет его пылкого, травящего изнутри гнева. Несколько долгих минут они смотрят друг другу в глаза, пока наконец Игорь, оправив штаны, не разворачивается, молча уходя прочь. Оставшись один, Никола яростно пинает тюк сена. «Да пошло оно все к лешему! Ненавижу!», — и отчего-то горло сдавливает, а челюсть наливается тяжестью, — «Ненавижу его вообще… Куда мне до него рядом с Милушем…и куда мне до Милуша рядом с ним…». Оставшись в хлеве, он стекает спиной по стене, обхватывая колени руками и пряча голову в сложенных локтях. — Помирились? — завидев альфу на пороге, с надеждой вопрошает Милуш, втянув воздух и ощутив витающий подле аромат крыжовника — сочный, насыщенный, в нем кислота отчетливо переплелась со сладостью. — Нет, — поджав губы, Игорь в досаде растирает лоб ладонью: «По-дурацки все получилось…и припомнил ведь… Может, зря я его взял, да сил не было, как выбесил, всю душу вынимает…». «Ох, видно, хуже все еще стало», — с грустью и тревогой думает Милуш, обнимая Игоря, и утешающей поглаживая по спине. И увы, он оказывается прав — придя домой к самой ночи, Никола почти что демонстративно игнорирует своего мужа, норовя вести себя так, словно в избе есть он, Милуш, и утварь, к части из которой второй омега почему-то обращается по имени. «Я всякую склоку от него терплю», — мрачно размышляет альфа, поворачиваясь спиной к Николе и обнимая Милуша, что с тревогой косится через его плечо на так же отвернувшегося Николу, — «То, что он наговорил — это уже слишком, пусть хоть малое сожаление выразит…». Утро едва ли приносит примирение — и как Милуш ни старается связать разговор меж троими, мягко подтолкнуть к примирению, ничего не ладится. Никола на Игоря и взгляда не бросает, отказываясь отвечать даже на прямо обращенную к себе реплику, и тот, досадливо нахмурившись, собирается быстрее обычного, одаривая прощальным поцелуем одного Милуша. Так же быстро торопится уйти и Никола. «Тоже мне…», — с раздражением думает он, ощущая, как в сердце плещется отвращающая, неудобная тревога, грызущая за ребрами, — «Ишь ты, извинений небось ждет! Ага, разбежался!». Какая-то часть его ощущает сожаление, и быть может даже, нечто похожее на вину, но признавать их он не готов даже сам для себя, отторгая всякую уязвимость и слабость, как и всякую потребность в сочувствии и понимании. — Никола, — поколебавшись, Милуш мягко окликает его, — ты… ты не совсем к Игорю справедлив. Он любит тебя очень, переживает тоже…волнуется за тебя, а ты... — он делает паузу, стремясь быть аккуратным в подборе слов. — Я сам разберусь, — цыкает Никола, поджимая губы. — Конечно, разберёшься… — покладистым, ласковым тоном отзывается Милуш: «Не в колыбели ведь дело…точнее не в ней самой, ох, как все сложно стало меж нами!», — но ведь… он не сделал ничего плохого, разве не так? — Да что ты вообще? — почти что скалится Никола, — Думаешь, я сам не знаю, как себя со своим мужем вести? — Но ведь… — Милуш делает паузу, — он же наш муж. «О да», — и эта реплика поднимает в Николе волну колкого раздражения, — «Наш муж… Переживает, что Игоречек расстраивается… Какая прелесть, какая сладость!». — Да, наш муж… — хмыкает Никола, опираясь обоими руками в стол и нависая над сидящим на лавке омегой, — а ты бы предпочел, чтобы был только твоим, верно? — Ч-то? — опешив, шепчет Милуш. — Хорошо было бы, останьтесь вы вдвоем? — продолжает напирать Никола, сощурившись, — Никого лишнего, и крыжовником никто бы не вонял… Не обижал почем зря твоего альфу, — взор его темнеет, наливаясь гневом. — Это не п-п-равда … — дрожащим голосом пытается возразить Милуш, ощущая эти реплики болезненными, несправедливыми оплеухами, — Никола, зачем ты так! — А разве нет? — усмехается омега, сам не замечая, как ногти болезненно впиваются в поверхность стола, — Будто бы ты не был бы рад быть для него единственным…чтобы только на тебя смотрел! — он едва замечает, как в голос проникают ядовитые, колкие ноты, — И расстраиваться тогда ему не из-за кого было бы… ты ведь не из тех омег, что поводы для расстройства дают! Повисает пауза, в которой лицо напротив вздрагивает, и все же, его обладатель не позволяет нахлынувшей растерянности и огорчению взять над собой контроль. — Я знаю, что я никогда не буду для него единственным, — тихо отзывается Милуш, и, сглотнув, протягивает свою руку к столу, пытаясь коснуться Николы, — мне это и не… — Какая жалость, да? — откровенно дразняще фыркает тот, выдирая свою руку из-под омежьей ладони. И это уже слишком для Милуша — прикусив дрожащую губу, он едва сдерживает налившуюся в глаза влагу. «Сейчас разреветься еще как обычно», — а нахлынувшая на Николу злость оказывается сильнее тревоги при виде надломившегося в огорчении лица. Повисает тяжелая, давящая на плечи пудовыми валунами пауза. — Послушай, ведь… ведь это ты хотел, чтобы я вышел за него замуж, — опустив глаза, произносит Милуш, сглатывая распирающий горло ком, — и я это сделал для… «О, ну конечно, и этот припомнит», — с яростью мелькает в Николовой голове, — «Это вообще Игоря была идея, не моя! Чего они меня крайним оба сделать пытаются теперь!» — Да, мне стоило лучше думать, — резко перебивает он, раздраженно отмахиваясь рукой. Милуш замирает, и набранный в грудь воздух теперь давит, растекаясь ядом вдоль ребер, впитываясь в сердце, и слова замирают на подрагивающих губах. — Ладно, забудь, что я сказал. Слез это все не стоит, — добавляет Никола, резким жестом потирая лоб, — Просто не лезь куда не надо, со своими отношениями с Игорем я сам разберусь! Оставаться наедине с Милушем невыносимо, видеть его слезы — еще невыносимей, и поэтому, резко развернувшись на каблуках, Никола с хлопком двери выходит из избы, забывая даже надеть на сарафан передник. «Да у него просто кишка тонка правду мне сказать, что он не любит меня, так отвлекался, а как хороший альфа рядом оказался — все! Только о нем и все думы», — с раздражением думает он, пиная валяющееся у крыльца полено, — «А у Игоря тем более… люб ему, конечно…просто не хочет, чтобы я переживал, сравнивал себя… А тут что сравнивай, что нет, любому, у кого есть глаза, все понятно!» Милуш, вздрогнув всем телом от хлопка двери, бессильно обмякает плечами. «Почему…почему он вообще так думает…», — закрыв лицо руками, он придушенно всхлипывает, ощущая, как грудь болезненно колет, — «Так думает о нас! Я…я же хотел как лучше…», — и с каждой секундой боль в груди ширится, ударяясь о ребра, протыкая сердце и спускаясь болезненным всполохом к животу, — «Почему он со мной так…как с соперником злостным… Я же совсем не…не хочу…отбирать у него Игоря… Никого не хочу ни у кого отбирать, я же…я же их обоих люблю…по-разному, может…но люблю, за что он так! Мы же с-с-семья!..», — не сдержавшись, он всхлипывает во весь голос, роняя голову на локти. Плечи его содрогаются с добрых полчаса, и каждый виток мысли, прокручивающий случившийся разговор, угнетает с новой силой. «Надо…надо успокоиться, нельзя так плакать мне», — уперевшись в поясницу рукой, Милуш наконец поднимается с лавки, — «Ох…». Живот неприятно, болезненно потягивает, и он укладывает на него подрагивающую руку. — Маленький… не переживай, — омега гладит живот, ощущая, как по щекам уже проторенными дорожками продолжают течь горячие слезы, — все в порядке… «Колыбель…не хочет, чтобы Игорь колыбель вытачивал, думал о маленьком. Это ведь все из-за ребенка…», — думает Милуш, вновь протяжно всхлипывая, — «Пока я не забеременел, все было хорошо… Но разве…если он меня любит, почему он…». Новый приступ слез сдавливает горло, но он стремится преодолеть его, делая несколько шагов к печи. «Ладно…надо поставить хлеб…», — протянув дрожащие руки к миске, неловким движением Милуш роняет ее, и с чмокающим звуком поднявшееся тесто разливается по полу. «Да что же…что же я за омега…», — с отчаянием думает он, опускаясь на колени, — «Все это из-за меня! Я… наверное я просто не имел права, не должен был…ох…». В итоге, на простое, знакомое дело, ему требуется куда больше времени, а хлеб все равно подгорает, и к обеду он несет его к альфе с видом понурым и угнетенным. — Ты чего? — с тревогой вопрошает Игорь, — Бледный такой…все хорошо? — Немного…немного повздорили с Николой, — блекло улыбнувшись, отвечает Милуш, — но ничего страшного, все хорошо! — Т-с-с, не плачь, — шепчет Игорь, с тревогой обхватывая опухшие, красные щеки, — не плачь только, Лушенька, — и на слипшиеся ресницы приходится ласковый поцелуй, — вон уже бледный какой! И, хотя Милуш твердо обещал себе держаться, не сеять своим огорчением еще больше раздора, грызущая боль сильнее. — Мне кажется…кажется, он не хочет этого ребенка, — едва слышно сипит он, поднимая к альфе глаза, полные отчаяния. — Да чего ты, — восклицает Игорь, — Конечно хочет! Прислонив к себе омегу, он крепко обнимает его, поглаживая по спине и шепча утешения. Так они стоят долгие минуты, пока наконец Милуш сам не отстраняется, понуро опуская глаза. «Вечером точно надо разобраться с этим всем», — хмурится Игорь, растирая виски руками и провожая взглядом медленно уходящего к господским избам омегу, — «Не дело… Я это все упустил, я!», — он подхватывает в руки молот, прокручивая рукоять, — «Проглядел…я альфа, я должен сделать так, чтобы им обоим было в довольстве и спокойствие…да только вот не пойму, слов Николе мало, дел тоже, неужто…» — лицо его мрачнеет, — «Пожалел обо всем... Обратно не воротишь, Милуш от меня никуда не денется уже!» А Николы тем временем и на дворе нет — выйдя из дома и окинув пространство вокруг помутневшим от злости взглядом, он сперва отправился в служилую избу. Но, обнаружив что порученное еще вчера дело не выполнено, сплюнул на пол, и, опасаясь разлиться еще большим гневом, торопливым шагом вышел прочь за ворота. Ноги несут его далеко, и остановится он едва ли может — проходит ближние поля, берег реки, идет вдоль кромки леса, то и дело беспорядочно срывая колосья и травы. «Хах! Конечно, все-то Милуш понимает, ни на что он не претендует! Сама кроткость, аж тошно, а!», — и ноздри его раздуваются от гнева, — «Тошно от них обоих!». Но с каждым шагом клубящееся внутри дым темных мыслей оседает, успокаиваясь, покрывая липким слоев досадливого, разочарованного сожаления. Наконец, остановившись, он ложится прямо в траву, щурясь от полуденного солнца. «Ох черт! Да что такое со мной…как будто дитем неразумным становлюсь… От себя тоже тошно!», — он морщится, растирая лицо руками, ощущая, как налившееся тяжестью горло давит, — «Ничего с собой не могу поделать, как вижу…все это, как им хорошо с друг другом, как полюбился, так и… Сам же все порчу, сам делаю так, что они действительно взашей меня погонят, словно этого и добиваюсь… Брызжу на них ядом…» — раскинув руки, он бездумно сминает траву, пачкая ладони зеленью, — «Игоря ведь специально довел, специально все самое больное задел… А Милуш…», — и при воспоминании о исказившемся в слезах лице сердце болезненно екает, так, что отдает куда-то под ребра, — «Его тоже обидел почем зря…виноват он что ли, что так красив, что может родить, а я нет… И что не может быть только моим… Не хочет» — он прикусывает губу, слизывая выступивший металлический привкус, — «Не хочет… А я ведь и сам это заварил… Игорь прав, и он прав, ради меня все это началось…», — с губ его слетает глубокий вздох, — «Да только как бы из-за меня и не закончилось…». С той же силой, с которой он выливал злость на своих возлюбленных, омега теперь страшится их ответного, страшится того, чего исподволь и ожидает, оправдывая представление о своей сути — остаться не у дел. «Я не подарок…конечно, я не подарок, я мало чем хорош…», — он слизывает кровь с губ, переворачиваясь на бок и прижимая колени к груди, — «Для омеги слишком колкий, страшный, грубый, бесплодный, а для альфы…хах, альфой мне не быть никогда! И правда, был бы бетой, хоть жениться бы мог сам, на ком хочу…если бы уговорить смог» — Никола широко усмехается, — «Ни то, ни се…ни туда ни сюда…». Прикрыв глаза, он давит поднимающейся в горле ком, что норовит подняться к глазам, пока пощипывающее солнце согревает его и без того пылающие щеки. Так он лежит неопределенное время, погружаясь в пространное состояние между дремой и плывущими по кругу мыслями. Затем, сев, Никола растирает гудящие виски руками: «Да, далеко ушел… И работу на дворе бросил, а эти олухи так и не досушили кувшины! Посуды и так не хватает, только успевай лепить!». Поднявшись на ноги, он отряхивает сарафан, оглядываясь. В горле неприятно першит от жажды, а лицо обещает покрыться волдырями — солнце он переносил плохо. Глубоко вздохнув, Никола начинает медленно брести в обратную сторону, то и дело останавливаясь и срывая расцветшие в полных красках весенние полевые цветы. «Занесло меня, ох, занесло… Дурной стал, и от этих подавляющих трав еще хуже, все цепляет, все раздражает… А может, сам по сути я такой, злобный, завистливый, не могу сердце полностью открыть, как они… Надо извиниться перед обоими», — думает он, с волнением подходя к городищу, — «Как-то…уладить это все», — сердце, поджавшееся в груди, отбивает ритм волнения и неуверенности, — «Они ведь простят меня?..» Но едва он переступает порог двора, как ловит на себе встревоженные взгляды. — Там Милуш… Милушу плохо стало, к лекарю отвели… — лопочет подошедший к нему омега, и то, как он отводит взгляд заставляет Николово сердце в миг оледенеть, упав к пяткам, — был вроде с нянями, а потом бледный, за живот схватился, глядим — а подол-то у него в крови! Руки невольно разжимаются, роняя собранные в поле цветы. Сначала он бросается к лекарской избе, но там никого нет. Переступив же порог своего дома, Никола видит лежащего на лежанке Милуша, а подле него — лекарь и Игорь, тихо переговаривающиеся друг с другом. Никола хочет броситься к ним, но ноги словно прирастают к полу, а альфа, переведя на него мрачный взгляд, поджимает губы, вновь обращаясь к своему собеседнику. В иной ситуации Никола бы услышал, о чем идет речь, но то ли говорящие специально понижают голос, то ли он слишком растерян, чтобы различить связные слова сквозь шум в голове. Наконец, лекарь проходит к выходу из избы, за ним идет и Игорь, подхватывая Николу за локоть и вытягивая за собой за порог и прикрывая дверь. Дождавшись, пока бета выйдет с их двора и отойдет на значительное расстояние, он поворачивается к мужу. — Да что тебе не хватает, а?! — взрывается альфа, — Прыгаем вокруг тебя оба, Никола то, Никола се, Никола расстроится, Милуш все время думает, может ли он меня лишний раз поцеловать, все на тебя косится! А ты как себя ведешь, а? — он встряхивает омегу за плечи, — Тебе дела нет словно до того, что я чувствую, что Милуш чувствует! Тебе позлорадствовать важнее было, ты что, Милуша не знаешь?! Что он от всякого слова плачет! А если он ребенка потеряет? Или ты этого и добиваешься?! «Я…я…», — а Никола лишь ловит воздух, как выброшенная на берег рыба. — Нет, — наконец выдавливает он из себя одними губами. — Очень надеюсь, — мрачно отзывается Игорь, отнимая ладони от плеч омеги, — постарайся думать, что говоришь ему! «Он… Никогда так… никогда со мной так…», — и вздохнув, Никола ощущает, как обычно всегда свежий и даже мягкий для него запах осоки накрывает тяжелой, придавливающей к земле горечью, — «Никогда не говорил со мной так…». — Он спит, и лекарь сказал, что будет спать долго. Не тревожь его, — добавляет Игорь. Проводив не обернувшегося на него альфу взглядом, Никола, оцепенев, замирает. «Он…он имел в виду, что я должен уйти теперь?», — он оборачивается на дверь, — «Я…я должен быть с ним!», — с отчаянием думает он, и, преодолев окоченение рук, входит в избу. Не чуя под собой ног, он подходит к лежанке, на которой лежит Милуш, укутанный одеялами, меж которых лежит одежда альфы, призванная успокоить родным запахом. Опустившись на колени, Никола скользит глазами по бледному лицу, и стук собственного сердца отбивается в ушах гулким набатом. А переведя взор в сторону, он замечает на полу скомканную юбку, в которую Милуш оделся с утра, теперь смятую и орошенную каплями крови. Никола не знает, сколько проходит времени, десяток минут, или несколько часов, но в какой-то момент белесые ресницы, затрепетав, раскрываются, и он встречается с мутным взглядом голубых глаз. — Как ты? — сглотнув в пересохшем горле, вопрошает Никола. — Нормально, — тихо отзывается омега, укладывая руку на живот, прикрытой тяжелым, совсем не летним одеялом, призванным согреть его от озноба, — лекарь сказал, что несмотря на кровь, ребенок скорее всего цел… да и крови немного было… Но надо будет поберечься немного, посмотреть… — Прости Милуш, — сипит Никола, ощущая, как его руки холодеют, — прости, любимый, я… я не хотел. — Я знаю, — едва слышно отзывается Милуш, — все хорошо. «Ничего не хорошо», — с нарастающим отчаянием думает Никола, — «Ничего! О, Боги!» В этот миг едва ли была вещь на свете, которую он не отдал бы, чтобы начать этот злополучный день заново. И хотя, в отличии от Игоря, Милуш не осыпал его проклятьями, самой коже Никола чувствовал, как меж ним и возлюбленным секунда за секундой нарастала стена — мнимая ли, реальная, но ощущаемая им с пугающей достоверностью. «О нет…нет-нет, что же я наделал!», — отчаяние захлестывает, он и тела своего не чувствует, горло сжимается, не дает сказать все то, что он должен, но едва ли в силах произнести. — Я…мне жаль, — спустя протяженную паузу выдавливает Никола из себя, сжимая бледную, ослабшую руку. — Знаешь…ты злишься на Игоря, но зря… он на меня никогда не будет смотреть так, как на тебя, — в конце концов произносит Милуш, прерывая молчание, повисшее на растянувшиеся в бесконечность минуты. — Неправда, — сипит Никола, едва выдавливая звуки из пересохшего горла. — Правда. Но это ничего, — обескровленные губы расходятся в слабой улыбке, — нет в том плохого… Антону я вроде и был названным, а все равно вторым… Просто я не знал, что альфа таким может быть…хорошим… И ведь… — он едва ощутимо сжимает ладонь омеги в ответ, — На Игоря злишься, а ведь на деле на меня… Что люб он мне стал…что тянусь к нему, как к альфе, что понравиться ему хочу…глупый. «Ты не глупый», — думает Никола, и эта мысль приносит еще один болезненный укол меж ребер. — Наверное, я мало старался… и тебе внимание уделить, мало любви давал… Увлекся Игорем… я понимаю, что ты жалеешь обо всем теперь, — продолжает Милуш, прикрывая глаза. А Никола знает, что он должен сказать: что он ничуть не жалеет; что он дурак, самонадеянный и эгоистичный; и что он лучше умрет, чем станет причиной еще одной Милушевой боли; что он любит, любит ужасно сильно; что нет ничего страшнее, чем ощущать, что вопреки вложенной в ладонь ладони он теряет самое ценное для себя во всем белом свете. Но ничего не выходит, он не может и слова вымолвить, онемевший и оледеневший. — Но быть может, ты все-таки сможешь полюбить этого ребенка, если он все же родится, — тихо добавляет в конце концов Милуш, — хотя бы немного… — Отдыхай, — невпопад шепчет Никола, прикусывая до крови губы, — отдыхай, родной…не думай… Едва кивнув, Милуш прикрывает глаза, а он, уронив голову на край лежанки, пытается сделать вдох. Собрав последние силы в кулак, Никола поправляет покрывало, целует ледяными губами холодный висок, и, убедившись, и только убедившись, что Милуш уснул, отстраняется, поднимаясь на ноги. «Они оба меня ненавидят», — оцепенело думает Никола, спускаясь со ступеней крыльца, не чуя под собой ног, — «Они оба… оба не хотят меня, больше точно не захотят, и я сделал все это сам!». Он проходит по двору совсем не много, прежде чем натыкается на стайку встревоженных омег. — Что?! Что смотришь? — оскаливается Никола, передернувшись лицом в выражении почти что безумном. — Ничего, — Федор, побледнев отступает на шаг назад, спотыкаясь об подол юбки. В действительности, никакой уж особенный взгляд на Николу он не бросал — не больше всех остальных, что так же смотрели с тревогой и любопытством. — Что, злорадствуешь, сука, — в два прыжка Никола настигает омегу, хватая за грудки и поваливая на землю, норовя ударить по лицу, — что я сам лучше тебя справился, да? — Отпусти, — Федор испуганно прикрывается руками, — Пусти!!! Пусти, я не сделал тебе ничего! Поднимается крик и суета, и только в три руки озверевшего Николу удается оттащить от бледного омеги. — Да уберите руки! — рычит он, сбрасывая со своих плеч ладони, пытающиеся удержать его от неистовства, — Нормально все! Не оглядываясь на тревожные взгляды, пробегающие по скучковавшейся толпе шепотки, Никола идет по двору, доходя до выхода из городища, по пути не замечая, как проходится и по собранному ранее букету. Ноги выносят его к высокому берегу реки, прямо подле того места, где совсем недавно он душил недруга своей семьи. Перед глазами все плывет, грудь горит, он расплывается между колотящимся телом и прыгающими, пульсирующими до боли в висках мыслями. «Зачем…зачем я вообще родился», — рвано глотая воздух, Никола смыкает зубы на ладони, падая на колени прямо на землю, — «Зачем все это…».